Наука о будущем

    Ошибкой Глена Скотта стал его отказ от прошлого. Он от него отрёкся. Отныне все его помыслы были посвящены туманному будущему, свободному от элементов трагедии. Цивилизационный прогресс отверг пророчества одержимых пифий, и дельфийский оракул молчал долгих шестнадцать веков. Люди перестали верить в искусство прорицателей и низвергли священный треножник, как позорный пережиток языческого культа; никогда с тех пор не встречались два орла над яйцеобразным Омфалом, заросшим вечнозелёным лавром. Некогда благородная профессия авгуров, благословенных глашатаев небожителей, превратилась в фарс, нерасторжимый с оскорбляющей изначальный ритуал улыбкой. Нынче гадали, в основном, на железнодорожных станциях да в подземных переходах, низведя благородный дар ауспиции до ловкой перетасовки засаленных карт. Но, воистину, человеческая фантазия не имеет границ; в попытке найти закономерности и связи жизненных ситуаций были придуманы новые, не менее поражающие своей изобретательностью способы. К хиромантии и гаруспиции прибавились апантомантия, ботаномантия, мело- мантия и даже баксомантия, обязанная своим существованием безвестному американцу. Полный список всех видов гадания мог бы заполнить thesaurus, объёмом с Библию, став очередным плеоназмом современных библиотек. Со временем такая книга, несомненно, будет составлена и под названием "Полная Антология Гаданий" займёт своё место на одной из полок возрождённой Александрийской библиотеки.
     Минул уже год, как Глен Скотт, преуспевающий работник лондонского HSBC банка встретился с Эммой Берг. Это была наиопаснейшая “любовь с первого взгляда” (если та- ковая вообще существует), во всяком случая так он считал. Именно за неспособностью объяснить свои чувства, Глен был уверен, что это и была та воплощённая в реальность мечта, которую он лелеял последние десять лет, в начале которых он испытал первую влюблённость. Но на этот раз всё казалось гораздо серьёзнее, и тридцатилетний рубеж, неумолимо приближающийся к Глену, привносил свои усугубляющие причины. 
     Эмма была очаровательна: молоденькая студентка экономического факультета стыдливо потупляла глаза за спиной отца, азартно обсуждавшего условия открытия счёта. - У вас неотразимый довод, - шутил Глен, вызывая хриплый смех господина Берга и яркий румянец на щеках дочери. Дальнейшие подробности изрядно утомили бы читателя, или же навели бы на мысль, что автор навязчиво предлагает свой modus operandi к всем молодым людям, собирающимся заводить многозначительные знакомства с противоположным полом. Роман не заставил себя ждать, и окрылённый Глен впервые за многие годы испытал учащённое сердцебиение и тепло женского прикосновения, разливавшегося по телу тысячами невидимых мурашек.
     С тех пор Глен открыл для себя принцип зодиакального круга с его “элементами” (четырьмя равносторонними треугольниками, каждый из которых объединяет знаки зодиака в четыре определённых стихии -  огня, воды, воздуха и земли). Космогония Платона и мета- физика Аристотеля обеспечили эллинистической астрологии статус почти божественной науки, а птолемеевы “Тетрабиблос” и “Альмагест” вместе с “Введением в науку звёздах Альбумазара” проложили ей дорогу сквозь века. Сложное философское представление об образе вселенной, запечатлённом в человеческой судьбе в момент рождения, многим показа-
лось слишком запутанным и метафизичным. Куда проще и доступнее в наше время обращаться к готовой продукции астрологической братии,- безличным гороскопам, добавившим к вселенской путанице языков и народов новое деление на зодиакальные созвездия, нанизанные на имеющую отношение к затмениям эклиптику. Вполне осознанно Глен уверовал в логическую мудрость астрологии и взял за правило ежедневно справляться в соответствующем отделе газеты о предстоящих перипетиях и вооружался расплывчатыми указаниями насчёт финансов, здоровья, деловых контактов и любви. Но именно его отношение к Эмме оказалось наиболее уязвимым перед непроизвольным расположением светил и планет, и цвет посланных ей во вторник гладиолусов зависел от эфемеридов воинственного Марса и любвеобильной Венеры. Вновь, не вдаваясь в подробности, можно заметить, что поход в кинотеатр, прогулка вдоль Темзы или выезд в живописный Саффолк, вдохновивший Констебла на поэзию реальной природы, также планировались Гленом в “благоприятные дни”, не омрачённые неудачным строением небесных схем. Но, учитывая, что подобные обстоятельства никоим образом не влияли на взаимное отношение двух влюблённых, у меня нет причин критически отзываться о них. На этом месте повествование могло зайти в тупик, представ в виде двоичной системы Герберта Куэйна, разветвляющейся и ведущей к различным историям.
     Спустя семь месяцев после первой встречи с Эммой руководство банка сочло необходи- мым послать Глена временным представителем в Сидней сроком на четыре месяца. Там, в пресном и по-деловому скучном офисе с видом на Hyde Park ему предстояло провести долгую треть года вдали от любимой женщины. Сперва он осторожно предложил ей поехать с ним, но получил жёсткий отказ, в котором Эмма ссылалась на престарелых родителей. Осмелев, вооружившись первым отказом, Глен предложил ей руку и сердце, что могло служить вернейшим залогом в предстоящей разлуке. Эмма на удивление быстро согласилась на женитьбу сразу по возвращению, и обещание, рождённое в ночи, смягчило боль расставания.
     Пребывание в Сиднее было довольно серым и не отмеченным яркими событиями. Глен страдал вдали от бездонного взгляда зелёных глаз, печальной улыбки, играющей в уголках губ, вдали от чарующей мелодии её нежного голоса, самой природой созданного для декламации предельной романтической тоски Байрона, скучал по дурманящему аромату её любимых гладиолусов, по вечерам, проведённым в сладком рукопожатии и вспоминал прикосновение её тела, гладкого подобно муслину. Как это странно ни звучит, Глен жил од-
ним лишь будущим. Это были “воспоминания из завтра”; он “вспоминал” встречу в аэропор-
ту, затяжной поцелуй, представлял себя в чёрной фрачной паре со стоячим воротничком крахмально белой рубашки, зажатом шёлковым галстуком-бабочкой. Эмма была в сатиновом свадебном платье с голубой отделкой, в струящейся фате, плавно ниспадавшей на плечи
и букетом пеонов в руках; воздух был пропитан изысканной смесью ароматов розы, флердо-
ранжа и мимозы. Пробуждаясь от воспоминаний, Глен писал письма в далёкий Лондон; он писал о своей любви, о надежде, внушённой приближающейся встречей, писал о предстоящей свадьбе, составлял списки гостей, рисовал эскизы виньеток для пригласительных (они были в виде знаков льва и девы, объединённых в замкнутый круг,- символ единства и совершенства). Будущее должно было настать.
     В аэропорту его никто не встречал, но у Глена было достаточно объяснений, способных объяснить самое невероятное: подобно утопающему, цепляющемуся за самую хрупкую трос -тинку, не выдерживающую свой собственный вес. Через пару часов Эмма с неузнаваемой чёрствостью откажется от своих слов, и будущее умрёт, развалится, грозясь завалить Глена своими обломками. – Но почему?- возопили небеса человеческими устами. И было ли хоть одно единственное объяснение, непреложное и незыблемое, в силах дать ответ, предотвра-
тить зарождающуюся в душе муку, мощными клешнями впивающуюся в плоть. – Но почему? – бормотал Глен, потерявший чувство времени и пространства, бормотал уже у себя в квартире, ставшей его последней темницей. С того дня самая прохладная лондонская ночь была мучительней пекла пустыни, и сквозь галлюцинации лихорадки Глен бредил. Сначала его душили слёзы, не перестававшие течь по впалым щёкам, он задыхался от жалости к себе, жалости, затуманившей рассудок. Возбуждённая мысль обратила Глена в Леандра и он захлебнулся в бушующих водах Геллеспонта. Но в этой истории отсутствовала Геро и некому было оплакивать юношу из Абидоса. Позже бессильная ярость вырывалась громкими проклятьями, слетавшими с потрескавшихся губ, поглощалась стенами, растворялась в небытие. Под конец он затих, и безмолвие одиночества объяло его. Он сдался и был в силах лишь молча ненавидеть вселенскую несправедливость, бесстыдно правящую в мире. Лишь Петрарка сумел, посвятив Лауре свыше трёхсот сонетов, составить величайшиё дневник любви, дневник, обязаный своим существованием личной трагедии поэта. Глен потерял способность к любви и открыл для себя беспричинный мир, в котором смерть представлялась исцелением больного, благоуханием лотоса, постижением скрытой истины. Последние слова развенчали миф о вечном чувстве, - Любовь есть слепота перед несовершенством. Через много лет в “Полную Антологию Гаданий” будет включена наука статистика, суицидальный отдел которой будет подтверждён очередным Гленом Скоттом.