Парижские тайны

Из рассказов про Федора


Вот ты сейчас, конечно, думаешь: ух, щас посмеемся. Ух, щас будет!
А ничего не будет. Еще посмотрим, кто посмеется.
Ведь что удивительно: ну, попал наш человек, допустим, в Париж. И что? Правильно: тише воды, ниже травы. А Федя?
А Федя даже в Париже отыскал какой-то самый колченогий стул, но сидит на нем орлом и на всех вокруг посматривает — с какой-то даже агрессивностью.
А тут как раз она — откуда ни возьмись.
И завязывается такой разговор.
— Простите, мол, вы... русский?
Это, конечно, она спрашивает — так робко-робко, а голосок такой нежный-нежный. И что-то там такое в пальцах теребит.
И он, конечно, тут же отзывается:
— А ты что, не видишь?
И она видит. И что-то начинает лепетать-щебетать, а Федор-то уже жалеет, что заранее ее не разглядел издали. Потому что вблизи только верх видишь, и вроде ничего, но хочется-то всю фигурку прикинуть. А теперь неудобно, и приходится вычислять, но вычисления подобные основаны, как правило, на довольно произвольных экстраполяциях, что нередко ведет к досаднейшим ошибкам. Ломай потом голову, как слинять. Если у нее, например...
Или что-нибудь еще.
Но, впрочем, Федору уже и не до того, потому что тут обнаруживается, что теребит она в пальцах тоненькую такую, но очень изящную косыночку, а ИЗ-ПОД косыночки нет-нет да и сверкнет та-акой изящный вырез!..
Ну, то есть, не то чтобы уж совсем ТАКОЙ, но Федор уже голову потерял. Ему уже не до фигуры!
И тут он пытается задним числом уловить, что она такое там стрекочет, усевшись за его столик и потягивая его пиво (и он уже непрочь заказать ей еще!). И выясняется, что она эмигрантская внучка, ни разу не была и так далее. И теперь он даже замечает, что говорит-то она хоть и очень чисто, но — с акцентом.
И акцент-то, акцент, я тебе скажу, — ох: легкий, нежный, очаровательный. А в голове соображаются некоторые мысли: хоть и внучка, а местная, а местная — значит, француженка, а француженки, говорят, все такие, — значит, повезло, — так давай, Федя! Не упусти!
И начинает он давать. Но — с тонким расчетом. Нельзя сразу вычеркивать агрессивность, грубую прямоту и все такое. Это для нее — главный шарм. В силу национально-национальной и культурно-культурной соотносительной специфики. Поэтому Федор говорит по-прежнему грубовато, однако голос подынтеллигентил.
А говорит он ей довольно хитрый закидон.
Он берет ее неожиданной проницательностью, а также попутно устраняет самое серьезное препятствие — страх перед последствиями (как-то: неизбежное расставание и т.п.).
Он поэтому говорит ей так: знаете, мол, мне весьма приятно ваше общество, но давайте говорить как взрослые люди. Я вам, дескать, много чего расскажу, вы мне много чего здесь покажете, но... вы мне уже нравитесь... и я вам тоже — я не ошибаюсь? (Тут он тонко и как бы извиняющимся голосом улыбается, а та катастрофически краснеет.) И я думаю, задушевно вещает Федор, мы с вами оба понимаем, чем это может кончиться, — и, не удержавшись, снова косится на косынку. И, если уж совсем честно, добавляет он, скромно потупившись, но бросая на нее исподлобья жаркий взор, я уже этого хочу. (Та, покраснев еще больше, пугливо почему-то озираясь, опускает голову, но Федору, который в жизни не знал ни слова по-французски, кажется, что ее ротик успевает шепнуть что-то коротенькое, вроде "Et moi".) И тогда Федор добивает ее благородством помыслов и чистотой души. Он говорит, мол, а что будет дальше, об этом нам с вами теперь не хочется думать, а если все-таки подумать? Я, дескать, боюсь за вас. Все-таки на мне уже в каком-то смысле ответственность и т.д. А самолет через три дня. И мы уже, наверное, никогда больше не...
Тут ее глаза увлажняются, и дело в шляпе.
И дальше уже даже неприлично рассказывать, как у них там замечательно все в три дня сложилось: и Лувр, и Монмартр, и Нотр-Дам де Пари, и номер в его гостинице, и могила ее бабушки на Сен-Женевьев-де-Буа или как его там, и "Ко мне, мой милый, нельзя, у меня... ох, поедем лучше скорей в твой отель...", и ее прощальный подарок ("Ой, мама, что ж я с этим буду делать, куда ж спрятать-то..."), и, наконец, мужественное: "Нет. Ты меня не провожай. Так легче будет. Да и потом, знаешь, эти наши сплетники..." — "Да-да, милый. Ты только напиши мне, вот адрес" — "Напишу, конечно, что ты, ах..."
В общем, да. И тут, значит, Федор наш садится в самолет, от слез в глазах ничего почти не видя, и прощается невидящим взором со столь полюбившимся ему Парижем, и самолет — глядь — уже летит. И тут вдруг в просохшие глаза ему бросается, что впереди, ряда через четыре, виднеется знакомое что-то — косынка, что ли, или платок? И тут — бац! — косынка-то оборачивается, а лицо-то — то же!
И тут он уже ничего не понимает. Но только в лице этом ему почему-то чувствуется некий оскорбительный намек. А он, между прочим, только-только глаза от слез протер.
И он, плюнув на ремни, пробирается вперед, чтобы выдохнуть вопрос, а его встречает насмешливое: "Ну? Что тебе, Федя, понравилось больше всего в Париже? Француженки — как? А?"
И тут только он, наконец, соображает, кого она так неуловимо ему напоминала. Он ее и видел-то один только раз, месяца два назад — жена что-то там плела про старинных школьных подруг, он, конечно, на них и внимания-то не обратил, делом был занят, финал транслировали. О чем-то они там весь вечер на кухне шушукались.
А подруга, тварь, еще и добавляет: подарок-то, мол, жене верни. Она на него квартальную премию ухнула.
Федор с тех пор живет у приятеля. Все придумывает, как бы отомстить обеим сразу.

А нефиг на всякие косынки потому что заглядываться!
Опасно это...