Язык до Киева доведет

                Как молоды мы были,
                Как искренне любили,
                Как верили в себя!



Сессия катилась к середине. В деканате заканчивали верстать списки на предстоящую практику, а она обещала быть захватывающей. Впервые предстоял выезд в другие города. Это не «Красный молот», где мы шатались по цехам после первого курса, сами не понимая, зачем. И не бесконечная лекция будущего декана в скудной тени буровой на Старых промыслах после второго.
Практика во Львове считалась элитной, но брали туда только двенадцать человек. Впрочем, я не беспокоилась. Уже давно было известно, что из девчонок во Львов поедем мы с Таней. И тут вдруг вызов в деканат:
- Вы едете одна, Татьяна отправляется со стройотрядом. По собственному желанию, между прочим.
Ощущение несправедливости происходящего обжигает:
– Как одна?! И что я там одна буду делать? Не поеду! Вычеркивайте меня тоже!
На такую дискриминацию в деканате пойти не могли, поэтому согласились сразу:
- Тогда сами выбирайте, с кем поедете.
Выбора у меня не было. Подруга была одна. Робко называю фамилию, понимая, что сейчас откажут.
- Так у нее же двойка по ПМП! – возмущается замдекана.
Львова двоечникам не полагалось.
-Ну, так она ее исправит…- снова робко пытаюсь настаивать я на своем.
И видно очень уж обременительно было заново верстать списки, раз согласие было получено и на этот раз.
- Лю-.юда! Во Льво-ов еде-ем!» - вываливаюсь с криком в коридор
- Как, и я тоже? – все еще не веря, спрашивает она. – У меня же двойка!
- Пошли к Посташу, договоримся, пересдашь. Должен же он понять, что ты не нарочно.
История с двойкой начиналась на лекциях. В том году нас объединили с предыдущим потоком вечерне-очников, появились новые ребята, и не то, чтобы они нам очень нравились, но с ними было интересно. Совместных лекций было не так много. Мы сидели с Людой у окна в середине аудитории, вдвоем на огромной парте. Сзади – ребята из старших групп. Скорописью обе владели в совершенстве, и время оставалось на многое: и пококетничать с ребятами и обменяться мнениями. Так что, когда Посташ отворачивался к доске, наступало наше время. Происхождение шума для него не было секретом, но он нас понимал! Закончив писать свои формулы, сразу оборачивался к нам, и глаза его смеялись! Так что особенного раскаяния мы не испытывали.
И вот как-то раз, закончив писать очередную фразу, спешу поделиться с подругой внезапно возникшей мыслью. Поворачиваюсь, … но ее нет ! Сидела она у окна и выйти никак не могла! Первая мысль – полтергейст какой-то. Смотрю на Посташа, как ни в чем не бывало продолжавшего диктовать свою лекцию и медленно направлявшегося к нам. Его глаза смеются пуще прежнего, в моих - изумление. Аудитория безмолвствует, не замечая ничего. Записывают… Мне – не до того: смотрю то на Посташа, то на пустое место рядом с собой, не понимая ничего. И тут, вся красная, из-под парты поднимается Люда. Слава богу! Посташ осуждающе качает головой, а она молча показывает зажатую в руке пружинку от авторучки. Поня-ятно…
На перемене объясняет:
- Ручка писать перестала, ну, я и разобрала ее. А пружинка как скакнет! Что было делать?
Тоже мне, история! А вот на экзамене сказалась. Правда, ее ответа я не слышала, но последнюю фразу Посташа, о том, что меньше надо было под парты лазать на лекциях, запомнила. Мужик-то оказался злопамятным!
Ко мне у него претензий не было, ну так и я под парту не лазала.
Дружно направляемся на кафедру, выискивая Посташа…
И никакой он не вредный, оказывается.
Итак, все позади, и переживания, и сборы, и домашние проводы. Бакинский поезд до Киева трогается с перрона. Проплывает мимо такой знакомый с детства вокзал. 420-й завод, завод им. Ленина… А вот и Грозненский пруд, куда ходили с родителями купаться и кататься на лодках… Вдали мелькают колонны завода им. Анисимова… Всё. Поезд ускоряет ход, колеса отстукивают только для нас: «Мы едем во Львов, мы едем во Львов!»
* * *
И снова поезд. Уже не купе, сидячие места. Останавливаемся на каждом полустанке. Едем ночь, едем день… Жара. Мучительно хочется есть и пить. С тоской вспоминаем, как летели в окно перед Киевом остатки домашней снеди. Купить что-нибудь на остановке не получается – поезд останавливается слишком далеко от станции. Полусонные и голодные, с трудом выдерживаем семнадцатичасовый переезд. Но всему, как известно, приходит конец.
…Ребят поселили в городе всех вместе в одну большую комнату, а нам предстоял путь в студенческий городок политеха. Размещался он на довольно высоком плато, круто обрывавшемся к городу. Где-то существовала лестница, но мы неукоснительно следовали в указанном направлении и упорно карабкались по крутому глиняному склону, поросшему бурьяном. Корпуса пятиэтажных общаг показались из-за края возвышенности неожиданно. Абсолютно одинаковые, они не подлежали идентификации. Останавливаем двух парней:
- Ребята, а где здесь улица Видовая? Нам общежитие нужно…
Они охотно откликаются:
- Якэ? Сёмое? Жiноче? Цэ во!
Стоп! Мы застыли с широко распахнутыми глазами, недоумевающе смотря на наших визави. Кроме слова «жiноче» непонятно было ничего. А они с изумлением смотрели на наши вытянутые лица. Наконец до них дошло, что мы «нi розумiiм украинску мову», рассмеялись и перешли на русский.
Определившись с жильем, отправляемся за пропитанием. На Грозный город был совершенно не похож. Старинные дома, узкие улочки, множество кафешек. Все вывески на магазинах на «иностранном языке», совершенно нам незнакомом: «Гудзики», «Панчохи», «Шкарпетки», «Капелюхи», «Перукарня». Смешно…
Заходим в пирожковую. Голод не тетка, наливаем пол-литровые кружки кофе, аромат от свежевыпеченных пирожков кружит голову. Выбор впечатляет – с какой-то полунiкой, « з м’ясом», с ревенем. Ну, с мясом – понятно, что такое полунiка – неясно, остается ревень. Оказалось – такая гадость! А полунiка – это как раз клубника, но не решились взять неизвестное. Кассирша удивленно смотрит на нас – оплачивать кофе, налитый в кружки для бульона, ей еще не приходилось.
…А наутро был завод. Появился и наш руководитель практики, по прозвищу Боян, приехавший из Трускавца. Оставаться с нами он не собирался и передал свои функции какому-то заводскому мужику, которому до нас не было никакого дела. Поэтому ни о названии завода, ни что он выпускал, представления не имею. Но, наверное, все-таки на заводе мы изредка появлялись, откуда-то ведь появились молодые мастера, водившие нас с Людой на экскурсии по городу.
И покатилась незабываемая жизнь. Наш режим дня был довольно странным - подъем к обеду. Проснувшись, окидываю взглядом обшарпанную комнату, давно требующую ремонта: по полу от моей кровати медленно шествуют клопы, напившиеся и довольные. Еще они ловко пикировали с потолка прямо на подушку. Изучать их повадки не доставляло никакого удовольствия. Еженедельная санобработка не давала никаких результатов, кроме того, что примерно сутки в комнате невозможно было находиться. Остается загадкой, как только выживали эти премерзкие твари!
Позавтракав-пообедав в студенческой столовой, мы были свободны до вечера, когда начинались экскурсии. Поражало буквально все. Мы ходили по городу и просто любовались на старые, украшенные фантастической лепниной дома, на купола соборов. Каждый дом - не похож на дpугой. Город-музей, даже кладбище – Лычаковское и то памятник истории, правда, довольно мрачный.
Очень компактный центр. В старой части города практически все дома возрастом за двести. И разнообразные соборы – от Армянского до Доминиканского, уменьшенной копии оригинала в Риме.
Оперный театр - один из лучших в Восточной Европе. Посетить его не удалось – не было спектаклей и даже гастролей. Но в известную зеркальную комнату внутри театра мы все-таки попали с очередной экскурсией.
И, наконец, центральная площадь – Рынок. Посреди нее - городская Ратуша с большими часами. Узкая и крутая винтовая лестница – 400 ступенек! вела на шпиль, откуда можно было рассматривать панораму города с высоты птичьего полета.
Уже поздно вечером начинался второй тур наших свиданий. Два парня из политеха, возвращаясь со своего свидания, останавливались под нашим окном, пели песни под гитару, и мы обменивались с ними записочками, спуская их на нитке с распущенной катушки. В общем, спать было некогда.
Но и своих ребят мы тоже не забывали, вернее они про нас. Хоть и виделись мы нечасто, но зато была возможность ходить друг другу в гости. Сначала получили приглашение мы. Тогда-то и увидели всю спартанскую обстановку их жилища. Но ужин они приготовили на славу. Очередь была за нами. Меню было несложным, какие уж условия могут быть в общежитии! А вот посуда превращалась в проблему. Ведь предстояло принять десять человек. Поскольку из общежития в июле уже почти все разъехались, занять ее было не у кого. И ладно еще тарелки, с ними какой-то выход еще можно было найти, но вот вилки… И как всегда вспомнили об этом в последний момент, когда пошли обедать в какую-то кафешку в городе. Но вилки там были совсем не алюминиевые, и народ совсем не такой, как в студенческой столовой, где, если б нас и застукали за воровством столовых приборов, то, несомненно, поняли бы и не стали поднимать шум.
Итак, перед нами стояла задача незаметно умыкнуть хотя бы десять великолепных нержавеющих вилок. А как? И вот началась миграция к раздаче, где и находилось вожделенное нами. И, слава богу, что народу в кафе в этот час было достаточно, и особого внимания на нас никто не обращал. Но страшно было очень. А дальше уже было дело техники – незаметно спровадить их в сумочку. Так что и боевое крещение прошли и встретили своих ребят по высшему разряду.
Было у меня и еще одно занятие. Памятуя о конфузе, случившемся в первый день, когда мы не смогли понять элементарных украинских слов, я взялась за изучение языка. Две девочки из политеха, жившие с нами в комнате, помогали мне, дав книгу на украинском языке и заставляя читать вслух, что вызывало немалое веселье, настолько безбожно коверкала я слова Естественно, содержание «Галатеи» я не помню, да и едва ли понимала, что читаю - язык оказался довольно трудным с непривычки.
И могла ли я знать тогда, что через двадцать лет моя жизнь неразрывно будет связана с Украиной, и знание языка пригодится.
* * *
Завод находился в небольшом городке - Обухове в 30 км от Киева. Сразу за Киевом начиналась Конча Заспа - место расположения санаториев и правительственных дач, чудный смешанный лес, который обрывался внезапно, словно ножом отрезали. И сразу, как на ладони, небольшое чистое сельцо с ласковым названием – Таценки. Затем указатель - мiсто Обухiв и Завод, который назывался Трипольским, очевидно, в честь села Триполье, когда-то располагавшегося в этих местах, родоначальника великой трипольской культуры. И что интересно, ближе к центру Обухова через неширокую дорогу, ведущую мимо Завода к Днепру и ГРЭС с городком энергетиков Украинка, стоял картонажно-бумажный комбинат, носивший гордое название - Киевский.
Завод был крупнейшим в своей отрасли в тогда еще большой стране и подлежал автоматизации нашими специалистами. Ввиду близости к Киеву кадры в АСУ там были просто потрясающие, все с университетским образованием, все молодые. И мы как-то незаметно подружились с ними, тем более, что бывать на Заводе приходилось едва ли не чаще, чем дома в Грозном. Начальником у них был Сергей, коренной сибирский мужик, волею судеб оказавшийся на Украине. Двое – Леня и Богдан – из Западной Украины, остальные – местные. Разговаривали все, кроме западенцев, на русском, и трудности в общении мы не испытывали. Проблемы были только с Леней, понимать невнятную украинскую скороговорку которого, касающуюся профессиональных вопросов, было довольно сложно. Однако со временем привыкли.
Все так все и шло по накатанным рельсам, очередь за очередью сдавалась АСУ ТП, система управления Заводом приобретала совсем другие очертания. Но началась перестройка, а затем демократия, и что-то неуловимое изменилось в отношениях с местным персоналом. Постепенно все перешли только на рiдну мову, стали обычными яростные споры о происхождении русского народа, о Крыме, о территориях, которые Россия аннексировала у Украины, о языке. Мы не очень в них участвовали, времени было жаль, да и не владели до конца ситуацией. А Сергей отважно отстаивал пророссийскую точку зрения, специально дожидаясь нашего приезда, чтобы не оказаться в меньшинстве. Он даже сделал сравнительный анализ трех языков, включая польский, чтобы доказать, что украинцы не имеют собственного языка, а заимствуют из соседних, причем из польского в большей степени. Персонал стал выезжать за границу, в основном в Польшу и Румынию, потихоньку занимаясь коммивояжерством, один из начальников смены стал изучать японский и перешел в коммерческую фирму – ведь Киев был рядом.
И вот - конец августа 91-го. Командировка обещала быть легкой и непродолжительной, только надзор. Поэтому я взяла с собой дочь, намереваясь показать ей столицу стремительно отдаляющейся от нас Украины. И ехали мы в Киев не из дома, а из Белгорода, где, взяв своих детей, отдыхали на базе отдыха завода ЛК, доставшейся им в наследство от упраздненного обкома. Там нас и застало ГКЧП.
Киев встретил нас ласковым солнцем, как всегда на улицах было полно людей, и это создавало ощущение праздника, которое чуть не было нарушено, когда у вокзала мы умудрились сесть с дочерью в разные троллейбусы. Она растерялась, и, забыв о данных ей много раньше наставлениях о правилах поведения в подобной ситуации, не долго думая, остановила троллейбус у бульвара Шевченко. Дело оставалось за малым – и мне тоже остановить свой троллейбус в неположенном месте. Как ни странно, водитель и в этом случае пошел нам навстречу, увидев ребенка на улице. Нет, это вам не Москва, в Киеве люди намного добрее.
Через день мы снова были в Киеве. Погода существенно испортилась, дул холодный ветер, моросило. И самое главное, в городе было неспокойно. Народу было по-прежнему много, но настроение изменилось, какая-то агрессия, беспокойство. Когда мы подошли к площади Октябрьской революции (Нэзалэжностi), поразились открывшемуся виду: памятник Ленину был весь разукрашен непристойными надписями, на нем, несмотря на достаточную труднодоступность сидело несколько человек и продолжало работу. Собравшаяся толпа поддерживала их комментариями. Откуда ни возьмись, подскочил американский корреспондент с просьбой дать интервью. Он был очень уверен, что встретился с настоящей киевлянкой, ведь с ней был ребенок! Я выдала ему все, что он хотел услышать, и в награду дочь получила красивую американскую авторучку. А я, взяв её за руку, быстрей направилась прочь к планетарию. На улицах Киева делать нам было нечего.
На следующий день Киев также бурлил: к ним приехал Собчак агитировать за демократию, огромная толпа приветствовала его, а он что-то говорил в нее с балкона; музеи в центре не работали, проехаться по Днепру также не удалось – по-прежнему моросило.
Осмыслить события еще только предстояло, но ощущение какой-то неправильности происходящего уже возникло. Впереди нас ждал Грозный.