Ангелы - Юра

Три года назад по неудачном окончании Института Востоковедения, мне вздумалось  уехать жить  в Троице-Сергиеву Лавру. Как и у всякого  человека находящегося на границе периодов жизни, у меня все накопленные за прошедшее время  вопросы и желания повернулись острым углом, и  потребовали ответа на свое существование.  Чтобы лучше разобраться в себе, я принял решение задать эти вопросы христианскому Богу.
В Лавре я приобрел огромный, бесценный опыт, и набор, отчасти нереалистичных, с обыденной точки зрения знаний, которые мне подарили многое в понимании и приобретении жизни.
Целью описания этой истории я поставил себе восстановление в памяти черт одного единственного персонажа, из тех, с которыми мне довелось встретиться в этот замечательный период.  Многих я описал в предыдущих эссе, многих мне так и не вспомнить, а может они уж и вовсе забыты.  На этот раз выбор мой продиктован не одним лишь сумбурным желанием к художественной описательности. Этот человек сыграл в моей жизни очень странную роль, и, если бы не эти звонки, возможно, я по-другому совсем сейчас мыслил бы… но обо всем по порядку..
Сегодня мне вспомнился Юра из Оренбурга. Он, также, как и я был трудником при монастыре. У меня он не вызвал сначала больших симпатий. Высокий, светловолосый, голубоглазый южанин с лицом, тронутым алкогольным уродством. Яйцеобразная форма черепа его говорила о природном наличии ума, в то же время, ранняя начинающаяся лысина  говорила либо о его генетической предрасположенности к облысению, либо о том, что он не слишком следил за своим здоровьем в юности.  В свои двадцать семь – тридцать лет, выглядел он, все же, довольно плохо, впрочем, через месяц после его появления в Лавре общая обрюзглость лица и тела несколько рассосалась, и Юра перестал вызывать у меня реакцию недоверия и антипатии (что, впрочем, не мешало мне с ним общаться). Манера прищелкивать на вдохе челюстями во время разговора, выдвигая, при этом, вперед нижнюю челюсть, выдавала в нем бывшего заключенного. Что было слышно и по его разговору, время от времени спотыкающемуся об ил междометий, также как и по интонации голоса, порой нисходившей до шепота.
Юра с пренебрежением относился к параноику (и тезке его) Юре, который, отплачивал ему таким же презрением и непониманием.
В Лавру я приехал шестого февраля. Юра – ближе к середине месяца. Где-то числу к десятому марта у нас с ним произошло несколько доверительных бесед. Говорил больше я. Это были те самые беседы, когда появляется неожиданно доверие к незнакомцу, исчезает какая-то моральная грань между суперличным и общим. Сам процесс разговора по необходимости влечет за собой некую переоценку ценностей, отстраненное наблюдение за собой, живущим отдельно и независимо от себя, иначе говоря, в прошлом. Общее впечатление от всего этого за гранью молчания выливается в форме, отлитой из слов, которую наблюдает мой собеседник и вижу я.
Впрочем,  эти беседы большей частью представляли собой «горячешные припадки подростка»..
Доверительные со-общения, эти и другие, с другими людьми, были для меня чем-то вроде исповеди…
Лавра выглядела величественной и потусторонней. Загадочная архитектура храмов, странные, потерянные, грустные люди. Большинство из них всю свою жизнь посвятило работе при монастырях. 
Шизофреник Игорь из Нижневартовска, лет с десяти преследуемый демонами, часто приезжал сюда, в Лавру, очиститься, пожить, но черти с тех пор не стали намного вежливее, скорее наоборот. Один из них, его старый знакомец, часто являлся ему в различных ипостасях: мента-вымогателя на Казахстанской таможне, вора с ножом в подъезде, в его родном городе, пьяного парнишки-одноклассника, пытающегося его убить..
В первую ночь пребывания в общежитии для трудников, он так перепугал молдован, обитающих в комнате, что те до восхода спали при свете лампочки, боясь встать с постели. Он спал на втором этаже двухъярусной кровати, и, где-то к полуночи  ближе, к нему пришел бес, заявляя: «Здесь ты от нас не спрячешься, все равно мы тебя достанем»,- и засмеялся злобным смехом. Игорь замахал руками, ногами и закричал матом… Суеверные потомки цыган после этого случая отказались спать с Игорем в одной комнате.
Моим любимым местом в Лавре был Троицкий Собор, где, собственно, и хранятся мощи Сергия Радонежского. Небольшой храм, в нем всегда кто-нибудь был. Справа и слева от входа, в главном зале, стоят певчие: просто люди из посада. Иногда петь Акафист приходили чудноголосые посадские старушки. Некоторые из них пели так, что невозможно было не заплакать слушая их, несмотря на то, что слова далеко не всегда были понятны. Да и имеют ли эти слова хоть какое-то значение, когда речь идет о Духе?
Устроиться на работу в Лавру у меня долго не получалось. Приезжать приходилось к семи, потом нужно было ожидать заведующего штатом дворников. Каждый раз оказывалось, что его сегодня нет и не будет. Раз на пятый моих поездок, мне встретилась сердобольная старушка, которой я рассказал о том, что хочу устроиться трудником. «А ты у Сергия благословения-то спросил,  милок?» - спросила-сказала она, подняв на меня омытые светом просветленного разума глаза. Я не то, что благословения не просил, дальше Успенского собора по территории не гулял. «Ну пойдем, спросим»,- и мы отправились в Храм. После того, как  приложился к мощам и вышел, я увидел ярко освещенное пространство огороженной территории Лавры. Тени крон деревьев сплетались в одну полосу, я пошел вдоль этой полосы, и она привела меня к двери, за которой сидел Виталий, тот самый заведующий, к которому я все время пытался попасть. Он был на месте, улыбчивый и веселый, он выслушал меня,  и мы уговорились, что я выхожу на работу шестого числа в феврале.
В начале рассказа я упомянул о вопросах, которые накопились у меня на тот момент. Если вспоминать сейчас, большей частью эти вопросы касались моего будущего направления. Мне хотелось узнать, к чему мне нужно  стремиться, мне нужны были  цели, нужно было решение моих внутренних проблем…  Я пытался несколько раз попасть к Отцу Герману, но мои попытки оканчивались часовым выстаиванием очереди в обитой полиэтиленом «прихожей». Старушка, подзывающая людей к Отцу, так и не взглянула мне в глаза, а может это я не хотел смотреть в глаза ей…
Последние слова, которые я услышал, уходя из монастыря - «Главное – учись». Их произнес Александр. Высокий мужчина лет тридцати пяти – сорока. Над верхней губой у него расположились усы, Выражение лица  у него всегда было дружелюбное. Тонкий нос подходил к большим глазам его, окруженным улыбчивыми морщинками. Александр ушел из дома после одной из ссор с женой, дочерью и сыном из-за прав на жилплощадь. Он решил никому не мешать, и оставить свою часть детям. Его ищут, возможно, до сих пор...
После Лавры я устроился работать в Дельфинарий, где проработал до декабря, попутно поступив в Тимирязевскую академию. Числа десятого сентября мне позвонил Юра. Он к тому времени уже уехал в Оренбург. Спросил меня, смог ли я поступить, все ли получилось так, как я хотел, я ответил, что все замечательно, поступил, доволен собой и жизнью. Он звонил еще два-три раза в течение двух лет, задавал самые неожиданные вопросы, советовал что-то, и я в чем-то его слушался. Он будто знал, что происходит в моей жизни. Последний звонок был в январе прошлого года, недели за полторы до того, как я вылетел и Тимирязевки. Я работал тогда в таксидермической мастерской, и, работая, пропустил почти все свои пересдачи экзаменов…
Декабрьский вечер, канун Нового Года, Дядя Женя (сотрудник в мастерской, человек – великан, с огромными, как у медведя руками, и таким же сердцем) подвозил меня на своем Уазике до электрички (дом мой находился на станции Заветы Ильича Ярославского направления), как раз, когда мы подъезжали к Лосиноостровской, зазвонил телефон…
-Здравствуй, это Юра из Оренбурга.
-Здравствуй, Юра.
-Ну как ты?
-Бывает лучше, я думаю..
-Ну как твои вопросы, на все получил ответы?
-Да, на все.
-Все получил, о чем просил?
-Да, все, осталось только это удержать..
Он помедлил с ответом, подумав немного…
-С Наступающим тебя.
-Тебя тоже с Наступающим, Юра.
-Удачи..
-Удачи…
С тех пор он больше не звонил. Прошло не так много времени, но меня уже гложет однозначный символизм этого «знакомства», этих звонков. Каждый  из них выпадал на какой-то переломный момент моей жизни. Переломы эти заключались поворотах, которые предлагала мне жизнь. Не замечая своего падения я продолжал все ниже и ниже опускаться в своей чувствительности, все терял и терял уровень, изначально свойственный человеку, шел по пути низведения себя до уровня бессознательного зверя.  Сейчас, заглядывая к себе в душу, я с трудом нахожу там Бога, и мне не до конца понятно, Он ли от меня отступился, или я от Него.
Я попрощался с Юрой, пожал руку Дяде Жене, накинул капюшон своей красной горнолыжной куртки, дернул ручку двери, она открылась беззвучно, будто ожидая  от меня какого-то подвоха, или боясь, что ей хлопнут.  Я, пошатываясь от усталости и вдруг нахлынувшей тоски, вышел в морозный декабрьский московский вечер.