Слава

Знаменитая писательница-романистка Соланж Вьёланс возвела  глаза к небу и, выдвинув вперед  нижнюю челюсть, произнесла фразу из последней главы своей предпоследней книги:
- Дорогой, я люблю тебя со всей силой моей обостренной женственности, - ее ноздри при этом нервно трепетали.
- Ах! Соло! – человек, валявшийся в ее ногах, покраснел.
И поскольку он не был романистом, то больше ничего не смог прибавить к этому, истинно мужскому, восклицанию, выражавшему его страсть.
Бедность словарного запаса придавала Жаку Бруйеду несомненное очарование. Его молчаливость работала на него, позволяя Соланж Вьёланс развлекаться, говоря за двоих.
- Ты! – воскликнула она, сжимая его голову своими руками, от которых веяло славой. – Понимаешь ли ты, что свидание в моем рабочем кабинете исполнено изысканной оригинальности? Ты находишься в самом сердце моей жизни, в глубине которого вибрирует мой гений; в тайном алькове, где живут мои романы. Они будут ревновать к тебе, милое чудовище!
И она поцеловала его за ухом, как героиня «Ароматной гибели», первого романа, принесшего ей славу.
- Ах! Соло! – снова воскликнул Бруйеду.
Она приложила свой тонкий пальчик к его губам и произнесла:
- Молчи, посланник рока! Я тебя постигла помимо твоих ожиданий! Когда ты говоришь, мне кажется, что мое сердце превращается в рот. Обними меня своими большими мужскими руками, сорви с меня покровы, укроти мой гнев, и я скажу тебе: «Спасибо,  что украл мою бдительность!».
- Ты уверена, что твой муж вернется только в конце недели? – спросил Бруйеду.
- Мой муж? У меня есть муж? – сказала Соланж. – Нет, потому что ты здесь! Нет, потому что я люблю тебя! Нет, потому что мы счастливы!
- Он уехал поездом в семь часов семнадцать минут, не так ли?
- Может быть! Я не знаю. Не спрашивай меня ни о чем! Не напоминай мне о существовании расписаний, маршрутов, расчетов, налогов и уличных переходов!
- Как ты хорошо говоришь, Соло, и как я восхищаюсь тобой! Ты точно сказала ему, что воспользуешься его отсутствием, чтобы поработать над своим новым романом?
- Мой новый роман - это ты, черное солнце, сумерки, побег, крыло бабочки, луч и слеза.
- Ах! Соло! Я очарован! – простонал Бруйеду.
Он восторженно смотрел на эту высокую белокурую красавицу, мясистое лицо которой светилось в полумраке комнаты, словно лампа. Вот уже полгода как длилась его связь с ней, женой его шефа, но Жак Бруйеду до сих пор удивлялся, как ему повезло. Он знал, что не вышел ростом, черняв и холост, но он никогда не мог даже предположить, что столь заурядных качеств может быть достаточно, чтобы завоевать сердце великой Соланж Вьёланс, имя и фотографии которой то и дело мелькали на страницах газет. Однако дело устроилось очень просто к дате выхода в печати статьи Соланж «Феминизм и развитие торговых отношений с Северной Африкой». Шеф устроил по этому поводу банкет. И он, важный Леон Вьёланс, директор предприятия «Измерительные приборы от Минюс», пригласил его, своего секретаришку Бруйеду, на этот праздник, где он не смог устоять перед чарами роскошной романистки. Не прошло и трех дней, как мечты Бруйеду обрели жизнь, и вот уже полгода эта жизнь превосходила все самые смелые его мечты.
Известие о том, что супруг уезжает на конгресс в Брюссель, оказалось приятной неожиданностью для Соланж.
- Наконец, - сказала она, - мы сможем полностью отдаться нашей страсти в обстановке, достойной ее и нас.
Она отпустила слуг. После первых поцелуев и первых отрывистых фраз она увлекла Бруйеду в свой будуар, отделанный в китайском стиле лакированным ореховым деревом и источавший пьянящие ароматы, в котором был изысканно сервирован легкий ужин.
- Точь-в-точь как в «Драгоценной плоти»! – воскликнул Бруйеду, следуя за ней в будуар.
Он обнял ее перед цветником из креветок и долек задумчивых помидор.
- Мужчина! Злодей! Изувеченный боец в благословенных доспехах, - ворковала Соланж.
- Соло! Соло! – восклицал Бруйеду. - Я не голоден…
- Извольте молчать и соблюдать приличия, пастух небесных стад!
- Соло! Соло!
- Извольте развернуть эту салфетку и взять эту вилку, и забудьте про любовь! Ах! Какой праздник! Какой праздник! От счастья я хочу порхать, словно бабочка! Я хочу…
Она осеклась и застыла на месте, открыв рот и, бледнея, тревожно смотрела на дверь: в квартиру вошел ее муж и тяжелой размеренной походкой хозяина приближался к спальне. Все поплыло у нее перед глазами в наэлектризованной тишине, и воздух, казалось, искрился от электрических разрядов. Наконец, дверь открылась, и перед любовниками предстал, тяжелый, словно шкаф, Леон Вьёланс. На его дряблом мертвенно-бледном лице различались: вытянутый донельзя нос, отвислые щеки, рыжие усы, под которыми страшный до великолепия рот издавал пыхтящие звуки. Он поднял руку со сжатыми в кулак пальцами и уронил ее на бедро, как сверток с мясными отходами:
- Что вы здесь делаете? – спросил он.
- Леон, - пробормотала Соланж и подумала: «Сцена из «Мужской мести».
- Что вы здесь делаете, Бруйеду? – повторил Леон Вьёланс, гневно возвысив голос.
Бруйеду, бледный и поникший, зашевелил губами, пытаясь издать звук. Конец этого приключения представлялся ему ужасным: поломанные стулья, разбитая посуда, пощечины; его репутация подмочена, Соланж лишается всего и навсегда. Не говоря уже о том, что ему грозила дуэль с самим Вьёлансом. Этот человек был способен на все. Бруйеду, обезумев от страха, вопросительно посмотрел на свою подругу, и увидел, что Соланж растеряна не меньше его. Она стояла с опущенной головой, потухшим взором, и, казалось, погрузилась в глубокое размышление.
- Ну же! Отвечайте! – взвизгнул Вьёланс.
Соланж вздрогнула. Через несколько секунд будет поздно! Но что ответить? Тщетно она призывала на помощь свое богатую писательскую фантазию; ее героини, от баронессы Д’Андиньи до малышки Сьюзи Амбруаз, от утонченной Элиан Болли до вспыльчивой Нана де Гратада – все до одной проигнорировали ее призыв. Это смешно, в конце концов! Она, Соланд Вьёланс, которая в своих романах спасла стольких героев от пошлости семейных сцен, одурачила стольких ревнивых мужей, вновь соединила столько разошедшихся пар – возможно ли было, чтобы она ничего не могла сказать для своего спасения, в свою защиту? На это мы бы ответили, что весь свой ум она вложила в свои книги, ничего не оставив для житейского употребления. Бруйеду глупо теребил пуговицы на манжетах. Важный Леон равномерно надувался, как баллон с синюшной пленкой. Через секунду раздастся взрыв, это точно. Чтобы выиграть время, она забормотала:
- Ты… ты, значит, не уехал в Брюссель?..
Как раз этого-то и не следовало говорить. Бруйеду сморщился. Важный Вьёланс странно ухмыльнулся и проревел:
- Я не даю отчетов, а требую их от других. В контору пришла телеграмма… Контрприказ… Но что здесь делает он?
- Ну, это очень просто, - промолвил Бруйеду.
- Да, очень просто, - сказала Соланж.
- Вы так считаете? – прорычал Вьёланс. – Что он делает здесь, в моем доме, перед этим накрытым столом с моей полуодетой женой?
- Так вот, - снова заговорила Соланж. – Господин Бруйеду пришел… и именно потому что он пришел… Я со своей стороны…
Вьёланс нахмурился так сильно, что у основания носа образовался пучок из бровей. Его глаза побелели и сделались круглыми, как шары, рот искривился, он сжал кулаки:
- Что ты себе воображаешь, Леон?!- воскликнула Соланж. – Будь осторожен: есть такие подозрения, которые могут задеть женскую гордость. Есть предел половодью супружеской ревности. Я требую к себе хотя бы минимального уважения и адекватного понимания. Господин Бруйеду пришел ко мне, это так…
- Рад, что ты это признаешь…
- Он пришел ко мне, потому что… потому что…
- Да, почему? – спросил Вьёланс.
- Ну, это – щекотливое дело…
- Я не понимаю, какое дело может связывать тебя с моим личным секретарем?
- Дело… Дело…
Бруйду сильно вспотел. Раскрасневшаяся, растрепанная Соланж готова была разразиться рыданиями. А Вьёланс, скрипя зубами, раздувался от ругательств:
- Мерзавцы, негодники…
- Дело… Я не должна бы тебе говорить… Он просил меня не говорить тебе…
Вдруг на взволнованном лице Соланж засияла ангельская улыбка. Она сделала глубокий вдох и сказала ласковым голосом:
- Ты хочешь знать правду? Так вот! Мой бедный Бруйеду, я вынуждена открыть ему наш маленький секрет…
У Бруйеду ёкнуло сердце.
- А? – невыразительно переспросил он.
- Да, - сказала Соланж. – Бруйеду пришел ко мне, потому что он написал роман и прежде чем отдать его в издательство, хотел бы получить мою рецензию.
- Что? – прошептал ошеломленный Бруйеду.
- Что это ты мне тут плетешь? – сказал Вьёланс.
- Ничего, кроме правды, милый.
Вьёланс попеременно смотрел то на свою жену, то на своего секретаря, то на носки своих ботинок. Неожиданно он расхохотался.
- Вот тебе на! Черт возьми!
- Здесь нет ничего смешного, - сказала Соланж. – Роман Бруйеду заслуживает внимания, но наш молодой автор скромен, как девушка. С великим трудом мне удалось уговорить его дать мне почитать рукопись. Он не хочет, чтобы ты подумал, будто он пренебрегает своей работой секретаря в угоду занятиям литературой.
- Что за вздор! – воскликнул Вьёланс. – Я же образованный человек, а не какой-то там мужлан.
- Именно это я ему и говорила, душа моя. Но, кажется, это не придало ему уверенности. Он просил меня держать в тайне наш маленький творческий союз. Вот я и решила воспользоваться твоим отсутствием, чтобы неспеша обсудить его книгу.
Леон Вьёланс дал себя успокоить этими словами. После того, как подозрения развеялись, он пришел в хорошее расположение духа и подумал, что жизнь прекрасна. Лицо его приобрело обычный розовый цвет, взгляд прояснился. Дружески похлопывая по плечу своего секретаря, он сказал:
- Ну и скрытник! Так значит и вы тоже, и вы ударились в литературу? Что за болезнь! Бруйеду – романист! Бруейду – романист! Извините, но я не могу к этому привыкнуть!
- Я тоже, господин Вьёланс, - сказал Бруйду.
Вьёланс рассмеялся искренним звонким смехом, от которого его лицо раздвинулось до ушей:
- Шутник! Это пример моей жены вскружил вам голову!
- Гм… да… да, - сказал Бруйеду.
- Тогда она в ответе за вас и она правильно сделала, что пригласила вас на ужин и пообещала замолвить словечко перед издателями. Но скажите, дружочек, у этого романа есть название?
- Название? – переспросил Бруйеду, дрожа всем телом.
- Да, - сказал Вьёланс.
- Роман называется «Жаркий рот», - мгновенно сориентировалась Соланж.
- Жаркий рот? Но это фривольно, дорогая! – ухмыльнулся Вьёланс. Жаркий рот! Ах, проказник! Буду рад почитать его. Он согреет меня зимними вечерами. Напомнит о моей молодости. Жаркий рот!..
Бруйеду вымученно улыбнулся.
- А каков сюжет? – спросил Вьёланс.
- Он, - сказал Бруйеду, - этот сюжет, очень прост… Речь идет о мужчине и женщине.
- Которые любят друг друга? – спросил Вьёланс.
- Да!
- Но это чертовски оригинально, дружочек!
- То есть нет… Они не любят друг друга… Вернее, сначала они не знают, что любят друг друга, в то время как любят, потом они, полагая, что любят, больше не любят, и, наконец, полагая, что разлюбили, они любят…
- Какая простота!
- Не мучай бедного юношу, Леон, - сказала Соланж. – Он робеет. Начинающий автор всегда покрыт пушком целомудрия и поэтому испытывает отвращение ко всему определенному, он охвачен девственным страхом… Он не испорчен ничьим влиянием, он также хрупок, также свеж, как, я бы сказала, снежная конфета!
- Ну что ж! – воскликнул Вьёланс. – Я надеюсь, что эта снежная конфета будет так любезна, что отужинает с нами сегодня, и мы выпьем за здоровье ее книжки! Поставь еще один прибор, Соланж.
За столом Вьёланс пребывал в отвратительно хорошем настроении. Он подшучивал над непристойным характером вдохновения Бруйду, упрекал его за увлечение литературным ремеслом и предсказывал, что он вскоре станет членом Французской Академии. На все колкости шефа Бруйеду отвечал непроницаемым лицом сомнамбулы. Он окаменел от волнения и не мог больше ни думать, ни разговаривать, ни орудовать вилкой, и, поскольку его страдание было очевидным, Соланж время от времени бросала на него взгляд, полный жалости. Поднимаясь из-за стола, она скороговоркой прошептала:
- Завтра после работы я жду тебя в баре «Зеленый абрикос».

* * *
Бар «Зеленый абрикос» походил на роскошный чулан, стены которого были покрашены в оранжевый цвет, а пол выложен доской из каштанового дерева. То и дело на столики приземлялись лампы, но свет их мерк в сверкающих струях шампанского, которое лилось рекой. Столики разделялись перегородками, и посетители могли в полном уединении предаваться своим мечтам, слушая проникновенную музыку, которая к тому же проникала к ним из-за стен в смягченном приглушенном виде. В самой глубине киоска, украшенного флажками, литровыми бутылями разнообразных напитков и фотографиями, бармен смешивал коктейли, походившие на расплавленный металл.
Посетителями «Зеленого абрикоса» были тайные любовники, женщины, мечтающие выйти замуж, или, наоборот, уставшие от брака, богемная молодежь, зрелые развратные дамы и пожилые господа, страдающие атаксией. Эта маленькая компания источала смешанный аромат любви и любезного обмана. Из-под густой венецианской вуали, скрывавшей ее от любопытных глаз, Соланж Вьёланс горячо возражала своему любовнику:
- Дорогой, он нам поверил. Но он хочет прочитать твою книгу. Я сказала ему, что «Жаркий рот» - уже в печати в издательстве «Пасьё», и что он выйдет в свет самое большее через два месяца.
- Но роман не написан, любимая!
- Это так. Значит, нужно, чтобы ты его написал!
- Я? – простонал Бруйеду. – Я и деловое письмо-то с трудом составляю, а ты хочешь…
Лицо Соланж словно окаменело.
- Ты меня любишь? – спросила она.
- Да.
- Тогда ты должен написать.
- Что написать?
- «Жаркий рот».
- Но меня засмеют.
- Я тебе помогу!
- Но каково название!
- Оно продиктовано обстоятельствами.
- Но два месяца!
- Это подхлестнет нашу фантазию!
Лицо Бруйеду уныло бледнело над коктейлем из лепестков розы. Он покачал головой и заканючил:
- Какая грязная история! Только этого мне не хватало! Ну и работенка!
Соланж посмотрела ему прямо в глаза своим жестким и требовательным взглядом.
- Бедняга, - сказала она. – Так я спасаю тебя от позора, сохраняю нашу связь и отвожу от нас любое подозрение; я нашла замечательный способ; я подвергла свою выдумку риску погибнуть под обстрелом каверзных вопросов; она выстояла, и все, что ты можешь сказать мне в благодарность, это – «Ну и работенка!» и «Только этого мне не хватало!». Что бы ты делал, если бы я не придумала сделать тебя романистом?
Бруйеду опустил голову:
- Пусть так, - сказал он, - но все же… Я никогда не писал романов, я…
Взгляд романистки смягчился и сделался божественно нежным.
- Понятно, - сказала она, - что наше ремесло не осваивается за один день, и что ворону не спеть, как соловей. Но любовь – великий волшебник. Это название – мой вызов тупой ревности Леона. Вот что меня вдохновляет. Вот что пробуждает к жизни моих героев. Я уже вижу эти пляжи, где они встречаются, я уже слышу потрескиванье в телефонной трубке во время их разговоров. Я вижу, я вижу… Ах! Какое счастье! Я напишу эту книгу. А, вернее, мы вместе напишем ее. Ты ее подпишешь, и наше счастье будет спасено, дорогой Жак! Возьми лист бумаги. Вдохновенье постучалось в мое ликующее сердце. Пиши: «Прохладным весенним днем барон Де Ля Улет…».
Жак Бруйеду время от времени отваживался подать идею, бросить слово, член предложения – и все это тотчас же включалось в основной текст.
- Любовь тебя вдохновляет, - говорила Соланж. – Я вижу, как искрится твоя голова.
Плодотворность этого сотрудничества превзошла все ожидания. Каждый день Соланж и ее любовник, встречаясь в «Зеленом абрикосе», прибавляли по главе к выдуманной книге, и каждый день они сожалели о том, что лишь теперь смогли оценить всю приятность такого времяпрепровождения.
Через месяц книга была закончена. Через два месяца она была опубликована издательством «Пасьё» за авторством Бруйеду и с предисловием Соланж.
«Я открыла это молодое дарование», - говорилось в предисловии. Роман был напечатан на роскошной бумаге, и один экземпляр Бруйеду подписал важному Вьёлансу, который затем признался своей жене:
- Подумать только, а ведь я решил было, что это – неудачная выдумка, и Бруйеду – такой же писатель, как я!
- Если бы мужчины не были ревнивы, женщины бы не были красивы! – сказала Соланж.
Вьёланс покрыл поцелуями уши и щеки супруги и в доказательство своей любви, купил ей брошь из драгоценных камней с изображением Купидона.

* * *
Тревоги Бруйеду однако не закончились. Втянутый помимо воли в эту авантюру, он боялся нападок со стороны прессы. С ужасом представлял он себе многочисленные статьи, в которых незнакомые люди, ополчившись против него, жонглируют его именем, обнажают его, бьют, жгут, потрошат и мертвого бросают на дно своих хроник.
У него было такое чувство, будто в его личной жизни образовалась огромная брешь, из-за которой теперь обществу стали известны его тайны, мании, пороки, ошибки во французском языке…Он чувствовал себя, как полураздетая девушка, подвязки и родинки которой вдруг оказались на виду. Он не принадлежал больше самому себе. Он сделался всеобщим. Он «пошел по рукам». Соланж изо всех сил старалась унять эту мужскую, непостижимую для ее женского ума, стыдливость, рисуя перед ним радужные перспективы, которые открывает слава и приобретаемые благодаря ей знакомства со светскими людьми. Но он только повторял «Проституция в каждой странице!».
По первым же статьям, исполненным пафоса, стало понятно, что роман провалился. Критики все до одного, от литературных жрецов до газетных писак, как будто сговорились вести кампанию против Бруйеду. Ото всюду доносились лишь тревожные и негодующие возгласы: «Безвкусица и халтура…», «Автор не в своем уме…», «Стиль сумасшедшего кондитера…», «Герои словно сколочены из фанеры…». Кое-кто даже договорился до «рвоты в розовом масле!», но это уже было чересчур.
Бедняга Бруйеду принимал все эти оскорбления безответно. Каждый день почтальон приносил ему новый урожай насмешек и анафем. Он ни на что не претендовал. Он вообще не хотел писать эту книгу. Он не собирался бросать вызов этим горлопанам. Почему они нападают на него? Почему они осыпают его насмешками? Почему они делают его несчастным? По ночам он плакал, кусая подушку. Он даже вынужден был в течение нескольких дней не выходить на работу из-за приступа печени.
Как только он вошел в контору, коллеги обступили его с выражением притворного сочувствия на лицах: «Старина, - говорил один, - я прочел очередной разнос твоей книжки. Он великолепен, но как все же люди бывают злы!». «Когда же они оставят тебя в покое? - вторил ему другой. – Только о тебе и пишут, но в каких выражениях! Говоря по правде, тебе следовало бы взять псевдоним».
Но важный Вьёланс своим коварным сочувствием и двусмысленным негодованием больше всех действовал Бруйеду на нервы. Казалось, что он чрезвычайно доволен провалом своего секретаря. Он радовался от всего сердца, как кот – блюдцу молока. Каждое утро, приходя в контору, он окидывал свою жертву взглядом голодного хищника. Затем, подойдя к Бруйеду, он хлопал его по плечу и с отеческой заботой спрашивал о его здоровье и здоровье его бедных родителей. Бруйеду, измученный этим вступлением, ждал того момента, когда Вьёланс начнет терзать его разговорами о книге. В конце концов, Вьёланс со вздохом милосердия вынимал из кармана смятую газету и торжественно кидал ее на стол:
- Вот, - произносил он деланно безразличным голосом, - прочтите статью на последней странице. - И со знанием дела добавлял:
- Это – позор.
Бруйеду разворачивал газету и, читая статью, чувствовал, что Вьёланс неотрывно смотрит на него, желая оценить эффект, произведенный ее содержанием.
Впрочем, Вьёланс толком и не знал, почему он радуется: повод был слишком незначителен. Однако у него было чувство, что он взял реванш над своим секретарем, хотя ему не в чем было упрекнуть этого скромного парня. Он наслаждался чувством победы, но они никогда и ни при каких обстоятельствах не были соперниками. Понимая всю нелепость происходящего, он, тем не менее, не переставал радоваться.
Поначалу Соланж пыталась образумить мужа, говоря, что мнение прессы имеет лишь относительное значение, и что величайшие произведения французской литературы, будучи впервые опубликованными, подвергались не менее резкой критике. Но Вьёланс ничего не хотел слышать, и Соланж мало-помалу приняла точку зрения супруга. Несомненно, что мелкий служащий Бруйеду никогда и не претендовал на звание романиста, а сочинителем и редактором его книги, по большей части, выступала Соланж, и, конечно же, литературный провал ни в коей мере не умалял  любовных качеств этого парня, но в то же время Бруйеду потерял в ее глазах прежнюю лучезарность и превратился в обруганного, злого, мелкотравчатого писаку. Женщина-писательница с полным правом может иметь поклонника, далекого от литературы, но только не поклонника – плохого писателя. Соланж начала испытывать смешанное чувство жалости и презрения к своему любовнику, ставшему теперь ее коллегой.  Ей казалось, что его позор умаляет и ее славу. Она стыдилась его. Да что там говорить: она стоила большего!
Однажды некий парижский обозреватель с удивлением констатировал, что великая Соланж Вьёланс снизошла до того, что написала предисловие к книжке этого ничтожества Бруйеду. Соланж было нанесено личное оскорбление. Назначив Бруйеду свидание в «Зеленом абрикосе», она пришла на него с опозданием и была непохожа сама на себя: искаженное лицо, невидящий взор.
- На, читай! – проговорила она дрожащим голосом. Бруйеду пробежал глазами статью и, опустив голову, пробормотал:
- Что ты хочешь от меня?
- Ответ только один! – прошипела Соланж. – По твоей вине нападают на меня, ищут со мной ссоры, выводят меня из равновесия, донимают на досуге, и ты не испытываешь ни малейшего негодования?
- Тебе просто не нужно было писать предисловие к моей книге.
- Прекрасно! Да без моего предисловия ни один издатель ее бы не принял.
- Ну что ж! Моя книжка не вышла бы в свет, и тем лучше, я полагаю.
Соланж звонко хлопнула в ладоши:
- Великолепно! А мой муж? Что бы сказал мой муж, не будь твоя книга опубликована? Я согласилась оказать содействие этому чудовищу, чтобы сберечь наш союз, чтобы тебя не отняли у меня, а ты в благодарность за это гнусно принижаешь значение моей жертвы! Ах, мужчины! Как вы фатально непоследовательны! Ваш эгоизм не знает предела! Если б я знала…
- Если бы ты знала?
- Нет… Ничего, - сказала Соланж, гневно проглотив слюну. – Я пришла сюда не затем, чтобы стыдить тебя, а для того, чтобы выработать план дальнейших действий.
- Опять! – простонал Бруйеду.
- Да! – воскликнула Соланж. – Не смей даже думать, что я позволю глумиться над моим любовником, над моей любовью и над моей славой. Я заткну этих друзей! Я взяла на себя ответственность за твой дебют. Первый тайм ты проиграл. Нужно выиграть следующий…
Бруйеду сощурился и тихо спросил:
- Что ты имеешь в виду, любимая?
- Нужно написать другую книгу, произведение искусства, шедевр и так заткнуть глотки нашим мучителям…
- Другую книгу?
- Да, - сказала Соланж, - и эту книгу ты напишешь сам.
- Но я не сумею, - сказал Бруеду чуть не плача.
- Или ты напишешь новую книгу, или я навсегда исчезну из сферы твоего чувства – выбирай, - сказала Соланж.
Бруйеду выбрал первое.



***

Тридцать семь дней Бруйеду придумывал новый сюжет. На тридцать восьмой день он пришел к выводу, что разумнее всего написать роман без сюжета, и яростно принялся за работу. Произведение обещало быть странным и захватывающим. Бруйеду писал обо всем, что приходило ему в голову, пренебрегая логикой и самыми элементарными синтаксическими правилами. Он невозмутимо делал орфографические ошибки и нарушал правила пунктуации. Он тщательно анализировал одну за другой мысли беговой лошади и ослабевшего микроба. Он создавал героев, которые умирали через десять страниц, и героинь, которые меняли имена и цвет кожи сообразно обстоятельствам. Он описывал содержимое ночного горшка в поэтических выражениях и языком ассенизатора – юную провинциалку, рвущую сирень для своей матери. Время от времени повествование прерывалось объявлением о лекарственном препарате или припевом какой-нибудь песни, или коммерческим письмом, или похотливым оскорблением в адрес общества, или уравнением с двенадцатью неизвестными. Все вместе выглядело абсурдно, буйно, но чрезвычайно ново и весьма своеобразно.
Бруейду сразу печатал текст на машинке. Им овладело вдохновение, но когда он вспоминал, каких усилий стоило ему написание даже простого отчета, то эта, неожиданно пробудившаяся в нем, словоохотливость пугала его. Он считал ее прямо-таки дьявольской. Иногда по ночам в его ушах звучали слова. Тихо шелестели над ним листвой наречия. В их тени источали свой едкий запах прилагательные. Спелыми плодами падали прямо ему в рот существительные. Мир стал для него лишь композицией слов, точек и запятых. Бруйеду просыпался весь в поту, бежал к пишущей машинке и черными буквами по белой бумаге печатал свои фантасмагории. Стуча по клавишам, он бормотал:
- Соло! Соло! Ты сделала из меня другого человека!
Сложнее всего было придумать для этого романа-реки конец. Не будучи ведомым никакой интригой, никаким персонажем, нимало не заботясь о сколько-нибудь связном изложении, Бруйеду уже не мог остановиться: текст вышел из-под контроля и требовал продолжения. Наконец, однажды в порыве вдохновения он разбил пишущую машинку, нечаянно столкнув ее со стола. Это показалось ему неслучайным, и он перестал сочинять дальше. Текст обрывался на самой средине предложения. Но не лучше ли оставить как есть? Бруйеду взял перо и внизу листка написал слово «конец».

* * *

Новый роман был написан Бруйду за восемнадцать месяцев. В знак скромности он назвал его «Ничто». В знак верности, он предложил его издательству «Дю Пасьё». В знак литературной признательности, в которой никто не сомневался, он посвятил его «Соланж Вьёланс, непревзойденному мастеру французской словесности».
Пресса, вылив весь свой гнев на первый роман, оказала новой книге Бруйеду почетный прием, превзошедший все его ожидания. Некоторые критики нашли его произведение «изящным», «удачно задуманным», «оригинальным». Один престарелый журналист даже назвал «Ничто» «жемчужиной культуры».
Первые же статьи вселили в Бруйеду надежду, заставившую его сердце радостно биться. Конечно, его роман не стал сенсацией, однако этих стандартных похвал и шаблонных поощрений оказалось более чем достаточно: в конторе над ним больше не смеялись, на стол ему больше не бросали газет, некоторые сослуживцы даже попросили его подписать их экземпляры книги. Хотя Бруйеду по натуре и не был тщеславным человеком, но он гордился тем, что ему удалось вырасти в глазах Леона Вьёланса и своих коллег. Но в особенности он надеялся на то, что эта маленькая победа поможет ему снискать пламенную любовь и искреннее уважение его Соло. В течение нескольких недель, последовавших за выходом в свет «Ничто», она была очень занята. Когда же, наконец, она согласилась встретиться с ним в «Зеленом абрикосе», книга уже почти месяц лежала в витринах книжных магазинов.
- Ну, любимая? – сказал Бруйеду, слегка подвинувшись, чтобы освободить ей место на диване, обитом оранжевой материей. – Удалось ли мне искупить свою вину перед тобой?
На лице Соланж появилось разочарованное выражение. Она задумчиво покачала своей умной шевелюрой и сказала:
- Критика была к тебе благосклонна, но не следует задирать нос, дорогой.
- Я вовсе не думал задирать нос!
- Нет, думал: все вы на одно лицо! Стоит только кому-нибудь сделать вам плохой комплимент, и вот вы засверкали, как начищенные ружья, и вот вы выпрямились, расправили плечи, подняли голову… И идете так, будто под вашими ногами расстелено небо… В самом деле, это смешно!
- Что это значит, Соло?
- Это значит, что твоя книга мила, не более того, и что твоя мелкая гордость продолжает щекотать тебя.
- Но у меня нет гордости. И меня не щекочет…
- Ты так думаешь! – воскликнула она с оттенком насмешливого презрения в голосе.- Да ты только посмотри на себя в зеркало. Ты просто лопнуть готов от самодовольства. Ты прямо-таки задыхаешься от радости. Ты… Ты… Кстати, в «Ничто» полно опечаток, а седьмая глава совсем не удалась…
- Соло!
- Кроме того, вчера я разговаривала с Августином Пьёшем, членом Французской Академии, и он мне сказал: «Ничто? Только такого названия и заслуживает эта книга!». Извини, что передаю тебе его слова, но это для твоего же блага, малыш… Для твоего же блага…
Бруйеду совершенно не понимал, почему Соланж с таким воодушевлением нападает на него.
- Значит, тебе бы больше понравился провал «Ничто»? – спросил он.
- Не задавай дурацких вопросов, - сказала Соланж. – Если ты стараешься вывести меня из себя, то так и скажи, и я уйду, даже если ты будешь просить меня остаться. Человека настолько распирает от самодовольства, что он перестал воспринимать даже малейшую критику своей книги! Прекрасно! Просто замечательно! Хорошенькое дело! То ли еще будет! Боже мой!
И поскольку Бруйеду пытался обнять ее и поцеловать, Соланж вырвалась, встала и, хмуро взглянув на него, сказала:
- Мне нужно идти.
Оставшись один на один с аперитивом, Бруйеду принялся размышлять о загадочной женской душе. После двухчасового раздумья он пришел к выводу, что поведение Соланж не поддается никакому объяснению и, задавшись целью увидеться с ней снова как можно скорее, вернулся домой.
Но и следующие свидания не принесли ему желанного успокоения. Соланж становилась с ним все более раздраженной, вспыльчивой, злобной. Она не произносила больше красивых фраз. Она неохотно позволяла себя целовать. Случалось даже, что она хорошо отзывалась о своем муже.
Некоторое время спустя она опубликовала книгу под названием «Индиго», имевшую шумный успех. При любом удобном случае ее фотографии появлялись то в витрине книжного магазина, то в литературном журнале. Ее имя упоминалось в любом светском разговоре и по любому поводу. Ее издатель был с ней очень любезен. О ней говорили как о наиболее вероятном кандидате на получение премии Рекамье, по которой в ближайшее время должно было состояться заседание жюри. Этот всплеск популярности смягчил Соланж, и она упрекнула себя в том, что несправедливо обошлась со своим возлюбленным, отвадив его от себя. Она назначила ему свидание, во время которого была щедра на советы и материнские ласки. Бруйеду подумал, что его мечта сбывается, и возблагодарил небеса за возвращение ему источника радости.

* * *
Жюри по присуждению премии Рекамье заседало вот уже три часа, и Соланж Вьёланс, уединившись со своим мужем в китайском будуаре, ждала телефонного звонка, который возвестил бы ее победу. В этом литературном состязании у нее не было серьезных соперников. По последним данным «Индиго» собрал наибольшее количество положительных отзывов в печати. Издатель Соланж, предвидя широкий спрос, выпустил дополнительно сто пятьдесят тысяч экземпляров ее романа, а важный Вьёланс по такому случаю устроил банкет в ресторане «Максимс», на который уже были приглашены представители прессы и неудачливые коллеги его супруги.
Однако Соланж нравилось тешить себя мыслью о риске и волноваться.
-  Как они долго! – воскликнула она. – Что можно обсуждать, если первенство моего романа признано единогласно?
- Они – женщины, - сказал Вьёланс, - а женщины любят поболтать. Они уверены, что ты волнуешься.
- Я вовсе не волнуюсь, - сказала Соланж. – Просто я хочу, чтобы они побыстрее закончили.
Она с отвращением посмотрела на мужа, сытого и тяжелого. Развалившись в кресле, он посасывал сигару, мигая поросячьими глазками.
- А ты уверен, что телефон работает? – спросила она.
- Уверен.
- Проверь.
Вьёланс снял трубку и, услышав пронзительный гудок, снова положил ее на вилкообразный рычаг.
- Ну что? – спросила Соланж.
- Работает, - сказал он зевая.
- Меня просто бесит твое спокойствие, - снова заговорила она. – Можно подумать, что ты смеешься надо мной…
- Нет, я в тебе уверен. Ты получишь эту премию, ты ее получишь…
- Заметь, что если я ее не получу…
- Тебя это не расстроит?
- Вот именно…
Он улыбнулся. Из последовавшей затем темноты можно было бы высекать искры. Соланж посмотрела в зеркало на строгое великолепие своего туалета и вновь прокрутила в уме свое выступление по радио. Она жаждала почестей, шума, света. В горле у нее пересохло. Ее руки сделались легкими, словно сотканными из дыма. Ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок от переполнявшего ее блаженства.
- Сколько времени? – прошептала она.
- Два часа.
- Они – дуры, дуры! Ах! Я чувствую, как мои нервы наматываются на зубчатое колесо. Я падаю, ох, да! В глубине души я падаю! – И, моргая глазами, она вяло, как облако, опустилась на канапе.
- Два часа десять минут, - сказал Вьёланс.
В этот момент зазвонил телефон.
- О, небо! – воскликнула Соланж и одним прыжком подскочила к аппарату.
Она судорожно сжала трубку в своих руках и поднесла ее ко рту так близко, что губы касались черных краев микрофона.
- Алло! Алло? Что? Говорите громче…
Вдруг Вьёланс увидел, что его жена побледнела, и у нее сильно задрожала нижняя челюсть.
- Кто? Но кто же? – задыхаясь спросила Соланж.
Голос на другом конце провода что-то невнятно жужжал.
- Алло! Алло! – завопила Соланж. – Не вешайте трубку! Кто? Кто? Бру… Бруйеду! Ах!
Она повесила трубку и, встав перед Вьёлансом, разъяренная, растрепанная, с мертвенно-бледным, влажным от испарины лицом, произнесла замогильным голосом:
- Премию получил Бруйеду!
- Вот тебе на! – сказал Вьёланс. – Значит, он послал им свою книгу?
- Надо полагать, что да, хотя он мне об этом ничего не говорил. Ах! Хорошенькое дело! Столь важная премия присуждена этой дешевке, этому «Ничто»!
- Послушай, - сказал Вьёланс, - я сожалею, что премию получила не ты, но последняя книга Бруйеду – не дешевка. Насколько я ненавидел его первую книжонку, настолько ценю эту. Будем же справедливы…
- Замолчи! – взвизгнула Соланж, потрясая в воздухе своими слабыми кулачками. – Ты мне отвратителен! Книга Бруйеду – вибрион гнилой литературы, заслуживающий только унитаза! Любой скажет тебе это! Он получил эту премию, подло интригуя! Может, он переспал с председательницей!
- Ей семьдесят пять лет!
- Этот человек способен на все ради карьеры!
- Ты хочешь сказать, что Бруйеду – карьерист?
- Точно так! Только слепой не заметит этого! О! Какой позор! Какой позор!
Ей казалось странным, что когда-то она любила этого мошенника и злодея, этого Бруйеду. Теперь она была не женщиной, а писательницей, обманутой своей славой. Она чувствовала, что готова разорвать на куски своего мучителя, покрыть его плевками и позором, а потом, спрятавшись в укромном уголке, нареветься вволю.
Вьёланс, не ожидавший такого исхода, на знал, как себя вести, и пробормотал:
- Не сердись, дорогая. Ты получишь другую премию.
- Я хотела получить именно эту премию, - сказала Соланж. – А, впрочем, ничего я не хотела получать. Но этот Бруйеду! Ненавижу! Ненавижу!..
- Он – неплохой парень…
- Ты его не защищать ли собираешься?
- А почему бы и нет? Ты готова растоптать беднягу, который не сделал тебе ничего плохого. Я же рад за него. Пусть не ты, но хоть он получил эту премию…
- А я бы предпочла, чтобы это был кто-нибудь другой, неважно кто, но только не он!
- Почему, любимая?
- Потому что он… Он… Ах! Леон, ты очень глуп! Ты убеждаешь меня поддерживать это хитрое, похотливое животное. Надо с этим покончить! Ты должен все узнать! Ты хотел все узнать!
Она метнула на мужа взгляд, полный дикой ненависти, и глухо сказала:
- Он – мой любовник!
- Что? – Вьёланс покраснел.
- Бруйеду – мой любовник… Его книга – только предлог… Его…
И так как Вьёланс тряс ее, схватив за руки и ломая ей кости, она завопила:
- Все рушится!.. Гром!.. Молния!.. Кораблекрушение!.. Вода!..
Потом она лишилась чувств.

***

На следующий день Леон Вьёланс вызвал Бруйеду к себе в контору и дал ему пощечину парой кожаных перчаток. Они обменялись визитными карточками, выбрали секундантов и сошлись на дуэли, как и положено, обменявшись выстрелами из автоматических пистолетов. Бруйеду был ранен в ягодицу. Этот скандал вызвал новый всплеск интереса к нему. Совсем недавно он опубликовал свою третью книгу. Поговаривают, что он имеет все шансы стать членом Французской Академии.