Холодный мой Город

Холодный, сырой, простывший мой Город. Чайки сегодня кричат пронзительно, как ворох потревоженных воспоминаний. И оттого кажется, что только закроешь глаза, и нетерпеливое шуршание шин уляжется, превратится в тихий шелест морских волн. Но море ушло из Города, обнажив хищные золотые зубы. Город ощерился шпилями, башнями, крестами бессчетными. Напрасно выцветший усталый ангел грозит серому небу и рассказывает всем, что он позолоченный. У Города моего всегда мигрень, - он не терпит яркого блеску. Мы ходим, пригнувшись, боимся пройтись Городу по нервам. Ходим, и месим ногами всю соль ушедшего моря. И от этой едкости на сапогах у нас проступают белые разводы,  а на глазах – ненужные слезы. И мы плачем с Городом, или просто слушаем, как плачет он, - от едкого соленого воздуха у моего Города всегда депрессия. А термометр уже три дня фантазирует, что у нас плюс. Мы прячем глаза от холодного ветра за высокими воротниками, и там тоже фантазируем о чем-то своем. Высокомерный мой Город не любит пошлого веселья, и мы не привыкли делиться с ним своими фантазиями.
Входов в мой Город много, иногда они открываются в самых неожиданных местах. А вот и один из них, возле глубокой канавы, что в народе зовут Обводным каналом. У остановки толпятся люди, у них в ногах валяется что-то похожее на большой куль с одеждой. Наверное, кто-то не рассчитал скорость, с которой может передвигаться по колено в соленой жиже. Подкатил долгожданный автобус, из него я сквозь стекло наблюдаю за сердобольной толпой, как за подопытными крысками, замерзшими и голодными. Автобусы здесь редко ходят, назревает моральная дилемма: продолжать поднимать распластавшуюся  в луже тушку или рвануть к заветному, манящему близким домом и горячим ужином транспорту. Что-то стремительное и тяжелое перекрыло мне обзор, расплющив меня об вертикальный поручень. Это заботливая толпа, - недолго мучилась выбором. В груди у меня защекотало, тряпичное существо все еще барахтается в луже. Душа заканючила о давно обещанном подвиге. Я покосилась на не спешившую закрываться дверь. Чертова близорукость, будь она не ладна, кто ж там валяется совсем один? Ну не могли же бабушку бросить, изверги. Пьяный небось, вонючий… Сюда бы знакомого поэта, чтобы не из брезгливых, и душа тонкая. А, может, все же блеснуть… Хотя помню, у моего Города от блеску мигрень разыгрывается.
Между тем оно начало вставать, этот процесс казался бесконечным, как извлечение кишок из живота. После нескольких мучительных минут оно развернулось в здоровенного мужчину в синей куртке, синих же спортивных штанах, и с красной дорожной сумкой. Здрасьте и добро пожаловать в нашу культурную… ну Вы сами знаете. Одежда вся заляпанная, глаза по сторонам изумленно рыскают. Может, все-таки не пьяный; может, с сердцем плохо? Дверь закрылась. Оно стоит, колышется, как парус на ветру. И не поймешь, глаза пьяные или испуганные, - чертова близорукость. А напряжение растет, качается-то оно на поребрике. Люди вокруг дышать забыли, тишина, как перед бурей. Да он же там совсем один, наедине с Городом. Еще неизвестно, как они договорятся. Водитель дал газу, тихооонько так. И тут, как Апокалипсис грянул, двухметровое тело рухнуло плашмя на мокрый асфальт, прямо под колеса. Никто не вскрикнул, хотя хотели, но у Города мигрень, - все помним. Водитель вовремя тормоз выжал. Стоим. А он лежит, раскинулся, как богатырь в зеленой дубравушке. Может, все-таки сердце? Теперь точно поднимать надо, он своей широкой русской душой полдороги перегородил. А у людей дома ужин.
Кадавр помотал патлатой головой и открыл глаза (спасибо, друг, что поближе подошел, - теперь вижу). Мутный взгляд уперся в бескрайнюю свинцовую громаду над головой, и замер, и налился ясным, как ледяная вода, смыслом. Мужчина совершил слабую попытку поднять голову, и снова безвольно уронил ее на асфальт. Он видел автобус в метре от себя, видел проносящиеся мимо автомобили, и не вставал, не хотел больше вставать. Его протрезвевшие глаза наполнялись соленой влагой, тонули в промозглом, оседающем холодными каплями воздухе. Опоздали мы с помощью. Тяжелое нависшее небо, как свинцовая плита, раздавило чужого человека. Бедный, ты перед тем, как ехать сюда, забыл спросить о том, как тяжело удерживать на своих плечах просевшее небо. Как трудно продолжать хотеть жить на самом дне ушедшего моря. Холодный, хмурый, хандрящий мой Город не церемонится с упавшими.