Валера

Я продолжаю находиться в каком-то странном состоянии духа. Я спокоен, в принципе, но лютая злоба захватила мое сердце. Нет, даже не злоба, неприязнь, неприязнь ко всем вокруг, к людям, их телодвижениям, их разговорам, которые мне кажутся пустыми. Люди живут предрассудками, и меня бесят эти предрассудки. Я смеюсь над ними, над предрассудками и людьми, в них верящими, но теперь смех мой не отстраненный, не равнодушный, а сатирический, выражающий неприязнь и презрение.

Со мной много произошло за последние месяцы. Во мне многое произошло. Несколько интересных людей промчалось по моей судьбе, они заставили меня задуматься о многом. И вновь, как и прежде, мне нужно привести накопившиеся мысли в порядок, систематизировать их. Для меня это важно, после систематизации я получаю определенные представления.

Я со все большей убежденностью прихожу к мысли о том, что жизнь создана для времяпрепровождения. Больше ни для чего. И конечно же, никакого смысла у жизни нет. Как говорила моя португальская бабка: «A vida e a festa»* - «Жизнь – это праздник».

Только моя жизнь – это грустный праздник. Лещенко или Кобзон, не помню, кто из них был первым, провозгласил же когда-то праздник девятого мая со слезами на глазах. И мой праздник жизни тоже со слезами. Но это не горькие слезы, не горюю я. Я радуюсь, потому что мне грустно. Мне радостно от грусти. Мне нравятся грустные праздники.

В радости не вижу я смысла. Радость не позволяет мыслить, затормаживает мыслительную активность. Не мыслить же я не могу. Я всегда о чем-то думаю, многое переживаю и не могу по-другому. Отсутствие мыслей, бессмысленное времяпрепровождение меня раздражает. Я с неприязнью отношусь к людям, которые часами могут смотреть глупые передачи по телевидению, читать глянцевые журналы с картинками, разгадывать кроссворды, размещенные на последних страницах таких журналов. Меня раздражают люди, которые долго спят, просыпаются во второй половине дня по выходным, чтобы пожрать, посмотреть телевидение или покопаться на своих страничках «Вконтакте» или «Одноклассниках» и вновь заснуть. Меня раздражают такие люди.

И вот такие люди, ленивые, бесталанные, не мыслящие, они радостные, как правило. Они ни о чем не думают, им радостно от этого. В радости нет смысла. Потому что радость и мысль не совместимы друг с другом.

Медведева когда-то написала: «И только в несчастье талант, и только грустный – гений, в драме лишь вдохновение, а счастливый всегда дурак – лыбится тупо». Гениальная Медведева. Когда она умерла, я еще не жил в Москве. Я бы обязательно познакомился с ней, чего бы мне это ни стоило, если сейчас она имела бы способность знакомиться.

Моя проблема в том, что мыслительная моя деятельность безрезультатна. Она не систематизирована. Она не выстраивается в строгие логические нити и почти никогда не приводит к формулированию необходимых выводов.

Я понимаю, конечно, что жизнь – сложнейший механизм потерь и приобретений, рано или поздно она заканчивается окончательной потерей – смертью. Я, конечно, понимаю, что делать строгие выводы в отношении жизненных коллизий вряд ли правильно и вряд ли возможно. Вместе с тем, какие-то промежуточные выводы относительно тех или иных событий моей действительности необходимо делать. Этим я и займусь сейчас – попробую вспомнить последнее и сформулировать что-то важное для себя.


***
Валера

Случилось так, что я повстречал парня полтора года назад. Лена несколько раз говорила мне о нем. Говорила, что когда они гуляли с Полиной на Кировке, к ним подошел Валера и предложил поехать к нему заниматься сексом. Девочкам понравилась его наглость. Он подкрашивал глаза, носил черные узкие джинсы и выглядел как эмо.

Я никогда не придавал значения этим рассказам. На тот момент у меня был парень, его звали Рома, я как-нибудь и о нем напишу, мы с ним встречались два года, хотя он, несмотря на длительность наших отношений, оставил наименьший отпечаток в моей жизни.

Как-то мы гуляли с Леной в центре Астрахани, и Валера прошел мимо, ведя за руку какую-то девочку с неимоверно кривыми ногами, обтянутыми черными облегающими джинсами. Лена указала мне на него. Мне не понравился он. На нем была болотного цвета кепка. Рваная, некрасивая. Он показался мне некрасивым.

Потом мы съездили с Леной в Петербург. Вернувшись в Астрахань, мы собрали наших общих друзей на Кировке, небольшой площади в центре города, излюбленном месте неформальной астраханской молодежи. И вот тогда Валера подошел к нам, бросил несколько фраз, сел рядом и пристально начал рассматривать меня. Я не обращал на него внимания, но чувствовал на себе его взгляд, мне было приятно.

Наш с Леной приятель Вася открыл в городе ночное кафе для геев. Мы побывали там с Леной несколько раз. Был там и Валера. Он пил чай, не курил и танцевал тектоник. Я заинтересовался им. Мы-то с Леной пили, и в состоянии алкогольного опьянения, в сигаретном дыму, в месте, которое ознаменовывало долгожданный приход сексуальной революции в Астрахань, я, не искушенный в вопросах гомосексуализма, не обладавший еще значительным опытом встреч и неминуемых потерь, внезапно влюбился в Валеру, не пьющего, не курящего, необычно танцующего, отличающегося от заплесневелых пидорасов – завсегдатаев этого заведения.

Хитрым способом, с использованием общей знакомой, я заполучил его номер телефона. Но позвонить постеснялся.
 
Случилось так, что в следующий наш приход в Васино кафе я оставил там сотовый телефон. Хватился его только в такси по дороге домой. Пришлось возвращаться. Забытый мной телефон вынес мне Валера, оставшийся в кафе после нашего ухода.

По пути домой на дисплее телефона я увидел сообщение о пропущенном вызове. Кто-то мне позвонил, пока забытый мной телефон лежал на столе в кафе. Я проверил – звонок был от Валеры. Он набрал мой номер, увидев телефон на столе, чтобы узнать, мой ли это телефон. А если он набрал мой номер, значит, он у кого-то его разведал и записал в свою телефонную книжку. Значит, и он заинтересован в нашем знакомстве, так я объяснил себе эту ситуацию. Теперь стесняться я не стал, по приезду домой, выйдя из такси, я написал ему эсэмэску, поблагодарив за спасенный телефон и предложив дружить. Он не ответил в тот вечер. Ответ пришел только спустя несколько дней.

Он написал так: «Привет, зайчик, как дела? Как настроение?». Никогда не забуду эту эсэмэску. Я завел в телефоне отдельную папку под названием «Валера» и сохранил там это первое его сообщение. Потом, зимой, когда мы втроем, я, Лена и он, возвращались из нашей психиатрической поездки в Москву и Петербург, Валера, выхватив у меня телефон, обнаружил эту папку и стер почти все его сообщения, которые я бережно туда сохранял в течение всего этого времени. По поводу эсэмэски «Привет, зайчик, как дела? Как настроение?» он сказал, что она была стёбная, он насмехался надо мной, отправляя ее.

Как бы там ни было, с этого сообщения начались наши с ним встречи. Мы стали часто видеться, ходили в клубы, в рестораны, кино. Естественно, я платил за нас обоих, потому что Валера был студентом, его родители находились в сложном материальном положении. Я был влюблен в него и потому платил. Я растратил все свои сбережения, подкармливая его, приглашая в Саратов, Питер и Москву, оплачивая его поездки в Волгоград, покупая ему тряпки. Мне так важно было, чтобы он был рядом со мной, и мне, конечно же, совсем не жалко было для этого никаких денег.

Он привык, мой прекрасный мальчик. Он привык к тому, что я ему даю денег, не требуя ничего взамен. У нас никогда не было секса. Однажды только, пьяный, я целовал какую-то девушку, мял ей сисечки, и он, приревновав меня к ней, подошел и начал целовать нас обоих. Тогда мы целовались с ним впервые и в последний раз. Я никогда не забуду вкус его языка. Он был сладкий.

У нас было несколько ссор. Я, неврастенический идиот, начинал паниковать, когда мы ссорились, искать с ним встречи, надоедать ему по телефону, извиняться. Он всегда выходил сухим из воды. Он всегда находил нужные слова, чтобы оправдаться и обвинить во всем меня. Я соглашался с ним. Я не мог с ним ругаться. Я боялся его потерять. Так он стал нагло использовать меня, будучи уверенным, что я никогда не оставлю его, что я всегда буду подле него.

Моя подруга Лена тоже подружилась с Валерой. Мы стали проводить время втроем. Лена часто вставала на его сторону в наших ссорах, уничтожая меня полностью. Мне так нужна была ее поддержка, а она поддерживала того, кому я и слова поперек не мог сказать, кто и не нуждался ни в чьей поддержке. Никогда, слышите, никогда не знакомьте своих любимых со своими друзьями, препятствуйте дружбе ваших любимых с вашими друзьями, это не приведет ни к чему хорошему!

Кроме Лены, у нас были другие общие друзья. Особую роль среди этих общих друзей сыграла Настя, девушка, которая тоже некогда любила Валеру. Она пыталась с ним переспать, а он ей отказал. Потом она мне говорила, что никогда не сможет забыть этого унижения. Видя, что я пытаюсь строить с Валерой отношения, она, подсознательно или сознательно, пыталась их испортить, настроить нас друг против друга. Она вменяла в вину Валере, что он пользуется моими деньгами. Валера – мужчина, поэтому его такие обвинения обижали. Он насторожился. Он понял, что наши с ним отношения развиваются на глазах у завистливых, нехороших людей, которые любят посплетничать и прополоскать судьбы других в помоях своих слов. Так что и Настя тоже внесла лепту в разрушение наших отношений.

Я не преувеличиваю роль других людей во всей этой истории. Многие подумают, что я обвиняю кого-то, не в силах признать собственной вины в том, что случилось впоследствии. Нет, я очень объективен сейчас. Теперь мне не нужно придумывать глупые оправдания, потому что отношений уже никаких нет, и никогда они не возобновятся, и я очень рад и горд тем, что смог наконец избавиться от наваждения, не отпускавшего меня в течение долгих полутора лет.

Я не собирался писать роман, для небольшой заметки слишком большой текст получится, если я начну перечислять здесь все, что случилось за эти полтора года. Из того, что я уже написал, я могу сделать следующий вывод – свою любовь нужно держать в тайне, никого к ней не подпускать, не делать ее достоянием общественности. Только два человека должны быть ответственны за построение своих отношений. Никого не впутывать в это дело, действовать самим, самим ругаться, самим же и мириться. Даже самый верный друг будет стараться все вам попортить.

Наши отношения сошли на нет уже через два-три месяца после нашей встречи. Я продолжал его любить, а он уже искал новых встреч. Когда я взломал его электронный почтовый ящик – уже после расставания из желания отомстить, - я увидел, что уже с ноября он начал знакомиться с другими парнями, писать им письма, назначать им свидания и ****ься с ними. Мне он, конечно, в этом не признавался, говоря, что последний раз занимался сексом еще до нашего с ним знакомства. Для меня это было очень важно. Он говорил тем самым, что после нашего знакомства он не занимался сексом. Что он верен мне. Хоть и со мной сексом он не занимается, но и другие тоже не нужны ему. Я понимал эту фразу именно так. Я думал, что он не занимается сексом с другими, потому что встречается со мной.

Мне нужно было быть наглее. Я слушал его речи, сам себе что-то додумывал, но задать вопрос в лоб боялся. Прояснить ситуацию боялся, потому что не был уверен в его ответе. А вдруг я не так все понял, и он начнет насмехаться надо мной и опровергнет мои догадки?

Вот новый вывод – всегда чувствовать себя уверенным в отношениях, даже тогда, когда любишь безмерно. Лучше, чтобы отношения закончились разом в самом начале их развития, если партнер не заинтересован в их продолжении. Если он не заинтересован в начале, он не заинтересуется и впоследствии. А если и заинтересуется, то только в том случае, если ему не удастся построить других отношений. Неуверенный любящий в таком случае будет лишь запасным вариантом, спасательным кругом, к помощи которого прибегают, когда устают уже добираться вплавь и начинают захлебываться.

Да, мне нужно было быть наглее и сразу все прояснить. Я уверен, что моя смелость понравилась бы ему. Я уверен, что я мог бы многое поменять, если бы попытался поговорить с ним серьезно в самом начале.

Чтобы он был рядом со мной, я выдумал теорию наших с ним отношений, рассказал ему об этом, он согласился. Он не мог придумать такой теории, ее придумал я. Теория заключалась в том, что мы с ним очень близкие друзья, почти братья. Что я плачу за него потому, что он нуждается в помощи, а я могу ему ее оказать. Относясь к нему как к брату. Вот и все. Эта теория разом прекращала всякие намеки на секс между нами. Он мог по-прежнему общаться со мной, брать у меня денег, не думая, что когда-то надо будет со мной расплатиться. Эта теория была, таким образом, выгодна для него. И для меня она была выгодной – я получал возможность быть с ним рядом. По крайней мере, до тех пор, пока он будет нуждаться в моих деньгах.

Я переехал в Москву. Уже через две недели он приехал ко мне. Вернее, он просто кинул свои вещи в нашей с Леной съемной квартире и пошел в Москву тусить. И так тусил он до сентября. А в сентябре я обиделся и выгнал его из дома. Он дозвонился до меня на следующий день и сказал, что он не может быть со мной. Что мы – друзья, и он очень ценит нашу дружбу. Что он не может мне дать любовь. Я подумал тогда, что и я не могу дать ему дружбу. Дать дружбу – сложнее, чем дать любовь.

Он говорил еще о том, что в самом начале наших отношений он тоже хотел секса со мной. Но потом понял, что секс все испортит, что лучше дружить. Что если бы у нас был секс, долго бы наши отношения не продлились.

Мне было больно расставаться с Валерой, и потому я не стал с ним расставаться. Я согласился с ним во всем, что он говорил мне по телефону. Я сказал, что нам стоит остаться друзьями. Хорошими друзьями. Почти братьями. Я поехал на Павелецкий вокзал и проводил его на поезд.

Потом мы поддерживали отношения. Я продолжал его любить, конечно, ни о какой дружбе с моей стороны не могло быть и речи. А он ****ся в Астрахани.

Он приезжал в ноябре в Москву. Тусить. На Новый год я ездил в Астрахань, отмечал праздник у него. Он целовал там парней при мне. Я психанул и уехал к Лене, которая отмечала праздник дома с родителями.

Потом он вновь приехал в Москву в феврале.
 
Мы с Леной тогда находились в ужаснейшем положении. Наша соседка по квартире, Ольга Лялина (пусть все знают имя этой твари), выгнала нас из дома. Договор найма квартиры с хозяином заключила она одна, хотя мы жили там втроем и платили, естественно, тоже втроем. Она воспользовалась тем, что договор заключен только с ней и после крупной ссоры приказала нам съехать. На тот момент у нас не было достаточно денег, чтобы снять приличное жилье, и мы оказались в фанерной комнатке в квартире с хозяйкой. Хозяйку звали Лариса Ивановна. Колоритная женщина. И о ней я расскажу как-нибудь. Небольшая заметка под названием «Фанерная жизнь» посвящена тому периоду нашей жизни.

Поскольку мы жили с хозяйкой, мы не могли пустить рвущегося в Москву Валеру к нам домой. Поэтому я договорился с моим хорошим другом Родриго, чтобы Валера пожил у него. Родриго – прекрасный парень, он из Бразилии. Сейчас он уехал из Москвы, работает в Сан-Пауло. Но мы продолжаем общаться в интернете.

Валера приехал и стал жить у Родриго. Я рассказал Родриго о своих чувствах к Валере. Родриго удивлялся, как я могу любить его.

«Он некрасииивииий», - говорил Родриго, по-бразильски протягивая звук «и».

Да, Родриго был прав. Валера очень сильно постарел за последний год. Я не знаю, чем это было вызвано. То ли тем, что Валера начал курить и безбожно пить, то ли тем, что ****ся часто. Не знаю. Но он стал, действительно, некрасивый. Худой, осунувшийся. Только глаза ****ские сверкали на впалом лице.

В этот его последний приезд ко мне в феврале мы вновь поругались. Мы часто стали ругаться в последнее время. Потому что я хотел ****ься с ним, а он не хотел. Вот и все. Он не подпускал меня к себе, я злился. Раньше я терпел, потому что боялся потерять его, раньше он был красивым и интересным, так мне казалось, я был увлечен им. Теперь же он стал обычным, глупым, несчастным, вызывающим жалость. Он стал плохо одеваться, курил и безбожно пил. Я разочаровался в нем, он не оправдал моих ожиданий. И поэтому теперь с ним всегда хотелось ругаться, и деньги тратить на него стало жалко.

Мы поругались по телефону. Я бросил трубку. Он написал мне эсэмэску, прося прощения, говоря, что любит меня. Я ему тут же перезвонил. Он сказал, что любит меня как брата. Я вздохнул и впервые честно признался, что люблю его по-настоящему, что любовь моя не братская и не дружеская. Я сказал, что лучше бы нам больше не общаться, потому что я не смогу любить по-братски. Он ответил, что примет любое мое решение, что он тоже думал о прекращении всяких отношений и что если я так хочу, он не станет возражать.
 
На следующий день Валера должен был уезжать в Астрахань. Я сказал, что приеду провожать его на вокзал и сообщу свое окончательное решение.
 
Вечером следующего дня я приехал на Павелецкий вокзал. Я подумал и решил вновь оставить все, как есть. Продолжать общение. Я чувствовал, что моя любовь к нему медленно умирает. Когда я влюбился в него, он был совсем другим человеком. Я думал, что он был другим человеком. Я влюбился в рок-н-ролльного забавного парня, который читал Ницше и слушал Placebo. Среди геев так редко можно встретить парня, который читает Ницше и слушает Placebo. Когда я влюбился в него, я же не мог подозревать, что Ницше он читает по слогам, совершенно не понимая его философии, что он не знает, о чем поют Placebo – Валера не удосужился даже со словарем перевести их песни. Когда я влюбился в него, я не подозревал, что он станет курить и безбожно пить. Когда я полюбил его, я не мог предположить, что он станет худым и некрасивым.

Я хотел оставить за собой возможность общения с ним. Может, я хотел проследить за концом моей любви к нему? За ее умиранием? Или я просто еще не был готов окончательно с ним порвать? Не могу сейчас сказать наверняка. Думаю, мне к тому времени просто было его жалко. Я хотел продолжать с ним общаться, чтобы иметь возможность помогать ему из жалости.

Тогда зачем я признался ему в любви? Возможно, признаться в любви может только тот, кто не любит по-настоящему? Когда на самом деле любишь, стесняешься признаться в любви. Боишься ответной реакции. Ответ может обидеть тебя, стать не таким, на какой ты рассчитываешь. Но когда чувство ослабевает, ты можешь и в любви признаться, отказ «возлюбленного» разделить твои чувства не будет уже таким неприятным.

Я хотел поговорить с ним на вокзале, заготовил речь. Я хотел сказать, что долго думал и в результате решил общаться с ним. Я хотел еще раз выяснить наши отношения. Я хотел раз и навсегда понять, как будет строиться наше с ним дальнейшее общение.

Но он уезжал в компании своих друзей – Ромы и Лили. У него не было времени разговаривать со мной. Ему нужно было фотографироваться с ними на перроне Павелецкого вокзала. Кто мог знать тогда, что это были его последние фотки на перроне Павелецкого вокзала. Не думаю, что он приедет сюда когда-нибудь еще. В московских тусовках ему так и не удалось найти людей, которые были бы согласны пригласить его просто так к себе домой на несколько недель, как делал я.

И он фотографировался, а я трогал его за плечо и пытался поговорить. Он спросил меня, радостный: «Ну, ты только скажи, да или нет. Будем мы с тобой общаться или нет?».

Я сказал: «Да».

Он улыбнулся мне в ответ, попросил кого-то сфотографировать его со мной. Нас сфотографировали.

Когда я пришел домой в тот вечер – мы два дня как переехали от Ларисы Ивановны в хорошую, светлую квартиру у речного вокзала на севере Москвы, в которой продолжаем жить и по сей день, – мне было не по себе, я плохо спал. Мне приснился сон, который стал поводом для отправки Валере обидной эсэмэски. Ставшей последней моей эсэмэской в его адрес.

Мне приснилось… Я забыл, что именно мне снилось, ха-ха. Я помню, события во сне разворачивались в доме моего покойного деда. Многие сцены в моих снах происходят там. У деда был большой дом в семидесяти километрах к югу от Астрахани. Мы часто ездили туда с семьей. Дом продали после того, как дед переехал в город к одной из своих дочерей, моей тетке. Этот дом существует теперь только в моих воспоминаниях и снах.

Во сне я стоял на кухне в доме деда. С улицы зашли трое и, не обратив на меня внимания, прошли в комнату. Других подробностей я не помню.

Я проснулся на рассвете и в бессознательном состоянии, под впечатлением от символики приснившегося, написал Валере эсэмэску.

Ее текста я тоже не помню. Плохое быстро забывается. Первую его эсэмэску, прекрасную, воодушевившую меня, наполнившую надеждой, я помню дословно. Последнюю же свою, горькую, разлучную, я не запомнил. Я удалил ее, конечно, впоследствии. Помню только, что в ней я называл Валеру сукой и сыклом.

Смысл сна был в следующем – трое, прошедшие мимо меня в доме у деда – это Валера и его друзья, Рома и Лиля, с которыми он уехал в Астрахань. Он предпочел их компанию мне, влюбленному, несчастному человеку, запутавшемуся в своей любви, возможно и не любившему уже, страдающему, желающему выговориться, расставить все точки над i.

В последней своей эсэмэске я обвинил его в том, что он не уделил мне должного внимания, несмотря на то, что я признался ему в любви, что там, на перроне, видя меня в последний раз, он не поговорил со мной.

Валера перезвонил мне на следующий день (он был еще в поезде) и сказал, что рвет со мной всякие отношения. Что он обижен, что никогда не простит слов, которые я ему написал.

Я запаниковал и начал просить прощения. Я скулил в трубку и просил Валеру не бросать меня.

Он ответил, что приедет в Астрахань и будет думать над произошедшем. Он вел себя высокомерно со мной. Говорил нехотя, бросал трубку. Я перезванивал. Он вновь нехотя отвечал и опять бросал трубку. Теперь, вспоминая его тогдашнее поведение, его высокомерие, с которым он, нищий студент, по дороге в провинциальную Астрахань разговаривал со мной, успешным юристом из Москвы, мне становится смешно. Смешно и стыдно за себя, скулящего в трубку рядом со входом на станцию метро «ВДНХ», стоящего в мокром снегу у трансформаторной подстанции.

Он не понял, что мое жалобное хныканье в трубку было всего лишь данью традиции. Он не понял, что я уже давно перерос эти отношения. И плакал я не из-за того, что терял любимого, а только лишь потому, что терял привычное. Терял возможность помогать из жалости. Терял возможность испытывать к кому-то жалость. От любви до ненависти – один шаг? От любви до жалости – дорога длиною в полтора года.

Он не понял еще и того, что высокомерие его по телефону тоже было данью традиции. Он высокомерно говорил, что рвет со мной отношения. Того не понял он, что не было уже к тому времени никаких отношений. Было отношение, но не отношения. Было мое к нему отношение, которое, как я уже говорил, основывалось на жалости. Свое жалостное к нему отношение мог прекратить только я. Валера не знал о таком к нему отношении с моей стороны, в этом отношении не участвовал и потому разорвать его не мог.

Я приехал с работы домой, удалил все мои контакты с Валерой в интернете и начал подготавливать месть.

О ней я расскажу в следующей заметке.

________________

* Не совсем точное написание, вспомогательный глагол "е" пишется со знаком ударения acento agudo, но этот знак здесь почему-то не распознается.