Сказка ложь, да в ней намёк...

Сказка.
Да не сказка это вовсе, а рассказ о жизни одной барышни, которая себя называет Авдотьей Гороховной Царскоймэрилинмонродщерью. Рассказала она эту историю о своей жизни соседке по палате в больнице имени достопочтенных Скворцова и Степанова. Рассказывала она на старославянском, соседка записывала все подряд, (как слышала) на всем, что попадало под руку, так что я до сих пор разбираюсь во всех этих каракулях на конфетных фантиках, упаковках от соков, сигарет. Иногда (если повезет) попадаются большие фрагменты, написанные на манер старинных рукописей на полуметровых рулончиках туалетной бумаги. Так что, не обессудьте, дорогие  читатели за отрывочное и местами непонятное повествование. Но, уж очень хотелось быстрее донести до нетерпеливых. По мере расшифровки и чтения я Вам буду рассказывать все, что сумею. Рассказ ее я постарался обработать, но так как литератор из меня аховый, то еще раз извините за форму и содержание.
P.S. Если Вам, уважаемые читатели, каким-то образом попали в руки обрывки каких-нибудь бумажек с каракулями, похожими на то, что Вы прочитали здесь, то пожалуйста, не скупитесь, поделитесь с народом. Может это и не совсем, похоже, будет – потом сообща разберемся…
 Итак:
Жила, да еще и была в одном государстве-царстве принцесса. Принцессой она была обыкновенной – дочь царя. Государство тоже было обыкновенное – царство, которым правил царь по имени Горох 12-й. Имя тоже у него было обыкновенное, потому что других имен царям не давали (да и как можно было назвать царского отпрыска каким-нибудь Ванькой, Петькой или, к примеру, Борькой – что он, поросенок какой-нибудь, что ли?). Находилось это царство уже три сотни и еще пять зим-лет на таком крайнем севере, что севернее его уже юг начинался. Земли были богатые, только кроме гороха и репы ничего у них не росло. Иногда, неведомыми путями, к царскому столу попадали диковинные фрукты – огурцы и уж, совсем легендарные – яблоки.
В реках водилась всяческая рыба в изобилии, иногда в таком, что воды в речках становилось меньше, чем рыбы и по их спинам можно было на телеге переехать на другой берег. Только была она вся какого-то красного цвета (и мясо и даже икра), и лишь в глухих речках на рубежах с Сыктывкарским ханством очень редко попадалась рыба царская. Она так и называлась - «Королевский ёрш». Рыбка была небольшая, но вкуснотищи необыкновенной (и даже икра была золотисто-желтая). На пирах эту рыбу подавали только в качестве царской милости избранным особам, которые потом долго рассказывали, как они уху ели. От этого и пошло выражение, которое, одним словом показывало состояние человека после всяческого излишества.
В словах гимна царства Гороха, (сочиненных великим безвестным поэтом) воспевалась любовь к окружающей природе, но одновременно предупреждались все неверные и нечистые на руку жители, что кара за содеянное будет жестокой и неминуемой. А все павшие за свободу и независимость (или по любой другой причине – даже от жестокого поноса) были уверены, что их не забудут и высекут на камне историю их жизни и смерти. Гимн можно было использовать и в качестве застольной песни и колыбельной для младенцев, поэтому слова гимна знали все поголовно (в отличие от других диких племен, которые свои гимны меняли каждый раз, когда менялся вождь).
Вот эти великие слова (при исполнении гимна можно принимать любую удобную позу – вставать и прикладывать руку к груди или голове необязательно):   
 «У попа была собака, он ее любил,
Она съела кусок мяса, он ее убил.
И на камне написал:
- У попа была собака, он ее любил…».
Куда-то я не туда завел уважаемого слушателя, ведь сказка о принцессе.
Я даже не представил ее красавицу. В детстве звали принцессу-царевну Дуней, а подросла – начали уважительно величать Авдотьей Гороховной. Красоты она была неписаной (потому что не было у них отродясь писателей и художников), росту гвардейского – целый метр и еще полметра и один сантиметр (вся в царя-батюшку). А гвардия царская была отборная (по всем деревням неустанно царские слуги отбирали парней одинакового роста). Как выйдет гвардия в царский двор – глаз не оторвать! Все, как один – полтора метра ровно!
Грамоте она была обучена сызмальства (только буквы-цифры и читать-считать), потому что писать у них никто не умел, и даже указы-приказы царские специальными людьми-памятниками заучивались наизусть и из уст в уши передавались. Писать они вообще то умели, но следовали древней заповеди: «Писать вилами по воде». Не только вилами они писали, но исключительно по воде.  Книги были огромной ценностью и обе береглись пуще сокровищниц царской. Одна книга была «БУКВАРЬ» и хранилась в царском дворце в специальной комнате-библиотеке, а вторая называлась….(прочитать название мне удалось, но пока не буду писать – очень невероятно).
Нрава принцесса была спокойно-мечтательного, любила, сидя у окна своего высокого терема мечтать о неведомых краях-землях, откуда к ним привозили диковинные огурцы и яблоки. Огурцы она, кстати, никогда целиком не видела, потому что батюшка распорядился, чтобы не смущать царевну и не вводить ее в грех, подавать этот греховидный плод, только нарезанный тонкой соломкой.
По ночам к принцессе иногда являлся Энурез (то ли грек, то ли латинянин), после чего она во сне видела, что, будто бы стоит она на какой-то диковинной железной решетке, а оттуда снизу ей под платье дует теплый, ласковый  ветерок. А платье на ней сшито из тонкой белой паутины и от этого ветра оно задирается до грудей ее, а вокруг люди стоят в чУдных одежах и она смеется, и ей хорошо… (продолжение следует или сами домысливайте).
В государстве-царстве этом существовали странные, на мой взгляд, обычаи. Например, обычай менять имена. У них существовало древнее поверье, что если злые духи узнают настоящее имя человека (или женщины), то они могут наслать разные хвори-порчи. Поэтому многие старались придумать себе разные имена – или такие, что ни человеку, ни бесу не выговорить (trvu,v1240,BDC,liddooks и пр), или такие, которые полностью меняли представление о человеке. Жил у них на одном маленьком островке посреди большой лужи (называемой почему-то Маркизовой), один древний старичок. В молодости он неведомыми путями попал на разбойничью лодку, которая плавала (хотя разбойники, для того, наверное, чтобы тоже злых духов с толку сбить) – говорили «ходила», по рекам и озерам. Разбойники занимались лихим делом – грабили прибрежные деревни, торговали награбленным или украденным. Так вот, этот старичок придумал себе имя «Конник флота» и всем встречным-поперечным рассказывал небывальщины про то, какие он видел диковинные деревни, какие там люди необыкновенные (говорил, что они бывают разных цветов – красные, синие, желтые и даже черные). Говорил, что лично видел лягушку огромной длины, которая охотилась за людьми и проглатывала их целиком, а косточки выплевывала и из них строила гнезда на огромных деревьях. Деревья эти дед называл «бабо**бы» и поэтому все местные женщины их стороной обходили. Трепло!  Одним словом – «конник флота»! Но злые духи его не трогали, а доверчивые слушатели каждые вечер толпами собирались у его избы и просили рассказать очередную байку, а за это кормили-поили его. А одна женщина (раньше она людей травками-корешками-заговорами лечила), вышла замуж в соседнюю волость, а мужа был самородок олова в полпуда, так она себя назвала «хозяйка Оловянной горы». Еще одна, которая жила за двумя пригорками от столицы стала себя называть «Запригорочка», третья, у которой муж занимался выращиванием лука, так и назвалась – «Лука».

На всех площадях городских и деревенских (а иногда где-нибудь посреди леса или на краю болота) у них стояли памятники. Памятники все были (естественно) царю Гороху. Все они были царю, но все разные. Первый появился в столице после смерти легендарного Гороха Первого. Собралось тогда «всенародное вече», (все, конечно не пришли – каждый посчитал, что народу придет много, а у него дела поважнее). В итоге пришли только самые отъявленные болтуны и бездельники, кому дома делать было нечего.
Все лето заседало это «всенародное» вече (благо царь кормил-поил) и, в конце концов, порешили, что памятник должен изображать Гороха Первого, стоящего на одной ноге (что должно было символизировать единственную возможную власть и ее устойчивость), а мизинцем левой руки указывать в ту сторону, где находилась их прародина и где народ должен обрести невиданное счастье.
Такой памятник и поставили (и стоит он до сих пор, птицами засиженный до неузнаваемости). Потом каждая деревня решила, что им тоже никак нельзя без памятника. И пошло-поехало… В итоге статуй этих расплодилось… Но чем дальше от столицы, тем меньше они были похожи на оригинал. Некоторые изображали вождя всех времен и народов, великого и любимого, дорогого Гороха сидящим на троне в окружении толпы народа, некоторые стояли на телеге (или крыше кареты), другие держали в руке помятую корону (а другая на голове была, чтобы было понятно, что это царь). В одной деревне царь возлежал на стогу сена с какой-то (стыдно сказать!) растелешенной напрочь бабой, в другой - держал на вытянутых вперед руках огромный ворох сжатого гороха. (Да Вы можете каждый припомнить много других вариантов).
* * * * * *
Была (вернее был) в гороховом царстве еще одна реликвия. В царском дворце издавна жил попугай. Красоты и размеров он был необыкновенных, возраста неопределенного, потому что еще при Горохе Первом он уже не птенцом был. Ходили упорные слухи, что ему 505 лет, а наиболее фанатичные и отчаянные последователи попугайского учения утверждали, что ему вообще больше 2000 лет и он – Бог. Звали его Поп (наверно от «попугай»), а на левой лапе у него была татуировка, нанесенная неизвестно когда и кем. Надпись была сделана непонятная и выглядела вот так: - GlinJ. Что сие означало, никто не знал. Нрава он был сварливо-болтливого, а когда выпьет, еще и буйно-матерщинного. Вообще-то, безобидный, но была у него одна слабость (или сила?) – любвеобильность к противоположному полу. Супруга его скончалась лет 200 тому и через некоторое время, еще не сняв траур, Поп стал задумчиво приглядываться к дворовым девкам, потом стал шептать им на ухо непристойные слова. А когда стал «строить глазки» самой царице, то царь велел ему подыскать пару. Каким образом удалось договориться – тайна сия велика есть, но привезли ему вдову мудрого ворона, которого какой-то раздолбай стрелой жизни лишил. И с тех пор живут они душа в душу. Детки у них вылупляются исправно (по два-три раза в год) и получаются – красавцы в папу, а умом – в маму. А так как всех их выпускали на свободу (чтобы не обременять царскую казну), то через пару сотен лет в царстве все птицы стали чем-то на Попа смахивать. Смотришь, вроде воробей, ан – нет! Перышки кое-где синие-красные и, споткнувшись – мать вспоминает. А соловьи весной вместе с трелями иногда такие частушки выдавали, что даже царские гвардейцы, стоящие на посту – краснели. А бабы хихикали и делали вид, что уши затыкают.
И вот лет сто назад, какой-то умник предложил герб ввести новый (какой был старый – не знаю).
Опять стали созывать по всей стране «всенародное вече» и опять пришли только одни болтуны и бездельники. Год! Заседали (халява ведь – кормит-поит царь-батюшка за народные денежки) и в итоге герб стал выглядеть вот так (не знаю, сумею ли описать): представьте – большая птица с раскинутыми крыльями (может быть видели в какой-нибудь стране такой), правое крыло черное (вороново), левое – разноцветное. Две головы (естественно), правая - попугайская (в профиль), левая – воронья (в фас). Над этими головами – золотая корона, а над ней – зеленая горошина. В лапах – гороховый стручок и ерш (коих немало было за год съедено).