Где поле без конца и края

Бурый

Бурый задыхался. На его шее и щеках предательски проступили красные пятна, зияли подростковые прыщи. Это чувство, новое для него, -любовь ли, морковь ли, он не знал, еще ничего не знал, только думал иногда – и чего это они все с ней так носятся, с этой любовью,- сейчас оно лишь тяготило и приносило одни неприятности. Не в силах противиться необъяснимому желанию снова и снова смотреть на стройную фигурку молодой училки, на обтянутую тесной блузой грудь, на изящные пальчики, то и дело поправляющие загнувшийся воротничок, Бурый чувствовал себя полным идиотом. Проклиная себя в эти минуты, потея и краснея еще больше, он был готов провалиться сквозь землю и никогда сюда не возвращаться. Что-то тяжелое сдавливало грудь, сопротивляясь дыханию, а в глазах темнело. И тогда Бурый пыхтел, словно паровая машина, готовая взорваться от переизбытка пара.
А училка тем временем закрыла глаза, приложила свои пальцы ко лбу и, растягивая слова, тихим и глубоким голосом произнесла:
 -Вы только представьте себе поле, широкое, бесконечное поле.. огромное, бескрайнее. Оно тянется и тянется, и нет ему ни конца, ни края. Вы хотите осмотреть его все, охватить взглядом, обнять, вобрать в себя, а оно такое большое.. такое гигантское...
В классе, давно привыкшем к странностям этой училки, текла своя, не зависящая ни от чего, школьная жизнь. Копейкин развел в стороны руки, и, кривляясь и гримасничая, тихо запел: –Поооле.. русское поооолеее.. Волошин громко высморкался в грязный носовой платок, а его друг Красин упал с горхотом под стол, инсценируя падение от смеха. Юдин, маленький, толстенький человечек, приложив коротенькие пухлые пальцы к голове, шепотом дразнил училку:
 -Вы только представьте себе, я  - Билл Гейтс.. такой богааатый и умный и у меня.. есть все...всего тааак много... что и взглядом не охватить..
Девчонки за соседними партами крутили пальцами у виска, кокетливо улыбались, прыскали в кулак, награждая одноклассников вниманием, отчего те становились еще более дерзкими и наглыми.
-Зажмурьте глаза и представьте... сначала воздух.. такой прозрачный, теплый, мягкий, -продолжила училка, не обращая внимания на возню в классе, - он наполняет каждую капельку, каждую клеточку, каждую молекулу. Его так много, вы становитесь почти невесомыми. Теперь небо, синее-синее, глубокое, притягивающее, как магнит, глаз не отвести..это небо.. оно как будто без дна.. А по полю стелются васильки... море васильков. Они, как капельки неба, разбросанные по бескрайнему полю. Ветер играет, щекочет, волнует цветы, траву.. и поле похоже на бескрайнее море, отражающее в себе синее-синее, глубокое небо.
Училка открыла глаза, обвела всех взглядом, улыбнулась, и, сделав небольшую паузу, заключила:
 -А теперь попробуйте все это нарисовать. Так, как сумеете. Так, как вы это почувствовали и увидели в своем воображении. Вопросы есть?
-Есть!- тут же откликнулся Юдин сквозь раздавшийся в классе недовольный гул, – А если я ничего не почувствовал и не увидел?
-Совсем ничего?
-Ага.
-Тогда рисуй то, что тебе хочется рисовать, - улыбнувшись, ответила училка. -На поле я не настаиваю. А кому понравилась идея с полем, попробуйте все-таки его изобразить.
Юдин плюхнулся на сиденье, скорчив недовольную гримасу. Эта поэтически-возвышенная училка рисования уже давно его раздражала и он ничего не мог с этим поделать. На все его провокации она никак не поддавалась, улыбалась блаженной улыбкой, то и дело поправляя выбившиеся пряди волос из аккуратной прически. Подростки давно наградили ее кличкой „блаженная“ и всячески издевались над причудами молодой женщины, любившей рисовать акварелью.
 „То ли дело математичка, -думал Юдин, -Вот где сила, вот где задор, где искра, где сама жизнь! А эта! Поле.. бескрайнее.. васильки..море.. тьфу...“
Юдин нарисовал костер. Бушующий, пылающий костер в ночи. Нарисовал так, как чувствовал. Ввысь вздымалось пламя, сыпали искры, и жар.. сильный жар исходил от маленького формата А4.
-Очень хорошо, -вздохнув, произнесла училка. -А говоришь, ничего не почувствовал, - она опять улыбнулась.
Бурый ничего не нарисовал. Бедолага весь урок просидел над форматом А4, давя прыщи и собирая падающую с головы перхоть. Мысли унесли его далеко, и никаких васильков он там не видел. Вместо васильков прямо посередине поля он гладил училке мраморные плечи. В поле огромном, в поле без конца и без края, в поле, где никого – только он и она.
-Бурый, может ты дома что-нибудь нарисуешь? Договорились? –училка смотрела на него в упор такими большими глазами, что в них бы нырнуть, исчезнуть, раствориться. Еще этот запах, ее запах, смесь духов с запахом женского тела, который Бурый уже так отчетливо улавливал и от которого почти терял сознание. В ответ он отвернулся, что-то пробурчал и стал поспешно собирать свой портфель.
Этой ночью Бурый мчался по полю на всех своих парах, гудя как сотня паровозов, он был совершенно свободен, ничто не мешало ему дышать, думать и чувствовать. И поле было таким огромным,  таким широким, без конца и края...


Вера

Бабуля умирала сначала в больнице, а теперь вот в кровати своей собственной квартиры.
 -Остались считанные дни, -развел руками врач, не скрывая своего облегчения. Бабуля попалась хлопотная, беспокойная. То кричала на равнодушных, спящих на ходу медсестер, то кидалась в них всем, что попадалось под руку, вызывая всеобщее раздражение. Правда, к моменту своего отъезда домой она заметно поутихла и лишь изредка приходила в сознание.

В дом съехались родственники, оживив давно пустовавшую квартиру. Бабуля лежала в теплой кровати, чувствовала запахи, слышала шаги, топот, разговоры, шепот, иногда сдавленный смех своих детей и внуков, и раздумывала. Ей почему-то не хотелось к ним, туда. Впервые в жизни она поняла свою отчужденность и ненужность. А главное, ей это не мешало и нисколько не беспокоило. Бабуля прислушивалась к своим чувствам и с трудом им верила, – ей не хотелось туда, -стряпать, накрывать, убирать, хлопотать, бегать и прыгать вокруг своих детей и внуков. То, чему она отдала жизнь, предстало вдруг какой-то планетой, удаляющейся в иллюминаторе космического корабля. Нахмурив свое морщинистое лицо и сощурившись, она вглядывалась в это круглое маленькое окошко, то и дело протирая его платочком, снова вглядывалась, и не чувствовала ни малейших признаков сожаления или потери, утраты, даже просто грусти. Ее сердце заполнил вакуум. И казалось, можно было со спокойным, заполненным вакуумом сердцем, умирать. „А и то ладно, пожила уж, хватит...“ Она вспоминала похороны своего мужа, могилку на кладбище, оставленное для нее место.
Устав от раздумий, бабуля впала в дрему. Ей привиделось поле. Огромное поле с васильками, бескрайнее синее-синее небо, и она, совсем еще девчонка, ступает по васильковому ковру. Ступает тихо, осторожно, как будто чего-то опасаясь. Шаг, еще шаг, и, почти наступает, но в последний миг спохватывается, на голову старой женщины. На свою же голову, - седую, растрепанную, лежащую на этом синем ковре.
Змеиное, хищное, беспощадное чувство страха подступает к сердцу старухи и вдувает в него свой смертельный яд.
-Мам, все в порядке. Мы с тобой, - слышит бабуля и просыпается. Взрослая дочь сидит на кровати и гладит ее по руке.
Бабуля долго на нее смотрит, потом жалобно трясет головой, глаза наполняются слезами.“Нет, вы уже не со мной. Там.. вас нет.“ -думает женщина. Слезы стекают на подушку, губы дрожат, ладони судорожно сжимаются, она засыпает. И снова поле, васильки. Страшно, как страшно опустить глаза. Какое красивое, огромное поле, и как ...страшно.
Наверное еще во сне старуха зовет свою внучку,- самую младшую внучку Веру. У Веры глаза цвета неба над васильками.
 –Бабушка, тебе страшно, –уверенно произносит девочка. Та вопросительно смотрит на внучку, потом криво улыбается и показывает глазами на иконку, висящую над кроватью. Вера уходит и через полчаса перед кроватью бабули стоит священник.

Девочка раскрывает руки навстречу ветру, вздыхая всей грудью васильковый аромат и бежит, бежит, почти летит над полем.. А поле такое огромное..  такое широкое... и нет ему ни конца ни края...