***

                Саломат Вафоева
                Ташкент

Женщина, забывшая себя
рассказ

Баю-баю, литя моё,
Баю-баю, литя моё,
небо моё,
Баю-баю литя,
 ты стремленье моё,
 Баю-баю, литя, ты томленье моё...

Всё вокруг колышется, словно грузное тело неуклюжего животного... Никогда неслыханные звуки пронзают уши. Чей-то гомон, шум толпы...
Что произошло - не чувствую, не понимаю... Вглядываюсь в какие-то подзем¬ные глубины... не хватает воздуха... Бессильное тело подхватывает... уносит... во¬доворот... кружит... виток за витком... теряю ясность сознания.
Этот страх, поднявшийся откуда-то изнутри, в чем его причина'' Что случилось со мной? Я жила, действовала, смеялась... таков коней? Это - женская судьба?
Кажется, в запястье мне что-то вкололи... и я забыла себя. Всё моё тело, всё существо моё во власти врачей... но что-то происходит рядом, и я чувствую, пони¬маю. Хотя и не вижу, знаю - в руках врачей поблескивают инструменты, позвякива¬ют металлические лезвия. Почему-то вспоминается детство, как я боялась ножей, ножниц, помню, как говорил мой отец, что в ноже таится злая сила, что его надо держать подальше, люди порой не могут ему противостоять...
Я теряю ощущение времени - оно остановилось?
Сжимается сердце в груди... словно кто-то гонится за мной. Разъяренная толпа... слышатся крики: «Гони её, она позор махалли!»
Аа, я слышу... За что, почему?
Когда меня свалила болезнь, когда мечтала хотя бы о чашке рисовой похлёбки, кто из толпы помог, кто дал хотя бы рубль? Кто они вообще - эти, днями просижива¬ющие скамейки, сплетнями живущие бабы?
Врачи слушают сердце - бьётся ли, похлопывают по щекам - жива ли?
Неужели я забыла - кто я есть?
Огромный нож врачей пушен в ход, он поворачивается, посвистывая, он испол¬няет своё ужасное дело, постепенно приближаясь к зародышу...
Нет! Нет! Не хватает воздуха, я кручусь: беззвучно открывая рот- кого-то про¬шу о помощи...
Скорее бы вырваться из этого плена, перевести дух, задышать свободно, всей грудью.
Нет... нет воздуха, я задыхаюсь, теряю сознание. Сейчас я будто тот человек, который упал лицом в воду, а руки связаны за спиной: только бы дышать! Трепещет его душа, а он погружается всё глубже, а ему всё хуже...
Когда я сюда явилась, откуда я?
Странные звуки... Вокруг слышатся странные звуки... Огромный нож движется все скорей, скорей. Отец, ты говорил, что в ноже есть злая сила. Младенец бьётся, трепещет... этот ужас всё ближе! Ближе!.. Ох, он отхватывает мягкое ушко!
Я осталась без уха...
Вокруг - пугающий шум, словно сотни людей зарыдали. Весь мир, и я с ним, мы кружимся безостановочно, кажется звенят сотни колокольчиков... Я падаю в звеня¬щий ад, я горю в адском пламени десять тысячелетий, моё горящее тело чадит сотню тысячелетий. В аду мне место.
Я горю, не помня, кто я есть.
Мир затих. Видно, я умерла, видно я действительно опустилась в глубины ала.
Какой-то призрак явился к моему изголовью. Его ледяная рука коснулась моего лба, но я все равно горю, я пылаю, меня тошнит.
Помимо воли из глубин памяти всплывает слово: «Привет». Нет, не язык - разум мой, заблудившийся в чуждых мирах, произносит ответное «Вассалом!».
- Ассалом, доченька моя...
Я теряю дар речи - мама? Уже пять лет, как она покинула нас, этот свет - и я вижу её здесь, рядом? Не могу поверить. Эта тень, говорящая без слов, молча бесе¬дующая со мной, без звука, без голоса, - это мать моя или кто другой?
- Всё равно ты сделала по-своему... -Так оно вышло...
- Ты очень ошибаешься, дитя моё. Я ведь говорила тебе.
Когда, где, что говорила - не знаю, не понимаю. Если её нет уже пять лет, как она могла говорить об этом?
Теперь я поверила, что это я уже умерла. И это мать готовит меня к посмертным испытаниям человека. К тому допросу, которому подвергнут его строгие ангелы Мункар и Накир...
Подвергнут меня.
На моё лицо упало несколько капель - призрак у моего изголовья заплакал.
Даже тень, призрак, без сердца, пожалел меня, несчастную. Ох, тяжко быть и жить на свете женщине. Годы идут, но снова и снова на путях судьбы приходится повторять эти слова. И нет уже сил.
Я рождена снова. Я опять здесь. И этот огромный нож... Он движется... Ему при¬вычно творить зло... Он равнодушен... и вдруг с силой - о... о...о...ой-бо...ольно... Ручки младенца... Он отрезал ручки младенца...
Я осталась без рук...
Я ничего не слышу. Мир погружен в молчание. Как будто бы я начала опускаться под воду... на дно.
Что-то трепещет внутри. От ушей моих, от кончиков ног и рук подымаются слов¬но бы пузыри. На дне, под водой, я очутилась меж двух миров. Теперь обязательно случится что-то непостижимое, теперь остаётся только ждать: эх, человек, бедняга человек, ты только пешка в этой жизни, и твой удел -ждать, ждать...
А этот огромный нож .. Он совсем взбесился. Он яростно спешит внутрь меня...
Нет, я все-таки слышу: из коридора - или с улицы? - радио доносит слова «Я жертвой стану за тебя». Песня отрывками - ее тоже изрезали? - достигает моего слуха. Как это - быть жертвой, в каком состоянии человек решается умереть за другого человека? Какое смятение духа заставляет его решиться на самоуничтоже¬ние? Какая загадка таится в этом?
Не разум, всё существо моё теперь обратилось в мольбу: о, Создатель, поверни этот нож назад, если останусь жива, вся моя жизнь -Тебе... Что нужно? Богатство? Душа моя? Всё отдам. Только поверни его назад, Только обрати назад этот злобный нож, дикий нож.
По воле своей я пришла, своими ногами пришла.
Пусть он уйдёт из плоти моей. Пусть исчезнет отсюда по Твоей воле...
Меня никто не слышит. Бог отвернулся от меня, Бог забыл меня - или же это я забыла Его?
Огромный нож всё ближе, всё страшнее... Одним ударом - с хрустом, с хрустом -он отсекает что-то еще, младенческое, крохотное, выбрасывая прочь живое, бью¬щееся, бывшее, мое.
Бывшее мною.
Протяжная мольба на нелюдском языке застревает в горле, в котором клокочет кровь, в котором дрожит, трепеща, просьба к кому-то...
Я погружаюсь все глубже...
Мир молчит уже миллион лет. Сколько бурь пронеслось над ним, сколько тронов сменилось, сколько властей. И все это забыто. И я сейчас забываю, кто я есть. Без головы. Без ног. Без сердца. Оставленная.
Словно ветрами продутая. Шкатулка пустая. Я осталась без хозяйки.
Желание стать жертвой тоже рассеялось.
Внезапно открылись ослабевшие мои глаза: сознание прояснилось, удалившееся в какие-то иные миры - оно вернулось ко мне.
С тридцати лет я существовала в этом мире. Но я не знала себя: кто я, какие судьбы влекут меня по здешним местам? Я не была это Я, я была другое Я.
Открою вам тайну: во мне живут десятки людей, прячущие мой подлинный облик от этого мира. Я смеюсь, я хохочу над миром. Если взглянуть на прошедшие годы моей жизни - в них господствовал, подчинял меня своей воле то один облик, то другой. Если б я стала повелителем какого-нибудь края, ввела бы в действие необык¬новенный закон, чтобы после каждых десяти лет менялось имя человека!
1962 год I 5 января  Саодат
1972 гол 1 5 января Салтанат
1982 год 15 января Мамлакат
1992 гол 1 5 января Каромат
2002 год 15 января Инобат
...всё это не обязательно. В Судный лень образ не нужен.
С течением времени всё меняется. Мировоззрение человека в 1962 голу и его же мировоззрение 1992 года далеки, как небо и земля. Если бы мой закон был принят, легко было бы определить, к человеку которого гола откосится благое дело или пре¬ступление...
Мне представляется, что сейчас я одна среди осенней степи, небо осыпано звёз¬дами, всё существо моё древнее и пустое, как эта степь, как этот мир...
Окровавленная одежда моя развевается на ветру, как знамя. Вечны ветра - пра¬вители этих мест. Они прилетели издалека, донеся до моего слуха какие-то древние звуки: степь ли, небо ли кружатся, вздыхая, всплёскивая ладонями в экстазе...
Теперь я ощущаю -дитя человеческое лишь частица этого извечного мира, всего сущего, дрожащего от холода осени.
Измученным моим сердцем овладевает великий покой, теперь я чувствую, - печаль - ничто, я сама - никто, И утешаюсь мыслью: рол человеческий создан для горя, тоски и мучений.
Я начинаю видеть мир, впервые после смерти разбуженные глаза различают цепь на моём запястье: неужели я всё еще в аду и, как грешная, виновная, закована в цепи. Да ведь эта цепь из золота!
В самом деле, не для того ли я в здешних местах нахожусь, чтобы цепочками позванивать, на застольях погуливать, по ночам сладко спать, красоту свою обере¬гать, про толпу злобную забывать, лишних забот на себя не брать... Меня тошнит, никогда бы мне не видеть этого мира! Всё, что есть внутри, извергается прочь, я пуста, я освобождена совсем, совсем.
Какая боль! Всё моё тело, вся сущность моих тридцати лет, все члены мои, все органы, все частицы скорбят о младенце...
С того мига, как начались эти кровавые события, по комнате, точно старая крыса шныряет обслуга, женщина с синеватыми глазами. Теперь она, подняв таз, направ¬ляется к двери. Расхаживает неторопливо, считает инструменты -они позвякивают. Ей всё равно, ей безразлично, она выше этого - словно бы не женщина совсем она вовсе!
Издалека слышится хриплое хныканье младенца. Сын ИЛИ дочь?
(...дитя моё 27 мая 1997 года)
Оно хнычет, не находя своих искрошенных ручек, ножек... Себя...
Из таза подымается парок, обжигающий меня огнем... это тепло моего ребёнка! В тазу части его тела, плавающие в моей крови... кое-где кровь булькает, волнуется... Нет, это прислужница - слуга ада - опорожнила другие тазы именно в этот. Слышат¬ся всхлипы то громко, то тихо. Они подают весть о разных судьбах, о разных мирах. Из-за двери, из других миров долетают эти вести...
Мне хочется побыстрее избавиться от самой себя (...от себя 28 мая 1997 года) хочется всё забыть. Подзываю прислужницу, прошу проводить меня до машины.
Она прищуривает свои холодные глаза. Она говорит:
- Ао вечера нужно еще полежать, у тебя сил нет. Я покачиваю головой...
- Что, не желаешь?
Я снова качаю головой.
-Тогда иди: сдай больничное, переоденься. Заплати, что положено.
- Больничное?! Что это? Одежда, состояние, душа?
Нужно поскорее уходить. Поскорее забыть эту голую комнату, её высокие окна, светловолосых женщин, лежащих в ней. Я всё забуду!
...Выхожу на волю.
Солнце сияет, ветер раскачивает деревья. Их ветви бьются о стены больницы, стучат в окна, царапаются, как будто хотят войти. А больница словно и не знает ничего. Необыкновенная тишина царит здесь... Из-за каких-то строений, из-за дере¬вьев еле-еле, но все еще доносится песня «Жертвой стану за тебя».
Шум текущей воды, земля, закаменевшая, истоптанная людьми, небо, в котором стаями проплывают облака неведомо куда, - всё как древняя какая-то степь.
Оттого, что я встала на ноги, боль усилилась. Всё моё существо там - в малень¬ком, извергнутом из меня существовании - самую древнюю, самую печальную в мире скорбную песню пело...
Снова меня начало тошнить, снова эти стены больницы, эти окна, которые выгля¬дят так, словно ничего не случилось. Снова я стала уходить от себя, снова всё сущее колышется, словно трупное тело неизвестного миру животного, задыхается, воро¬чается, всё, что составляет меня, поднимается, тело моё раскаляется, постепенно слабею, теряю сознание... до чего же тяжело быть и жить на свете женщине... тыся¬чи мыслей сменяют одна другую... тысячи ощущений... Снова не помню, кто я есть и теперь уже никогда не смогу вспомнить