Наше все

Существуют для меня две извечных тайны мироздания: куда постоянно деваются деньги и откуда я взялся? Я, будучи уже мужчиной зрелым, всецело осознаю, что разгадать их мне не суждено, и если вечные ритуальные песнопения финансов в моём кошельке я ещё как-то могу путано объяснить, руководствуясь здравым смыслом и греша на, прости Господи, экономику, то появление моё на свет – секрет величайший.

Мама моя, Настасья Кирилловна, — суть чистейшая, святая наивность! Близясь к возрасту Христа, порою я начинаю побаиваться распятия: иной раз, как смотрю я в её глаза, столь светлые, незамутнённые, в моё воспалённое сознание навязчиво стучится забавная мысль о непорочном зачатии. Трудно себе представить, как она только позволила отцу прикоснуться к себе. Когда в наших с ним кухонных беседах мы случайно касаемся щекотливых вопросов, тематика которых, на скелете человеческом если её обозначить, то где-то в области таза получится, то мама и краснеет, и бледнеет единовременно. Всем видом своим показывает, что пребывает на грани обморока, положенного этикетом любой порядочной девице, когда в ее присутствии звучат скабрёзности. Чиста и непорочна.

Отец говорит, Тургенев бы только и пускал слюнки в бороду, какая она барышня была в молодости! Скромна, изящна, утончённа. Последнее – вплоть до того, что могла бы и за шваброй прятаться от навязчивых кавалеров, если бы пожелала. В ихнем, говорит, НИИ все научные сотрудники, одарённые при зачатии той хромосомой, что делает из человека мужчину, маму глазами раздевали – ну, буквально до скелета! А она стыдливо краснела, не понимая, отчего при её появлении и стар, и млад начинал демонстрировать рефлекс собаки Павлова. В Советском Союзе интима не было. Особенно при ихнем НИИ.

Поползновения, однако, говорит, были. Что ни подвернётся незамужняя сотрудница – все как одна! Так и норовят обесчестить, невзирая на чины и семейное положение. Профессура вся по стеночке ходила, тоже мечтая за швабры от них прятаться на мамин манер. А наша держалась всегда с честью, с достоинством, пресекая все грязные поползновения в свой адрес. Пресекала, как умела: кого своим девичьим хуком справа (а капитаном тамошней волейбольной команды мама была уже не первый год), кого и шваброй пресловутой: в лапту она тоже играть любила. Спортсменка, комсомолка, красавица – и сущее наказание. Как отец благосклонности добивался, однако, дознаться мне не удалось. Стратегическая тайна, говорит. И вообще, мол, Марк, ты уже женатый человек, своего добился, так что ни к чему тебе вдаваться в тонкости охмурения. В такие мгновения волей-неволей задумываешься: а не загоралась ли в ночь твоего рождения звезда Вифлеемская?..

До сознания отца, хоть и дважды ранее женатого, далеко не сразу, по его собственным словам, дошло понимание, во что он вляпался. Поэзия, говоря банально, уступила место суровой прозе жизни, и батя, листая страницы открывшейся перед ним новой реальности, дивиться не переставал чудной помеси еврейской расчётливости, цыганского темперамента и фашистской политики ведения домашних дел. На конях в горящие избы матушка, конечно, не ездила, но были живые очевидцы того, как она самолично засылала подобную «кавалерию» в самый очаг. За давностью лет уже, однако, мало кто помнил, куда снаряжали спасательную бригаду, но большинство сходится на том, что вызволяли они телевизор. Сама же мама впоследствии неоднократно с гордостью вспоминала, как вынудила государство возместить убытки…

Я сам тут на прошлой неделе с матушкой в коридоре повстречался, и она, видать, не в духе была. Я, однако, тоже не был расположен к светским беседам, и так сгоряча и ответил прямо:
— Мам, извини, на работе затрахали. Давай не будем…
— Затрахали-и-и? – протянула она, скандально голову так набок наклонив и глаза прищурив. Когда она так смотрит, это означает одно: бери, брат, лопату совковую в руки и иди на двор, закапывай себя так глубоко, как только сможешь, полнясь надеждами, что Настасье Кирилловне недосуг будет тебя раскапывать…
— Затрахали-и-и? – повторила она, — Марик, не щеголяй передо мной своим лексиконом, в курсе я, что ты про трахания осведомлен, я и так уже давно знаю, чем вы там с Татьяной занимаетесь! – и мама эдак изобличительно потрясла в воздухе кухонным полотенцем.

Возражать сил не было. Я где стоял, там же и упал на месте. Прямо со всей высоты своих неполных двух метров росту, орясина такая, загремел. Сколько ж лет конспирации – и всё коту под хвост: мама знает, чем мы с супругой занимаемся! Нет, я был уверен, что видя, как по квартире носится наша с Татьяной одиннадцатилетняя дочь, мамуля, как минимум, подозревала меня в чём-то подобном, но теперь сомнений и след простыл: она знает всё. Откуда, правда, – это вопрос отдельный …

Между делом говоря, уж если доходит до того, что Настасья Кирилловна о грехе каком за человеком пронюхает, так она, пожалуй, и самой святой инквизиции фору даст по части дознания! Начать хоть с того, что тебе просто совесть твоя собственная не позволит солгать в глаза этой святой женщине. Как глянешь только в очи её блестящие, серо-зеленые и с этаким необычным карим ободком вокруг зрачка… в очи её, полные искренней материнской любви ко всему миру, который не первую тысячу лет уже блуждает впотьмах… так и не сможешь воспротивиться воле маминой узнать всю правду. Особенно, если ещё скалкой покачивает над головою угрожающе – тут уж никак не откажешь: инстинкт, едрить его, самосохранения. И орудовать сим предметом кухонной утвари маменька наущена по всей строгости: да-да, лапта. И теннис в молодости. Пять-шесть сот лет тому назад могла бы она стать почетным рыцарем круглого стола, притом отнюдь не кухонного: фехтовать различными предметами мама моя – великая мастерица, уж я-то знаю…

Когда я в Машкином, дочери, возрасте был – ребята все наши куревом баловались помаленьку, делали первые шаги по скользкой дороге. Сам согрешить не успел еще в ту пору, но мама решила нанести упреждающий удар. Дабы не прослыл я гопником малолетним, она мне, как сейчас помню, любовно обрисовала все светлые, да и не очень, перспективы моей дальнейшей жизни. Будешь, мол, Марик, лежать тут, на топчане, вонять да гнить с дыркою в спине, да кровью харкать. Пущей назидательности ради, приложила меня еще от всей щедрой материнской души носом, да так, что я по сей день профилем своим напоминаю гордого горного орла, а на спинке топчана от носа моего зарубка осталась, как напоминание о вреде курения. Возразить – не успел. Даже при том, что я в ту пору не курил, после эдакой воспитательной беседы у меня никогда и в дальнейшем не возникало пагубной мысли об ублажении никотинового демона. Даже в свой пубертатный период, когда всё хотелось делать родителям назло, мне достаточно было одного лишь взгляда на ту зарубку, чтобы сознание прорезалось.

Убедительная, в общем, женщина.

Коли обычные методы увещевания шли прахом, в ход у мамы вступала «тяжёлая артиллерия». К любой дискуссии, в которой родительница была на грани поражения, подключались самые неоспоримые аргументы. На что я только ни был готов, дабы избавить себя от выслушивания очередной исповеди о том, как рожала она меня тридцать часов, да как я ногами вперед пошёл! Как тогда, говорит, всё матери наперекор делал, так и сейчас ничем не лучше вырос. Горе, позорище да сущий кошмар, а не отрок… а она – не ради славы, ради жизни на Земле, прошла через все круги Ада, чтобы получилось такое… такое…

Далека моя матушка от литературных изысков, и не все вещи предпочитает называть словами, годными к печати. Грешно было бы солгать, однако, что словарно она бедна: словцом мама Настя красна не менее, чем от словца её краснеют все окружающие, а любой портовый грузчик, готов вам поклясться, в её присутствии замирает в благоговении, ловя каждый звук. Этим, отец говорит, она и в юности была примечательна. Покуда трудовой женский курятник изрыгает на свет божий всяческие благоглупости – Настасья молчит смиренно, выгодно на их фоне выделяясь. Уж если что и скажет – то только по делу. Но так скажет – хоть святых выноси! Пусть даже она и по сей день не знает (и слава же Богу!) смыслового значения половины своего активного словаря… Прекрасно-невинна, но как дойдет дело до поругаться – невольно заслушаешься! Коли пошлет тебя маман по Есенину, так ты и возразить не посмеешь, только и останется пойти искать: куда же это – «на хер». Но, что характерно, послать-то мама может, но дорогу к таинственному «нахеру» указать – это уже не к ней, ибо всё, что между пупом да коленями на тулове человеческом, для неё – табу. Так что, брат, не обессудь: добираться тебе придется сугубо в одиночестве, без карт и компасов. Ты ведь даме не откажешь: скалка-то всегда при ней, так сказать…

Малая как-то в детстве в зоопарк с бабушкой ходила, у пруда с лебедями они стояли, наблюдали, да от батона, который нам к обеду куплен был, пообрывали половину: мякишами их хлебными подкармливали. Пернатым это быстро наскучило, они к Машке задом развернулись да поплыли дальше по своим делам.
— Баб-Настя, — говорит, — а куда птички поплыли?
— Не знаю, Марусь, — отвечает, — поплыли куда-то, может надо им…
Мелкая в истерике начинает биться:
— Не хочу, чтобы уплывали, баб-Настя, верни птичек!

Против воли внучки тоже особо не попрешь: всегда балуешь дитя, когда оно единственное и любимое. Вот и стала Настасья Кирилловна среди лебедей порядки наводить да верховодить: куда им плыть и как, и Машка не отставала. Как мне дома они рассказывали – так я этот же батон аж жевать перестал в задумчивости: чему мать эту пигалицу учит! Как на неё потом управу искать, с таким-то характером, если они уже даже лебедей в зоопарках на пару с матушкой моей рядами строят?! Гены через поколение передаются, вот уже растет вовсю полноценная «баб-Настя» в миниатюре…

Ох, и нелегко нам, мужикам, с такими женщинами! Особенно сейчас, когда у нас с Татьяной родилась вторая дочь. И тоже – вся в бабушку…