Штосс окончание

ШТОСС
(окончание)



4

Он решился.

Когда настал день, и у него нечем было удвоить ставку.

Теперь его последней ставкой будет собственная душа. Жить без таинственной незнакомки, смотрящей на него каждую ночь с надеждой и манящую его призрачной улыбкой, для него уже стало решительно невозможно.

Он уже знал отчасти, почему старик так упорно выигрывает. Он непременно шулер! Но Лугину ни разу не удалось уличить его, сколько он ни пытался. У него сложилось впечатление, что призрак пользуется обманом не простым, к которому имеет отношение его потусторонняя природа. А раз так, то чтобы помешать ему или раскрыть его обман, нужна тоже сила иного порядка.

Он решил перед последней игрой разыскать своего приятеля доктора Горобова и всё ему рассказать. Поговаривали, что Горобов оккультист и чуть ли не чернокнижник. Изучает всякие яды. И к нему шлют при подозрении на отравление, когда человек чует неладное, чахнет, слабеет, а ни кто из светских докторов ничего не может поделать. Бывало, что он спасал человеку жизнь, считавшемуся безнадежным...



Лугин нашёл Горобова в своей маленькой лаборатории, и хотя они тыщу лет не виделись и ни когда не были большими друзьями, но тянуть время было невозможно, и, отбросив все условности Лугин, взяв слово с доктора, что он будет хранить молчание, всё ему рассказал. Начиная со своего сплина и с того дня, как на музыкальном вечере у графа В... он пожаловался Минской, что у всех людей вокруг видит жёлтые лица и слышит голос, зовущий его по незнакомому адресу.

Горобов оказался человеком дела. Он проявил необычайный интерес. Внимательно выслушал рассказ Лугина. Просил описать внешность старика. На что Лугин лихорадочно набросал рисунок карандашом тут же минуты за три, поскольку старик уже стал частью его повседневной жизни: ночью они играли, а днём старик смотрел на Лугина с портрета, где казался моложе, живее, одетый если не изыскано, то добротно, в новые одежды, со вкусом, выдававшим в нём былые успехи жизни.

Горобов ничего не сказал, только хмыкнул, но по его лицу Лугин понял, что лицо старика он узнал...

-- Я тебе дам одно средство, очень редкое...

-- Лекарство? -- спросил Лугин.

-- Лекарство, дурман или яд: называй, как хочешь. Человек принявший его в строго отмеренной дозе впадает в оцепенение, и если не знать о том, то его могут счесть мёртвым.

Лугин испугался:

-- Мёртвым?

-- Послушай меня, я знаю, что говорю: человек только кажется мёртвым. На самом деле дух его отделяется от тела и становится свободен. Ты должен встретиться со стариком на равных. Тогда и на твоей стороне будет то самое преимущество, которым пользуется он. Ты сможешь видеть хоть немного вглубь событий и предугадывать выигрышную карту. А чтобы старик не одержал верх при сдаче, заставь его, чтобы сдавала в этот раз ОНА, твоя незнакомка... Я так понял, что она дочь старика?

-- Да-да. Это точно. Я узнал это от него. Мы уже столько играли, что я узнал... Но согласится ли он?

-- Надо заставить его.

-- Как? Ведь он призрак! Он просто растает, оставив меня ни с чем. И я никогда её больше не увижу. А я этого не переживу... Что ему до моей души! Он шулер, он игрок. Он играет оттого, что не может не играть. А его дочь -- его пленница. Банк, который не может не привлечь страстью надломленную душу, разочаровавшуюся и безнадёжно ищущую потерянное навсегда счастье. Ведь он выбрал меня! Его голос позвал меня, а не другого. Он, наверное, видел мою неоконченную картину, где я решил утешить своё сердце и рисовал свою потерянную любовь... Прости, Горобов, что я говорю всё это... Я этот месяц сам не свой. Я вижу, ты поверил мне сразу. Но я не знаю, как заставить старика, чтобы сдавал не он.

Какое-то время Горобов сосредоточенно молчал. А потом нервно встал и прошёлся из угла в угол:

-- Судя по твоему рассказу, старик обосновался в той квартире не первый год. И уже свёл в могилу своей игрой не одного человека. Как ты думаешь, на что ему деньги? Он что их в банк кладёт? Ведь он призрак!

-- Так я ж говорю тебе, он игрок. Ему не деньги нужны. Ему нужно разорять чужие судьбы. Он мстит всем, за какую-то роковую игру, которая стоила жизни ему и его дочери. Я мало узнал, но понял, что тогда он проиграл!

-- А твои ставки, они ведь исчезают? Он уносит их?

-- Уносит...

-- И ты не разу не пошёл за ним в ту пустую гостиную и не посмотрел, как он исчезает, и куда деваются твои деньги?

-- Помилуй, Горобов. Мог ли я... И потом, каждый раз я так надеюсь, что выиграю... Так воспламеняюсь присутствием близости его дочери. Для меня каждый проигрыш -- год жизни стоит. Я просто не в состоянии в этот момент рассуждать практически. У другого бы волосы на голове дыбом встали от одной мысли, что он мечет банк с призраком!

-- Вот в этом твоя ошибка, Лугин. Тут-то он тебя и обошёл... Не-ет... Деньги твои и все выигранные им до этого, они никуда не деваются. Где-то у него тайник в той гостиной. В стене или в печи -- не знаю. И цель у него должна быть какая-то своя, может, он душу дьяволу заложил, а теперь пытается откупиться... Что гадать! Тайник надо искать. А как найдёшь, так и заставишь его играть по своим правилам. Да, и вот что ещё... У тебя пистолеты есть наверняка.

Лугин кивнул головой.

-- Заряди серебряной пулей и положи рядом. Это произведёт на него впечатление. Потеряет свою уверенность, а это уже шанс. Собьётся. Ошибётся. И веди себя понахальнее. Тебе теперь, дружище, терять нечего. Либо пан, либо пропал. В опасную же игру ты ввязался... И безо всякой подготовки...

Потом Горобов отмерил в пузырёк красно-рубиновой жидкости:

-- Держи. Средство уникальное. Будешь жив -- сочтёмся. Выпьешь за два часа до игры. Смотри, чтобы ни кто к тебе не вошёл в это время. Иначе за мёртвого примут. Станешь призраком, сам поймешь, как назад вернуться. И тайник старика наверняка увидишь сразу, и незнакомку разглядишь, как живую. Только учти, окошко затвори плотно, чтобы ни один лучик солнца... Даже луна для тебя по первому разу будет губительна. Если окошко раскроется, пуще того -- ветер по комнате пойдёт, унесёт тебя к лунному свету и можешь навсегда призраком остаться... Запомнил?

Лугин кивал головой. Он, кажется, потерял дар речи. В голове всё смешалось. Как оказался на пути к дому в коляске извозчика -- не помнит. В памяти осталось только всё сказанное доктором и его крепкое рукопожатие на прощанье. В кармане пальто он нашёл склянку с рубиновым снадобьем и понял, что визит к Горобову ему не приснился...



Потом он действовал решительно, хотя и не всегда отдавал себе отчёта в последовательности промежуточных действий, он был влеком конечной целью своих поступков. Лугин заложил в ломбарде свои последние фамильные драгоценности, а на вырученные деньги купил у антиквара-ювелира серебряную пулю, которую тот отлил при нём же. Не торгуясь, он уплатил за неё кругленькую сумму и был с почтением провожен до дверей. Антиквар кланялся, а после, покрутил пальцем у виска вслед господину. Но Лугин этого уже не видел.

Итак, пуля была куплена. Пистолет был снаряжён. Пузырёк с зельем стоял на столике. Окошко в комнате, где они играли, напротив портрета было плотно занавешено. Свечи приготовлены на всю ночь. Лугин оставшееся время посвятил поискам тайника. Он обошёл старательно всю пустую гостиную, выстукивая стены. Потом перешёл к печи. Обстоятельно обследовал места, где изразцы порастрескались. Ещё раз обратил внимание на пол, выкрашенный под паркет, который скрипел довольно подозрительно. Запомнил положение. Но чтобы поднять там пол нужны были инструменты, а их у него не было и времени достать уже не оставалось. Он решительно отправился к столу, чтобы написать письмо с последними указаниями на свой счёт, на непредвиденный случай, не адресуя его никому конкретно, поскольку в целом свете не имел родной души.

Потом сидел в кресле и пытался читать, но не выходило. Мысли невольно улетали в прошлое. Вспоминались лица дорогие... Но, он сумел прогнать расслабляющую сентиментальность.

-- Нет! -- подумалось ему, -- глупо ждать ещё целый час до назначенного Горобовым часа. Он помнил, что тот велел принять своё лекарство за два часа до игры. -- Ведь он сказал, что я перейду в состояние призрака и смогу видеть многое из того, что скрыто для обычного глаза. Вот я и воспользуюсь этим временем, чтобы обнаружить тайник старика. Тогда я буду знать, чем мне его прижать к стенке...

И он, подчинясь порыву мысли, не сомневаясь ни минуты, вылил себе в рот красно-рубиновую жидкость, прямо там, где и сидел обычно во время игры. Вкус оказался жгучим. Пахнуло травами терпкими, орехом или полынью – не разобрать. Горло онемело сразу. Остальное тело стало отключаться постепенно. Он успел поставить пузырёк на стол, а вот свечи зажигать не стал, положительно решив, что если его дух станет призраком, то и так разберётся в сгустившейся темноте. Лугин сначала испуганно наблюдал изнутри себя за действием лекарства, но потом, решив, что терять ему нечего и Горобов лучше него знает действие оного средства, немного успокоился и перестал совершать постоянные попытки пошевелить то рукой, то ногой. К тому же эти попытки стали через непродолжительное время бесполезными. Он оцепенел, как и предсказывал доктор.

Тут он обнаружил, что не может узнать время. И его охватило беспокойство. Если каждую предыдущую ночь он то и дело смотрел на часы в нервном ожидании встречи, то в этот вечер, он впервые был вынужден оставаться в полной неподвижности. Это было невыносимо. Не столько для телесной оболочки, поскольку тела своего он уже не имел в распоряжении, в обычном понимании, сколько для его душевной составляющей. Поневоле он прислушивался ко всем шорохам внутри дома, к звукам голосов доносящихся снаружи из-за плотно зашторенного окна. Веки сомкнулись сами собой. Какое-то время Лугин ещё пытался видеть из-под ресниц злосчастный портрет старика на стене, с которого тот, казалось, ухмылялся. Но потом и эта способность была утрачена. Звуки исчезли последними.

Наступила полная тишина. Он не слышал не только внешних колебаний воздушной среды, но его оставили и такие привычные человеку ощущения, как биение собственного сердца, толчки крови в пульсах. Его окружил космос небытия. Сначала он воспринял его с ужасом первобытного естества, рвущегося к жизни, цепляющегося за любую возможность инстинктом, заложенным в человека помимо его воли. Но потом, оценив необычность положения и произведя ревизию самого себя, своего духа, понял, что ничего не утратил. Остался единым целым, со всеми своими мыслями, воспоминаниями, пристрастиями...

Оказалось, что в чёрной пустоте сознания, он может по своему желанию чертить белые линии, словно мелом. Он начал это делать, чтобы хоть как-то провести два часа необходимых для освобождения духа от бренного тела. А потом увлёкся. Намеренно произведя усилия воли, обнаружил, что линии могут у него получаться не только белые, но и цветные. При этом богатство красок подчинялось лишь его выбору. Лугин, вернее его внутреннее "Я", не видел, конечно же, никаких рук, поверхности холста, краёв мольберта. Но в чёрной пустоте рождались сначала лишь линии, как от карандаша, или потом уже пятна любого цвета и размера, которые он мог, как вызывать из ничего, смешивать, накладывать, двигать; так и стирать, обращая в ничто.

Он вспомнил свою неоконченную картину. Он вспомнил неясные черты лица дочери старика. И сумел, увлекшись порывом художника, соединить это воедино. Он работал, забыв обо всём, и даже не подозревал, сколько пролетело времени. Наконец, работа была кончена. Он нарисовал портрет, от легкости и невозможной обворожительности которого, готов был разрыдаться. Но рыдать было нечем. Он лишь смотрел на портрет в глубину своего сознания, до изнеможения, которого не мог испытать физически, пытаясь навек запечатлеть этот образ, чтобы уметь вызвать его, даже отправившись на тот свет: в рай или в ад, куда судьбе будет угодно...

Да. Это была ОНА. Та милая его сердцу любовь, которую он узнал в свои 17 лет. И хоть она, наверное, не походила на неё в точности, так как годы стёрли воспоминания, и образ стал более храниться не умом, а сердцем, но всё существо его трепетало духовной радостью узнавания. Это была она. И она улыбалась ему. Она оживала. Глаза её моргнули, и она удивлённо и несколько растерянно посмотрела на него. А потом окружающий мир хлынул на Лугина. Тьма спала. И он оказался лицом к лицу с дочерью старика. Теперь он видел её так ясно, как Афродиту в солнечный день, вышедшую из морской пены. Хотя кругом стояла темнота.

Он понял, что время для освобождения духа пришло. А он его не заметил. И понял так же, что свой запас времени растратил вместо поисков тайника с золотом, на рисование картины в уме. Но он ни одной секунды, ни одного мгновения не сожалел об этом. А черты его собственного нового лица, обретённые им в освобождённом духе, разгладились и стали красивы так же, как и его душа, невидимая прежде глазу. Он торжествующе смотрел на незнакомку, затем спохватился и кивнул ей:

-- Сударыня! Наконец-то я вижу вас ясно улыбающейся. И ваша новая улыбка неотразима. Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить ваше имя?

Самое удивительное, что Лугин уже знал, что она ответит! Она молчала, но её имя он уже ЗНАЛ!!! Горобов был прав! Став призраком, он обрёл способность видеть то, чего были лишены обычные люди, угнетаемые собственным естеством.

Его прелестная незнакомка лишь потупила взор, слегка опустив голову. Но потом из её груди вырвался вздох, и она метнула на Лугина взгляд полный надежды, огня, просьбы, нежности... Наверное, хладный камень на дороге, и тот бы от этого взгляда покрылся зелёной травкой, или стал увенчан ярким цветком.

-- Вы же, сударь, уже всё знаете. Так зачем спрашиваете? -- Она не произнесла этих слов! Ни слова!!! Но он понял её взгляд, как если бы она это сказала вслух.

-- Он слишком много знает! -- раздался голос старика напротив Лугина. Он обернулся и увидел, что его соперник сидит так же за столом, как и его дочь, которую он поглотил своим вниманием, забыв обо всём.

Будучи уже призраком, Лугин ещё не убрался со своего места, занятого его оцепеневшим телом. И хотя тело его безвольно опустило руки и наклонило голову, но тело призрака точно в таком же облачении, что и оригинал, свободно двигалось. Свидетельством чему было его непроизвольное движение рукой, в которую он взял заряженный серебряной пулей пистолет. В этот момент Лугин уже ЗНАЛ, что старик внутренне напуган, поскольку смутно чувствует свойство заряда, но виду не подаёт. Игрок берёт в нём верх.

Лугин пошёл ва-банк, поскольку другого выхода у него просто не было. Он не был уверен наверняка, ведь он так и не воспользовался своим свойством призрака для поиска тайника, но в этот миг он был готов биться об заклад собственной жизнью, что тайник именно в углу гостиной там, где больше всего скрипят доски пола:

-- Сегодня я делаю последнюю ставку! И вы её примите! -- при этих словах Лугин пошевелил дулом пистолета в сторону призрака.

-- Что же будет на карте с вашей стороны? -- старичок прокашлялся и прищурил глаза, выжидая ответа.

-- Моя душа!

-- Вы же сказали, что душу не поставите... Или я запамятовал?

-- Послушайте, Штосс! Зачем вам деньги? Я спрашиваю не о своих ставках, а о той груде золота, которая схоронена под полом в углу гостиной?

Старичок изменился в лице. Заёрзал на стуле. Взгляд его стал пронзительным и колючим:

-- А вам какое дело? Дом содержать денег стоит... Приданое дочери... И вообще это вас не касается...

-- О чём вы толкуете? Какое приданое? Если вы на свою дочь играете!

-- И не плохо играю, заметьте!

-- Вы шулер, Штосс! Я это знаю. Но я теперь уже не тот. Меня не проведёшь. Я ставлю свою душу, но колоду будет сегодня метать ОНА. Иначе я выпотрошу ваш тайник с чистой совестью! И все ваши труды грянутся оземь.

Лугин легонько постучал для убедительности концом ствола пистолета по столу и взвёл курок.

Старик не ответил согласием, но и не отказался:

-- И на какую же карту вы ставите? -- спросил он Лугина насмешливо.

-- Дайте ей колоду. Я скажу не ранее...

Тут Лугин увидел, что решительно попал в цель своим словом. Потому как Штосс стал белее прежнего, заёрзал, заходил ходуном, то рос в размере, то уменьшался. И так продолжалось с минуту, пока он не знал, что предпринять. Наконец, он сказал совсем неожиданно:

-- Что-то душно тут! Не открыть ли нам окно?

-- Раньше вас это не беспокоило... -- заметил Лугин.

-- Раньше вы были поживее и покладистее, да и окно не закрывали так плотно... -- старичок сделал попытку подняться со стула, намереваясь двинуться к окну.

-- Сидеть. -- Сказал Лугин и навел на него пистолет.

-- Вы что же думаете, я испугаюсь этой ерунды?

-- А вы знаете, чем он заряжен? -- спросил Лугин.

-- Подумаешь, серебряная пулька...

-- Не только серебряная, но и заговорённая, отлитая из части священного креста, омытая святой водою... Сожжёт сразу. Вспыхнешь, как факел!

Лугин безбожно врал. Но, будучи призраком, он уже превосходил по своим возможностям Штосса, хотя тот тянул эту лямку не первый год. И открывшимся ему новым знанием и умением, он понял, что старичок не знает истории заряда, потому как смертельно боится направить на него свои возможности магнетического зондирования. То ли это были предрассудки старости, то ли он, как призрак, был действительно никудышный и поизносившийся. Только тут он против Лугина был бессилен.

-- Вы просто злодей с большой дороги. Как можно угрожать оружием пожилому человеку. В присутствии его дочери! Постыдитесь!

-- Угрожать шулеру, который играет на собственную дочь, ставя её на банк, и держит её пленницей, это вы хотели сказать?

-- . . . -- Штосс безмолвствовал.

-- Отдайте колоду ей. -- сказал Лугин.

-- . . . -- старичок не отвечал, лишь дико вращал глазами.

-- Ну же. Живо... Ну, тогда не обессудьте... -- Лугин изобразил решительность исхода.

-- Хорошо-хорошо! Пусть сдаст она. Я согласен. -- В его голосе сквозила отчаянная злоба, но карты передал.

Девушка взяла колоду в руки и вопросительно посмотрела на Лугина. Он должен был назвать карту. Но он молчал. Он смотрел на свою незнакомку, которая сегодня была хороша, как никогда прежде. Она была живая. Словно живая. Их глаза вели немой разговор. И за эти несколько мгновений они сказали друг другу больше, чем за весь предыдущий месяц.

-- Назови карту сама... -- сказал Лугин.

-- Сама?! -- завопил старичок -- так мы не договаривались!

Лугин брезгливо повёл стволом в сторону Штосса, словно загоняя под лавку мелкую шавку. И тот заткнулся, только хрипло дышал. Лугин спиной почувствовал, что старичок делает какие-то знаки своей дочери. Видимо взывает к её чувствам кровного родства и почитания отцовского статуса. Но она не смотрела в его сторону. Она смотрела на Лугина. Её широко распахнутые глаза словно наполнились вопросом полным проснувшийся мысли:

-- Сама?! -- говорил её взгляд.

Лугин кивнул. А потом, чтобы исчезли все сомнения добавил:

-- Варенька, милая, поставь за меня карту.

Какую карту она назвала, Лугин не понял. Но он уже заранее знал, что выиграл! Она сдавала старательно, но потом и её этот процесс стал волновать мало. Она тоже поняла, что карта возьмёт. Что эту колоду, хоть как тряси -- эта карта возьмёт! Здесь, сейчас и навсегда...

И когда это произошло, она и Лугин встали из-за стола, не обращая внимания на злобный вой старика, который царапал стол в иступлении, оставляя на нём следы, как от когтей дикого животного.

Лугин обнял Варю. И они поцеловались. Так просто и естественно, как будто этот миг был рождением новой Вселенной.

Старичок вдруг опомнился, схватил со стола пистолет и нацелил его на обоих, стоявших в обнимку. Они повернулись к нему безо всякого испуга в глазах. Может быть, они просто не поняли, что им грозит опасность. А может быть, для них этот пустяк уже не имел никакого значения. Ведь они обрели друг друга...

Старик затрясся от злобы, но переменил направление выстрела. Он навёл пистолет на оцепеневшее тело Лугина, всё так же неподвижно сидевшее в креслах.

-- Если ты не вернёшь мою дочь, мерзавец, я размозжу твой настоящий череп! -- закричал старик.

Но влюблённые не ответили ему, они подошли к окну, раздёрнули на нем занавесь, распахнули его настежь и, влекомые свежим ветерком и лунным сиянием, полетели в просторы неба к вечным звёздам.

И когда в доме Штосса прозвучал выстрел в квартире 27, они были уже далеко...

16:45 05.06.2009