Саломат ВАФО

                Cаломат Вафо
                Ташкент


                Гора Бутан
                рассказ

Проснувшись рано утром, в утренней дымке, можно увидеть вдали, за дувалом гору. Её называют «Гора Бутан», или иначе - гора, перенесённая из других мест.
Вот и я, как эта гора, нездешняя, из других мест пожаловала сюда. И хотя, по разным причинам приезжала неоднократно, так и осталась чужой.
Я живу в большом городе. Известно, - в тесноте, суете, вечно сталкиваясь с интересами других людей, устанешь, издергаешься. И вдруг попадешь сюда, где ти¬шина, покой, безмятежность. Настоящее чудо!"
Как она еще существует, эта гора, как она - каменная - привлекает и объединяет людей? Думаешь об этом, сжимается сердце волнением.
А вокруг - широкий простор, царство ветров. И еще - верблюдов! Их тут целые стада. С обычным своим надменным видом пасутся в зарослях камыша, на прохо¬жих путников, на проезжающие машины поглядывают с горделивым равнодушием. И проходят караваном, продолжая свой путь. Когда я увидела их впервые, так и подумала: верблюды - это самые последние на земле представители вымерших ди¬нозавров. Только верблюды, здесь, в царстве вечных ветров, мне казались картин¬ками давно прошедших, исчезнувших времен, чудом сохранившимися от соприкос¬новения с беспокойным родом человеческим.
И люди, впервые попавшие сюда, впервые сталкивались лицом к лицу с перво¬зданной дикостью, с начальной своей порой, и с истоками.
Великое молчание. Оно зовет, втягивает в себя. Ночью здесь безраздельно гос¬подствуют ветра - перебирают сухие колючие травы, потихоньку засыпают песком развалины древних строений. Природа живёт сама по себе и не хочет встречи с человеком. Вдали, в сердце пустыни, словно кто-то вздыхает...
Место на много тысяч метров выше уровня долины. Может быть, именно потому оно обязывает человека мыслить возвышенно?
Само величие горы Бутан спрашивает - а не здесь ли, в спорах дня и ночи, рож¬дается время?
Помню, как в первый раз я решилась остаться на ночь в пустыне. Гора Бутан казалась отсюда огромной опрокинутой пиалой - повторением небосвода, усыпан¬ного звёздами.
Издалека до слуха доходил шелест камышовых зарослей, да вой голодного шакала.
Какие-то страхи заползали в слабую душу. Мысли о смерти... Как спастись от неё, как уберечься? Да, жизнь утомляет, она бесполезна, но... как подготовиться к уходу из неё? К этому великому падению?
Аа, может случиться так, что ты останешься в этих безлюдных просторах, лишь бугорком земли напоминая о себе...
Горечь этих мыслей бросила меня в бурю рыданий. Безжалостна ты, жизнь! Что¬бы вырваться из водоворота ужаса, я готова была весь этот мир, существующий уже множество тысяч лет, отвергнуть, отдать. Отдать весь, до последней частицы.
О, Создатель, каким же Ты сотворил человека - слабым и переменчивым, спо¬собным к предательству.
Род человеческий считается вершиной всего сущего, но перед матерью-приро¬дой он слаб. Ты человек - лишь частица, крохотная пылинка природы... Аа, хотелось мне здесь, перед ликом природы, спасти, уберечь свою душу. Не смогла я этого, не смогла.
Моя встреча с царством ветров обернулась великой бедой.
Я встретила человека и отдала ему, по доброй воле, своё доверие, свою силу, свою душу.
Он жил здесь, вблизи от священных могил, служил им. Помогал паломникам, прибывавшим сюда издалека. Человек он был необыкновенный. Я называла его «кохин» - так зовут у нас прорицателей, провидцев, кудесников.
Мой кохин был полновластным правителем царства ветров. Каждое утро подни¬мался на гору, чтобы вознести там молитву.
Какой смысл был в этом? Ведь Бог слышит и видит нас повсюду, а еще - есть Бог и в сердце...
Он показывал мне своё царство день за днём. Знакомил с ним...
По словам кохина, гору Бутан перенесли сюда из Мекки четыре ангела, подняв за четыре конца, словно постель. И останется она здесь до Аня светопреставления, до Страшного суда...
Вдвоём мы каждое утро, до восхода солнца, поднимались на гору. И вот что меня удивляло: без солнечного света окрестности казались одноцветно-тёмными, туск¬лыми, воздух был особенно холодным, развалины древних строений - особенно не¬приглядными, пейзаж - диким и странным, словно в каком-нибудь заполярном Ой¬мяконе...
Достигнув вершины, я взяла в привычку долго и пристально вглядываться в даль, видя всегда одни и те же бескрайние заросли камыша, развалины, крепости, изви¬листые, точно следы змей, тропинки.!.
Современных динозавров - верблюдов - не было видно, наверно отдыхали где-нибудь в укромном месте.
Потом я покорно, словно, приручённое животное, следовала за кохином. Мы на¬вешали гробницы большие и малые, поклонялись им. Кохин нараспев читал молитвы. Его голос, юный, звучный, звенел в давно опустевших кельях, вспугивая вековую их тишину. Воздух становился теплее, казалось, что вот-вот великие, веками спавшие в могилах, поднимутся из-под своих надгробий, встанут, покачиваясь, распрямляя стан.
Я не понимала многих слов, не могла задуматься, плакала...
А кохин...
Ох, кохин...
Он, казалось, был слеп и глух в эти минуты, да, совсем слеп, опьянённый мело¬дией. Он покачивался, извивался, точно змея, наслаждающаяся своей колдовской властью. О Боже, мне представилось, что он в этот миг был похож на моего сына... Когда тот младенцем сосал грудь, великий покой и блаженство виделись в его личи¬ке, лоб испещряли капельки пота. Щёки от ручейков моего белого молока, сверка¬ли, как у статуй индийских богов, изваянных из мрамора.
В лице кохина тоже проступала тайная сила молитвы: словно кающийся грешник он касался лбом камня, снова и снова отбивая поклоны. Голос управлял всем его существом, звал за собой, звал вырваться из кельи, оставить позади чудесную гору, взлететь. Он был готов к этому...
Лицо кохина... Оно было прекрасно - что там земная и ангельская красота!
Что значит «прекрасно», если речь идёт о мужчине? В чём смысл этого слова?
 
О горе моё...
В его лине были сила и мужество. Я слышала, что сюда, в эти безлюдные места, в царство вечных ветров, многие женины приезжали издалека посмотреть на него, послушать его чтение Корана. И когда я смотрела на его лицо - светлое лицо, нос с горбинкой, сжатые губы -то думала, что и сама сюда приехала ради этого человека.
О господи, какова доля моя?!
Всё у меня было - родные места, свой дом. Как говорится, человеком стала. Добилась, чего хотела... Какая обида погнала меня? Откуда явилась я, кого увидела?..
Злосчастье моё - кохин...
О, какая участь!
Три, четыре сотни вёрст приехать, чтобы только увидеть этого человека...
Казалось, великие плотские вожделения уже оставили меня, мужчины давно не интересовали...
Но для кого звучат здесь молитвы, здесь, вдали от людей? Ради кого возносит моленья кохин?
Иногда от этой монотонной, не знающей кохина молитвы, от вида изможденного лица кохина, от этой, беспредельной тишины болезненно сжималось сердце, при¬вычное к шуму и грохоту большого города. И я уходила в ту сторону, куда опуска¬лось солнце на закате, уходила в другие горы.
С высоты отчётливо были видны развалины, высотой в два этажа, рвы, окружав¬шие стены, было видно и русло реки, из которой эти рвы заполнялись водой: её берега не осыпались, сохранились.
Эта была крепость девушек Бакра.
Высокие стены, сторожевые башни, теперь сильно разрушены. Повсюду валя¬лись обломки обожженной глины, черепки керамики.
Однажды мне захотелось набрать этих черепков, а еще - пересчитать укрытия в крепости: их оказалось двадцать пять.
Шли века, а они всё стояли, словно поклялись небу стоять.
Я смотрела на крепость, как на воплощенную легенду... Вон там, на втором эта¬же, должно быть, находился зал приёмов. 1Ларевна сидела на троне, принимая жало¬бы и прошения подданных.
Девушки-всадницы располагались вокруг усадьбы с садами и загонами, в кото¬рых содержались рычащие львы. Всадницы похлестывая коней, возвращались из по¬хода, привозили головы врагов.
Процветало царство девушек Бакра, пока какой-то кровожадный дэв не напал на него и обратил в руины. Сорок девушек-царевен взял в жены....
Вот так мне всё это вообразилось, представилось, с необычайной ясностью. Так, что когда почуяла запах дыма, невольно подумала: не собираются ли позавтракать девушки Бакра? И тут вдруг слышу:
- В этих местах нельзя бродить одной!
Голос кохина.
Оборачиваюсь. Вот он, задыхается, лицо в поту, в глазах боязнь, опасение...
Боже мой, да это приятнее, чем все услады тысячелетнего рая! Он искал меня, беспокоился, спешил изо всех сил. Как это мне понравилось! Он наставлял меня, просил больше так не поступать. Я слушала в пол уха, улыбалась.
Протайте девушки Бакра! Прощайте, в вечности исчезнувшие, свободолюбивые! Протайте, мои бессмертные думы. Я ещё остаюсь в будущем...
Какое здоровье у городских? Я - словно комнатный цветок - не выдержала жизни без удобств. Простудилась, слегла. И ещё - меня подкосила безнадёжность
В последнее время кохин стал другим: всё своё время отдавал по поклонение святым могилам, с утра до вечера читал для них Коран. И каялся весь день с горы, а спустившись - не заглядывал ко мне. Я могла т в окно его прямой стан, его белую одежду, я могла только слышать i издали его голос - и это умножала мою боль.
И вот ещё что...
Появилась тут одна молоденькая девушка. За кохином следовала как тень, без конца читала что-то вместе с ним. Вот тогда-то я и поняла свою ошибку. Приехав сюда, я должна была проникнуться страстной верой, интересоваться тем, что интересовало его - или хотя бы сделать вид, что это так.
«Ум раба приходит после полудня», то есть, как говорится: задним у крепок.
То ли из особой любезности, то ли желая отдалить от себя, он теперь подниматься на гору. Теперь меня будил на рассвете его издалека доносящийся голос... Голос - как пение птицы Феникс. Голос, заставлявший рыдать меня безутешно.
Я лежала без сил, с тоской думая о том, как же я буду жить дальше.
В детстве я была очень слабой, хилой, оттого другие дети не любили играть со  мной. Часто мне от них и доставалось... Я жила мечтой: однажды найдётся смелый богатырь, прилетит на крылатом коне и увезёт меня с собой...
Потом была жизнь: встречались в ней и смельчаки, и трусы; сменяли друг друга и добро, и зло; бывало то легко, то трудно.
Но мечты мои не исполнялись. Хотела полюбить безумно, самозабвенно… Не получилось.
Кого искала я, Бог весть.
Чтобы видом был готов полетать, - нашла такого. Чтобы душа к душе – не нашла. Верно говорят - мал этот мир.
И что же теперь?
Иные мне завидуют: чего не хватает? Есть достаток, есть любимая  профессия. Но здесь, в этом царстве вечных ветров, быть может, горстка пыли от меня останется. Он прогонит меня, толкнув в грудь: «Уходи!».
Ну, вот, встретились мы. Иные, разные у нас убеждения, моральные устои, дела жизни. У него - только вера. Преграда между нами неодолима. «Гели пойду, убьют, не пойду- умру».
Вечереет. Ночь ложится, словно верблюд, опустившийся на колени. Смотрю на сокровища гор, давят чёрные мысли. Где вы, заветные рассветы, те часы которые, мы с кохином проводили вместе, поклоняясь святыням? Где потоки моих слез, омывающие душу? Неужели тем дням пришёл коней? Неужели они только в памяти будут жить? А ведь мне казалось, что наши встречи у древних усыпальниц  будут продолжаться вечно...
Если я пойду туда снова, может быть, набреду на те самые дни?
Душа моя, воображение моё не могли на этот раз вместить всё – верблюдов этих мест, кохина который читает Коран для других.
Человеческая жизнь - это всего-то семьдесят-восемьдесят лет, так разве можно допустить, чтобы хоть один её день прошёл зря, чтобы люди встретившись, тотчас разлучились, чтобы взгляды вспыхивали пламенем понапрасну?
Кохин рассказывал мне, что он учился в одном из далёких российских городов, тяжело заболел там и десять лет провёл в больницах. Выздоровел лишь тогда, когда решился отречься от мира и посвятить себя служению святыням. Ещё он делился со мной мыслями о том, что это значит - быть на земле человеком.
И почему-то во мне пробуждались надежды...
Потому ли, что некоторые наши взгляды сходились, и мы понимали друг друга, и, кажется, могли бы быть счастливы вместе?
Короче - такой была история правителя царства вечных ветров. Правитель этот, даже не спрашивающий о состоянии больной женщины, для неё - целый мир, жить без него невозможно.
Между тем, кохин превзошёл себя - видимо давал задания той девушке, оттого они и сидели вдвоём над одной книгой. И паломникам подолгу рассказывал что-то. Потом, вообще забыл о моём существовании.
Вот так и умру безвестно.
Испугавшись этой мысли, я стала, потихоньку выползать из своей каморки...
Почему-то мысли о возможной смерти пробуждали мне память о сыне...
Неужели я так и погибну, вдалеке, одна? Ведь я опять стала, такой, как была в первые дни после приезда, - не так быстро вспыхивала, волновалась. Однако знала одно - вся моя будущая судьба зависит от единственного слова кохина...
Между тем, ранняя весна вступала в свои права.
Безжизненные серые просторы зазеленели, согретые солнцем. Вдали, у линии горизонта, исполняли свои дикие танцы верблюды, опьянённые весной, оттуда до¬носились хриплые их голоса.
На скалах появилось множество птиц, они летели, чирикая и щебеча, тащили в клювах соломинки и веточки чтобы соорудить гнёзда.
Всё живое было в суете и заботах, беспокоилось, так, словно уже наступил коней света.
В царстве ветров пробудилось всё... Даже голос кохина, читающего молитвы, казалось, доносился громче прежнего.
Однако...
Хотя пустыня и пробудилась, хотя пробудились и пески, и травы, и камни, я - не пробудилась, не смогла пробудиться.
Паломники должны приносить жертвы. Каждый день поблизости резали овей, каждый день доносился запахи крови и протухающих внутренностей, вызывая во мне брезгливое отвращение к еде. Я чуть с ума не сошла от этого. Увижу кровь - и меня начинало трясти, мерещились целые отары безголовых овец, пробегающих мимо меня, слышались предсмертные хрипы.
Люди, люди, до чего вы безжалостны! У меня душа болела за этих бессловесных, кротких существ, неизвестно, за какую вину, приносимых в жертву без счёта.
Да еще однажды случилось так...
Овце связывали ноги, готовили, к закланию - не ведомо как, она сумела вырваться и умчалась... Гонялись за ней долго, наконец, схватили - загнанную, с висящим изо рта языком. Зарезали...'а в лоне её оказался ягнёнок.
Ночами в чёрном доме, где проживал кохин, светильник не угасал.
Сквозь щели в дверях можно было разглядеть фигуру, склонённую над книгой. Порой слышались вздохи. У меня только и было дело - наблюдать за ним. Иногда я видела, как он, таясь от паломников, уходил, зажигать стоящие на надгробьях ка¬менные светильники, и потом там сидел часами, с благоговение наблюдая, как тре¬пещут бледные огоньки.
Как-то раз, беседуя со мной, он сказал, что каменные светильники велено зажи¬гать. Кем велено, когда - я не спрашивала, для меня его слово было законом. Ведь не зря я его называла кохином - кудесником...
Я страдала, задыхалась от его равнодушия, тоске моей было тесно в доме, я ухо¬дила к крепости, бродила среди руин. Под их сводами - собирала камни обожжён¬ной глины, черепки керамики. Однажды даже нашла монету, похоже, из золота, с изображением женщины.
Местные жители предупреждали меня, пугали - будто бы в развалинах обитает белый волк. Однако волк мне не встретился ни разу. Хоть я и боялась его, но, не увидев, не имела о нём четкого представления.
Мне нравились сторожевые башни: я взбиралась на самые высокие из них.
Сидела, глядя, в ту сторону, где простирается царство вечных ветров. Издали чёрные дома выглядели до смешного маленькими. Можно было различить и струйки дыма, поднимающегося в небеса, и людей, идущих поклониться святыням. Иногда я замечала кохина... Стоя где-нибудь на скале, он держал руку козырьком над глаза¬ми и смотрел куда-то.
Увидеть его было радостью, счастьем.
Вблизи от руин появлялись стада верблюдов, и мне казалось: не собрались ли девушки Бакра, царевны Бакр-Калы в поход? Наверное, собрались!
И снова я пересчитывала полуразрушенные башни, возле двадцать пятой - отды¬хала. Будь я писателем, сколько могла бы написать об этой крепости. В моём вооб¬ражении - она жила, действовала. В её ворота въезжали, из них выезжали воору¬жённые всадницы, кони их ржали, побрякивало оружие. В кузницах слышался пере¬стук молотов. И ещё - гомон толпы, смех, восклицания...
А это что - во сне или наяву?
Поднимаю голову,- прямо надо мной, точно гора, нависает огромный верблюд. Глаза его выпучены, изо рта каплет пена, он топчется на месте, он бешено зол.
Внутреннее чувство подсказывает мне: спасаться, бежать! Спасаться, выжить -не в этом ли суть жизни? И я помчалась, что было сил, теряя собранные мной череп¬ки. Их с хрустом раздавливал погнавшееся за мною животное...
Говорят, даже если во сне верблюд за тобой гонится, это знак неминуемой ги¬бели...
Если умру? По крайней мере кровь моя прольётся невдалеке от него, на мой гроб будут глядеть его святые очи.
Я вбежала в облюбованную мною башню, попыталась взобраться по стене повы¬ше - не получилось. Но вот тогда, тогда... я и увидела кохина. Он бежал в белой одежде, с палкой в руке, летел, как ветер. Он догнал верблюда, ударил его...
Тот неуклюже топоча, бросился наутек.
А я -кинулась на грудь спасителю. Всё внутри у меня дрожало, сердце стучало, как молот. Я задыхалась. Он гладил моё лицо, волосы, успокаивал:
- Не бойся! С тобой ничего не случилось! Не бойся никогда, ведь я рядом. Верб¬люды по весне злы на женщин, он тебя издали высмотрел...
- Спасибо, спасибо... - повторяла я снова, и снова.
- Этот край, эта крепость - всё им принадлежит, верблюдам. Они здесь зимуют. Ну-ка, посмотри на меня, - он на мгновение замолк, взглянул на меня, потом в землю, и снова заговорил:
- Откуда ты явилась, зачем? Чтоб от всего отказаться, я потратил пятнадцать лет своей жизни. И опять я наедине с женщиной. Я разум свой потерял, безумным сде¬лался - с тобой. Если есть у тебя милосердие, пожалей, уезжай отсюда! Если снова в себе всё менять, я пропаду, исчезну... Я тоже не из железа, и у меня есть сердце. Ты не этого края человек, у тебя другие дороги.
Я уезжала.
Плачущие - оставались позади девушки Бакра, верблюды, камышовые заросли..
Пробуждающаяся пустыня пела песнь о тысячелетних разлуках и изменах. И я думала - в чём суть жизни человека? Разлуки. Потери... Меня терзали воспомина¬ния - о тропах в пустыне, по которым бродили вместе, об этих мгновениях, пере¬вернувших всю мою жизнь, о чёрном доме, в котором осталась жить память сердца.
Как теперь я буду жить? Куда повернёт моя судьба? Уезжай из чужого края - так произнес кохин. Из горла рвётся стон...
О мир мой...
О мой духовный наставник шейх Саънон.2 Я в двух мирах во вчера и сегодня...
Бесцветная пустыня, пески, ползут печально, покачиваются головки камышей. Солнце, поднимаясь все выше, начинает жечь пустыню, голос кохина, исполненный тоски, то слышится, то умолкает...
Но четыре ангела, подняв за четыре ее конца, словно постель, несут гору Бутан вслед за мною.
Перевал с узбекского Зои ТУМАЫОВОЙ
1 Шейх Саънюн известен тем, что ради любви своей отказался от веры предков, от ислама.