Дикие тюльпаны. Главы 102, 103 Индюки. Вассер!

ИНДЮКИ, И НЕ ТОЛЬКО…..


Индюшка – это такая Божья тварь, которая очень нежная и требующая к себе особого ухода и тепла человеческого. Бесхлопотно выхаживаются гусята, утята, даже если они без матери. Больше проблем уже с цыплятами, а за индюков – это и говорить нечего. Пока птенец наберёт силу и здоровья и войдёт в безопасный возраст, рядом не один собрат сложит крылышки. Уж больно уязвимая птица.


 Сколько в том году Мари Трофимовна выходила индюшек, неизвестно, факт, что два последних здоровых краснобородых красавца умащивались каждый вечер на перегородку за хатой и почивали до утра. Матушка нарадоваться не могла, вслух планировала, когда зарежет одного, а когда другого. Дети терпеливо ждали праздника, чтобы отведать благородного мяса. Галя, выбегавшая из тёплой хаты кинуть индюкам зерна, не упускала случая подразнить прихотливых питомцев. Если свистнуть, то бестолковые индюки обязательно откликнуться: «Кур, кур, кур!» недовольно и дружно. Свистеть девочка не могла, но достаточно было просто издать звук на высокой ноте: «Тры-ры-ры-ры!» и домашняя толстогрудая птица реагировала моментально!


 Классно дразнить индюков Хутыза, у них была целая стая. Многоголосое курканье сотрясало привычную тишину. Не понятное наслаждение, что это именно по твоему «приказу» напыщенные индюки тревожат покой  полусонной улицы, как-то взбадривал девчонку – дурные какие!


Но после одной хмурой ночи исчезли нежнопородные мамкины любимцы. Не хочется и вспоминать, как плакала бедная мать и приговаривала, что взять могли птицу только свои, кто видел и знал, где они сидели. Она даже догадывается, кто мог это сделать, и как рука не дрогнула обидеть сирот? Но не пойман – не вор. А кто это сделал – Бог ему судья!


Вообще, надо сказать, что наказывали многих жителей в преддверии праздников. Воровать гусей и уток мероприятие более рискованное. Глупая птица, когда её будут отлавливать, начнёт метаться по двору и кричать, может разбудить хозяина. Слепой курице свернуть шею проще и индюков Чиликидинских не составило большого труда покидать в мешок.


Мать предпочитала заводить уток: они, конечно, дюже прожорливые, но росли быстро – два месяца и мясо готово. Ох, и противные эти утки. Весь день только знают жрать просить: «Кря-кря-кря! Кря-кря-кря!», хоть со двора забегай. Когда мамка на работе Гале надлежало кормить и поить ненасытную утиную утробу. Ну, дети, они же какие, большей частью не сознательные, и о том, что утка живое существо и тоже хочет кушать, им мало, что известно. Когда даст маленькая хозяйка, когда махнёт рукой, да ну их, не сдохнут!


Мамка придёт с работы и первое что спросит: «Уток кормила?» Кормила, не кормила, ответ всегда был один: «Кормила!». Мать скинет фуфайку, поужинает, а сама всё прислушивается: к кряканью за глухой стеной, и чего они так волнуются? Опять спрашивает дочку уже более настороженно: «Галька, ты уток кормила, я тебя спрашиваю, да или нет? Чего они так кричат?» «Кормила! – отпирается недобросовестная девчонка – собаки гоняют, вот они и орут!»


 «Сколько было часов, когда ты им давала кушать?!» – голос Мари Трофимовны принимал угрожающие нотки: говори, мол, правду, а то хуже будет! «Не помню…» Галя замолкала: ну, сейчас будет! Мать мигом облачалась в брошенную на стул фуфайку, ныряла в тёмный коридор к чувалу с комбикормом, набирала полную чашку и торопливо несла голодной худобе, ешьте!


Захлопнув за собой дверь, она принималась взывать дочку к милосердию: «Как тебе не стыдно, это же бессловесная тварь, которая не может сама взять и съесть! Ты когда хочешь жрать, берёшь и ешь! Они также хотят кушать, как и ты!». Мать заплачет, ужаснётся детской безжалостности, потом вновь затихнет, слушая позывные из-за хаты. Сытая птица, зарыв носы в перья, безмолвствовала.


 Сегодня понимаешь, как был не прав, но тогда эти твари в белых перьях и в бесчисленном количестве колодочек, только раздражали Галю. Сознательность на стадии зачатия не помогала, а чувство долга ещё не сформировалось. Всё это придёт много позже, и отношение к живым существам кардинально поменяется, когда Галька выйдет заму. И обзаведётся своим хозяйством, в том числе и утками.


Это будут её утки, и ухаживать молодая хозяйка будет за ними на удивление хорошо. Любимый муж Вася мучаясь бессонницей, последствия неумеренного употребления алкоголя. Видно, завидуя крепкому сну упахавшейся жены, с рассветом уже толкал Галю в бок: «Чо не слышишь, как утки кричат? Вставай, корми!». Вася, разумеется, не мамка, он предпочитал турнуть локтем, чем подхватываться самому. Казалось бы, все равно не спишь, зачем будить жену?


 Хотя, признаться, Галя тоже уже не спала утиный голодный хор и мёртвого разбудит. Но утренняя сонливая сладость не давала разомкнуться векам, тихо дыша за мужниной спиной, она выжидала. Вдруг у Васьки нервы не выдержат, он встанет да и покормит этих троглодитов? Всё правильно, нервы у супруга без тормозов, кряканья не выдерживали. И он опять, но более чувствительно двигал в ленивый бок жены – вставай!


А Мари Трофимовна так та за свою живность и голову могла сложить! Только услышит, что заволнуется стая, бегая из одного конца двора в другой, тут же вскакивает и ночь в полночь бежит уток спасать. Ловить воров прямо в ночной рубашке! Галя мчалась следом, по всей видимости, спасать мамку и если на их счастье, тревога оказывалась ложной, то и, слава Богу. Целыми и невредимыми возвращались в хату. И всё-таки Галя не понимала мать, ну зачем она выскакивает? Ведь воры – это же дядьки, что она им сможет сделать? Хорошо, что она не слышала, как индюков украли, а то неизвестно чем бы встреча вора и хозяйки закончилась.


Случилось однажды следующее: мать купила гусят – тридцать штук. Достать ей столь дефицитный живой товар было не проблемно. Панжин двоюродный брат дядя Федя Чиликиди работал заглавным начальником в этой сфере, по его записке Мари Трофимовне могли выдать хоть весь инкубатор!


Галя помнит, как приходили разные бабы и просили Марусю достать цыплят, утят и так далее. Маруся безотказная душа кивала головой и наутро спешила в Краснодар, и лезла каждый раз в глаза родственнику: «Федя, пожалуйста, выпиши!». Так что она долгие годы на весенний период являлась самым востребованным человеком среди населения. Так вот приобрести гусят у неё возможность была, но Федя не давал бесплатно, а гусь птица дорогостоящая. Сумму выложила вдова за молодняк приличную даже по тем временам. Мяса хватило бы на всю зиму, заострите на этом внимание, чтобы в дальнейшем простить Мари Трофимовну. Начнём издалека, во всём виновата Галина зависть ко всему Будякивскому.


Была у соседей на тот период собака с красивым и необычным именем Сильва, ничего особенного, чёрная худосочная дворняга. Но имя-то имя, оно мучало Галю, хотелось тоже собаку с подобной звучной кличкой! Нашла Галька щенка, правда, коричневой масти, но обличьем похожего на соседскую. Проблему, как назвать – решали вместе с Нинкой. Та всё понимала: Галке нравится – Сильва, но повторять гордая подруга не хочет и поэтому желает похожее имя, но другое. У Нинки не голова, а дом советов – Хильда! Галя согласна, Сильва всё же лучше, но и Хильда не плохо.


 Галька хотела не просто собаку, а дрессированную! Настроила барьеров, набрала полные руки рафинада и давай учить преодолевать препятствия за кусочек сахара. То ли псина попалась на редкость пустоголовая, то ли с Гали дрессировщик никудышный, результата никакого. Так и моталась Хильда по двору не обученной.


Весна, мать по проторенной дороге опять мотается к Феде больше ради кого-то, но вот и себе привезла маленьких, пушистеньких, мягоньких гусиных деточек. Галька любила птенчиков именно первые дни. Но когда они начинали кушать, обрастать перьями и везде какать, теряя всю младенческую прелесть, такие гадкие они ей уже не нравились. Эти маленькие красавчики ещё были в той прекрасной поре, когда берёшь их на руки, прижимаешь к щеке и млеешь от счастья! Что за чудо! А оно малюсенькое и тёпленькое пищит от страха под ухом и просится в стайку – пи-пи-пи! Отпусти! Ладно, не пищи, иди к своим братьям и сёстрам.

Если вспомнить ранее детство, когда Галя ученица начальных классов моталась босиком, а мамка попросит громко, но без крика: «Пойди, Галя, попаси гусят!». Галя и пойдёт, и всё на свете проклянёт! Солнце припекает, дай Боже, гусята маленькие ни черта не понимают, разбегаются, а тот, кто отобьётся от своих братиков, пищит, как ненормальный! Пастушка ныряет в бурьян, находит и тащит его к куче. Мясо нарастёт к зиме, а муки начинаются с лета. Вообще пасти гусят дело хлопотное и малоинтересное.


Но в год, когда появилась во дворе Хильда, Гале было лет четырнадцать. Она выпустила пушистые комочки из коробки: пусть покушают да побегают, а сама заболталась с девчатами тут же в собственном переулке. Когда, наговорившись, девчонка открыла калитку, то первое, что бросилось в глаза – гусята, разбежавшись по всему двору, уснули кто где. Молодая хозяйка захлопала в ладоши: «А ну, вставайте…» и Галя от ужаса застыла на месте. От сарая неслась Хильда, держа гусёнка в зубах! «А ну брось!» кинулась к ней девочка, «Брось, зараза такая!».


Собака, как ошалевшая, резко развернулась, выпустила добычу и скрылась в огороде. Гусёнок был мёртвый и все остальные тоже. Тридцать штук и ни одного живого! Беззащитные трогательные твари были передушены у Гали под носом, а она ничего не видела и не слышала, как такое себе простить?! Галька плакала, ещё тёпленьких она собрала гусят в кучку, выкопала под забором ямку и похоронила. Впереди была встреча и объяснение с матерью.


«Галька, а где гусята? – первое, что спросила Мари Трофимовна, придя с работы. Галя ни жива, ни мертва отвечает: «Хильда подушила, я их уже закопала в огороде». Мать смотрела ничего, не понимая, и вдруг как зарычит: «Что?!» и кинулась к ящику, куда укладывали молодняк на ночь спать, увы, он был пуст. «Где гусята, я тебя спрашиваю?!» кричала на всю улицу разъярённая матушка.


И дочь повела к свежей могилке. Мать руками разгребла рыхлую землю, всё ещё не веря в случившееся, извлекла задушенного гусёнка и залилась слезами: «А ты где была сволочь такая?!». Но «сволочь» уже не слышала вопроса, она предусмотрительно заскочила в хату, а у двери мамку встретил сын: «Не надо, мам!».
Что произошло дальше, Галя не видела, она только слышала, как собака засковчала от дикой боли и всё стихло. Мать зарубила её и закапала рядом с гусятами.





ВАССЕР, ВАССЕР!


Мари Т. Была женщиной строгих правил, распущенность осуждала. Сама по себе морально устойчивая, от других требовала того же. Считала, что дети её выросли не благодарные, в том плане, что, оставшись вдовой в 48 лет, она не позволила топтать имя покойного мужа. И никакого бахуря не приняла! Не хватало, чтобы этот бахурь считал, сколько кусков съели дети. Зря мамка обижалась, Галю посещала не раз в детстве благодарная мысль: хорошо, что с ними вместо папки не живёт чужой дядька, что мать не вышла больше замуж. Только высказать вслух слова признательности матери по этому поводу не додумалась, вот и всё.


Благонравная вдова удивлялась несправедливости. Баб, что принимали мужиков и кормили их лучшим куском, а детям то, что останется, родные дети почитали больше, чем скажем, саму Мари Трофимовну её дети.


Во время войны, когда наши выбили из хутора немцем и ещё некоторое время оставались в селе, бабы кинулись, как любила говорить Мари Трофимовна, путаться с солдатами. И Галина мамка на тот момент чуть старше тридцати, приглянулась капитану. Красота, как таковая не присутствовала на лице, побитом оспой, но была в этой женщине какая-то искра, что задела военного. На откровенные ухаживания, Мари Трофимовна откровенно и ответила в один из вечеров, что коротали хуторяне вместе. «Мы сидели за столом, и я ему при всех сказала: «Знаешь, шо дядя капытан, я на место коня – ишака не ставлю!» так его после все так и звали девчата – дядя капытан. А кто гулял с ними, у того и соль была, и спички и пайком делились. Вообще, – продолжала Мари Трофимовна – как вспомнишь, что было у наших и как снабжались немцы: небо и земля.


Немецкие солдаты перед боем всегда переодевались в чистое бельё. На тот случай, если погибнут, чтобы хоронили их в чистом. А наши, как началось наступление поспускались с гор эти бедные партизаны, мама родная! Грязные, голодные, в рваных шинелях, завшивленные, одна нога в сапоге, на другой тряпки намотаны. Но зато с криками: «Ура! За Родину! За Сталина!». А немцы шоколад ели и нам давали, а нашу макуху называли – сталинский чоколяд. Были и среди них хорошие люди, показывали нам фотографии своих родных и говорили: «Дома – мутер, киндер! Нихт – война! Сталин капут, Гитлер капут! Гут!». Один раз повесили нам стенгазету, а на ней нарисован Сталин и Гитлер. Гитлер сидит и, растянув баян на полные меха, поёт – широка страна моя родная! А Сталин сидит с маленькой гармошкой – женщины помогите, помогите, женщины!»


Был ещё один случай военных лет. Мари Трофимовна подносила кисть ко рту, обтирала указательным и большим пальцем губы, собирая пальцы в кулак, и с новым воодушевлением ей не терпелось поведать про другого обольстителя: «Мы работали в поле, сено скирдовали. И один там у нас был Петька, похвалился мужикам, что ночевал у Чиликидихи!


 А мне тут же и передали. Ах, растудыт твою мать, я как схватила вилы, как припёрла его к скирде и говорю: «А, ну рассказывай, когда ты у меня ночевал?! Сейчас пропорю и не ахну!». Так он сразу: «Та ты шо, та ты шо, Мария, сдурела?! Я ж пошутил!» Но женщина, честно ждавшая мужа, таких шуток не признавала и принимала их, как оскорбление.


 Когда Панжя вернулся из плена домой, то жена, перекрестившись, присягнула перед иконой, что за всю войну ни разу не изменила ему! И не только во время войны, блуд был для Мари Трофимовны таким же тяжким грехом, как и аборт. Она неоднократно повторяла, что не боится смерти, и не боится отвечать перед Богом, потому, что она не делала аборты, она не лезла в чужую семью и с чужими мужьями не гуляла!


Хочется рассказать ещё за одну солдатку с этого же хутора. Условно назовём ее Дусей. Любила эта Дуся мужа своего необыкновенной любовью. Двоих деток, что успела она народить до войны, всегда закрывала в хате, и отправлялась с милым на гулянку. Бабы ей говорили: «Дуська, ну как ты можешь таких маленьких детей бросать одних и идти гулять?!». А весёлого нрава молодица отвечала: «На диты – напердиты, на милого надо глядиты!».



 Когда мать рассказывала за Дусю у Гали и душа замирала. Умела Мари Трофимовна передать весь трагизмом Дуськиной любви: «Когда она проводила мужа на фронт, а его сразу забрали, она три дня не выходила из хаты, три дня даже корову не выгоняла и не доила! А когда вышла, – мамка Галина не сдерживалась и начинала плакать, – мы перепугались: голова у неё была вся белая! За три ночи она сделалась совершенно седая! Так она его сильно любила! Знала, что не увидит своего милого больше, он погиб в первый же месяц».


Не только про любовь были у мамки рассказы времён отечественной. Но и про то, как они с бабами спасали раненных. После боя, когда передовая откатывалась к западу, бабы сбивались кучкой и шли к месту сражения. Заглядывали на каждого убитого, а вдруг свой найдётся, не приведи Бог, конечно. «Идём по лесу, снег кругом, холодно, а их бедненьких столько лежит кругом, хоронить не успевали – начинает мамка печально-горестно, – и вдруг слышим голос: «Сестрички, сестрички! Подойдите сюда, не бойтесь, я свой!». Мы из-за веток выглянули, видим солдат раненный лежит, а вокруг него черная земля, снег весь съел, подошли.


 Как он обрадовался: «Сестрички, спасите меня, не бросайте!» какой там бросайте! «Сейчас, – говорим ему, – обойдём всех, может еще, кто живой есть и придём за тобой». И точно нашли ещё одного, пожилой уже был мужчина. Лежит бедный лицом на восход солнца, руки скрестил, вокруг себя разложил фотокарточки жены и детей, приготовился к смерти. Как он плакал, когда нас увидел! Мы их по очереди перетаскали домой, обмыли, накормили, а потом увезли их уже солдаты в госпиталь. Так мы потом выговаривали капытану, что может так где-то и наши мужья и сыны валяются? Мы ждём их домой, а вы раненных оставляете! Как русская женщина умеет ждать, Галя знала на Бабунином примере.


Без вести пропавшего мужа она прождала всю жизнь. Отгремели снаряды, внучат у Натальи Андреевны полная хата, а она глядишь, вырвется на минуточку: «Марусенька, погадай на чиловика, раскынь карты, подывысь шо там?». Соседка брала колоду, Андреевне говорила, чтоб та загадала, подумала о том, о чём хочет узнать, и гадание начиналось.


 Пиковая масть практически не выпадала, и это служило хорошим знаком. «Андреевна, он живой! – убеждала Мари Трофимовна – он должен вернуться, плюнешь мне в лицо, если я ошибаюсь!». Это продолжалось до самого отъезда бабуни в Керчь, но когда она приезжала летом в совхоз, старая женщина также спешила через дорогу погадать на чиловика! Вот так ждали с этой войны, до самой смерти не теряли надежды. Случаи, когда родные мужья оставались с фронтовыми подружками и не возвращались в семью, к сожалению были. 


Во время войны Мари Трофимовна жила вместе с женщиной, у которой было двое деток и муж на фронте. Тогда почти все хуторяне прибивались друг к дружке, вместе легче переживать лихую годину, да и дров меньше расходуется. Подругу с кем прошла Галина мамка испытания военных лет, звали тоже Андреевна.


 Она и в правду была настоящим другом, когда немцы отступали и были злые, как собаки, на глаза лучше не попадайся. А трёхлетний Юрка вдруг выкатился немецкому офицеру под ноги, и разъярённый оккупант схватил Марииного сына за шкирку и открыл дверцу печки. Которая к материнскому ужасу горела. Мари Трофимовна рухнула замертво...Не растерялась Андреевна, она кинулась немцу в ноги: «Пан, пан, не надо, не надо! Прошу тебя, пан!» и тот швырнул переляконого до смерти ребёнка на пол. Мальчик забился под кровать, и пока немцы не отступили, носа не высовывал.


Так вот у этой Андреевны супруг Яша так потерялся, и объявился через несколько лет. Ни на что, не претендуя, брошенная жена, считавшая его погибшим, просила одного – увидеться. И Яша сделал милость. Галя помнит, как в детстве, приехали две женщины к ним: одна в возрасте – это была Андреевна, другая молодая – дочь её. Все трое обнялись и плакали, как родственники после долгой разлуки, да они и были роднёй, только сроднила их не кровь, а война.


 Первое, что поспешила сообщить Андреевна сквозь слёзы: «Маруся, Яша нашёлся!» именно «нашёлся», а не «вернулся», потому что останется Яков со второй женой. Мари Трофимовна, поражённая вестью, ахнула: «Как же так, где же он был столько лет!?». Оказывается боец живой и невредимый, много лет жил с другой женщиной, да и проживал-то в соседней станице! Но главное была встреча и подруга сурового времени восторженно говорила: «Маруся, такой же, как и был, только седина появилась!». Горько бабе, что бросил, но радостно, что муж всё-таки живой, пусть и в другой семье.


Надолго засиделась хозяйка с дорогими гостями, с уст слетало – а помнишь, а помнишь?
Когда немцы заняли хутор, бабы притихшей, хмурой толпой встречали непрошенных пришельцев. Один военный, держа за узду лошадь, подошел к неприветливым, сбившемся в кучу местным жителям и громко заговорил, повторяя одно и тоже слово: «Вассер, вассер!». Бабы угрюмо молчали, чёрт его знает, что за "вассер"? Завоеватель обвёл взглядом хуторянок и уже с большим раздражением, что его не поняли, повторил опять: «Вассер! Вассер!».


Бабы, переглядываясь между собой, бестолково пялились то на чужеземца, то на кобылу, обстановка накалялась. Немец явно нервничал и был при оружии, естественно, злить врага опасно, ещё пульнёт сдуру! И тут одна самая смелая и находчивая, подходит вдруг к его коню, гладит животное по загривку и приговаривает: «Вася! Вася! Хорош Вася!». Это было последней каплей и оккупант, грубо оттолкнув бабу. Ругаясь, на чём белый свет стоит, в гневе неожиданно вспомнил нужное слово: «КолодИц! КолодИц!». Все с облегчением вздохнули, и показали, где находится колодец.


Не успели немцы расквартироваться, как в комендатуру прибежала одна учительница с доносом. Этот эпизод особо задевал Галю: это что ж за учительница такая, что пошла поклёп наводить на своих? Комендант выслушал посетительницу и приказал ей всыпать двадцать пять плёток!
«Помнишь, Андреевна, как учительнице за донос немец приказал дать двадцать пять плёток? – спросила Мари Трофимовна – Кто её суку просил это делать? Откуда немцы могли знать, чьи сыновья или мужья воюют против них? Как она потом еле-еле уползла домой, чуть не сдохла! А, как я икону нашла? А как немцы начинали бомбить, а мы в лес убегали?». А как расстреляли еврейскую семью? Да, да, Андреевна всё помнила!


В войну спичек, ясное дело, не имелось и, чтобы растопить печку, ходили за углями к соседям. Пошла как-то Мария, а жестянки никакой с собой не взяла, а соседка и говорит: «Вон, видишь, досточка валяется, возьми и на неё наложи углей». Мари Трофимовна наклонилась, подняла то, что велела хозяйка. Вдруг всмотревшись в едва заметное изображение, ахнула: «Это же икона! Это Георгий Победоносец! Вы зачем выбросили икону!?». Женщина пожала плечами, а что тут, мол, такого?


 А Мария, забыв про угли, прижала икону к груди и ушла прочь. Дома она отмыла святой образ и поставила в уголок к другим иконкам. А ночью увидела сон, как Георгий Победоносец прискакал на коне! Когда начиналась бомбёжка, напуганная женщина хватала маленького Юрку и эту иконку и бежала в лес, она не расставалась с ней никогда. Святой Георгий помогал и во время войны, и на Урале. По её же просьбе Мари Трофимовна отправилась в последний путь именно с этой иконой.


А евреи попали под расстрел можно сказать из-за своей жадности. Немцы зазывали жителей на работу и мать-еврейка вместо того, чтобы прятаться и не попадаться на глаза немцам, тоже пошла подзаработать. И хотя женщина тоже была черноволосой, как этническое население, от прозорливого глаза захватчика укрыться не смогла. Обычный солдат поманил несчастную пальцем, а когда та подошла, этим же пальцем провёл от переносицы по лбу и тут же закричал: «Иуден!». Мари Трофимовна удивлялась не раз: «Это же надо по переносице определять! Всю семью расстреляли! Сын у них был лет четырнадцать, как он кричал бедный мальчик: «Я украинец! Я украинец!» так жалко их было».


Был ещё один случай из военного лихолетья, но связанный не с Андреевной, а с Симой, что когда-то прислала деньги на поминки. Так вот жила эта Сима в Краснодаре и Марика как-то поехала к ней. Ходили они, ходили где-то по делам, да и застала их бомбёжка прямо на улице. Прилипли они к стенке незнакомого дома и замерли. Напротив – Красный Собор, Мария и говорит: «Побежали к церкви!» «Да, стой здесь, какая разница» - отвечает Сима. «Нет, побежали к церкви!». Едва женщины успели пересечь дорогу и подняться на парапет, как на то место, где они стояли, со свистом упала бомба! Вот так вера в Бога хранила и помогала выживать.


Вспоминали, как целыми днями валили лес, а вечерами вязали варежки с двумя пальцами – большим и указательным для бойцов. На лесозаготовке лично для себя запасали небольшие чурочки, чтобы в воскресенье, связав крепкие вязанки, сходить в Краснодар на толчок. А там уже обменивались с горожанами. Им дрова, а хутору – соль, спички, сахар или крошечный кусочек сливочного масла. Много дров на себе не унесешь, и все эти богатства выменивались поочерёдно: раз – соль, другой – сахар, так и выживали.


 Дед Полихрон умер в 1943 году, и живший в своё время, как вареник в масле, он очень страдал от нехватки соли. Однажды, дед не доел травяное варево, и Марика взяла деда чашку дохлебать, не выбрасывать же. И вдруг зачерпнув ложку, еле проглотила суп, он был настолько солёный, аж горький! «Дедушка! – распсиховалась внучка – ну, что ты делаешь?! Соли и так мало, а ты так сильно солишь!». Старый человек обиделся и кое о чём напомнил: «Я тебя на конфетах вырастил, а ты теперь для меня соли жалеешь?». Что можно было на это ответить? Пристыженная Мария тут же вспомнила, как однажды дедушка, будучи в городе, уже переправившись на пароме на левый берег, моста тогда ещё не было через Кубань, вдруг вспомнил, что не купил ей конфет. Не раздумывая, развернул лошадей.


Когда его похоронили, то под подушкой Мария нашла мешочек с солью, которую Чамбаз воровал от внучки, чтоб в любой момент подсолить пищу. Дед Полихрон не дожил до победы, но всегда говорил одно и тоже: «Запомните, всё равно победит Россия, ибо Она непобедимая!»