Узница Картинной галереи

«Ох, Господи, как же все это тяжело! Холодно подниматься в такой ранний час! И не поймешь даже – встало солнце, не встало… черт разберет.»
Загремели сковородки, чашечки, блюдца – значит, начался очередной день Марьи Сергеевны. Вся в трудах, вся в трудах – да и можно ли по-другому? Ведь это жизнь – а жизнь, как поучала Марья Сергеевна внучат, навещавших ее раз в год (из Москвы ехать – как же!) вещь неблагодарная и суровая. Сколько ни старайся, хоть рыбой об лед разбейся, здесь, в этой стране, жизнь не пощадит. «Поэтому, - и Марья Сергеевна гладила жидкие волосенки внука, - вырастай, Пашенька, учись хорошо, старайся и уезжай поскорее отсюда! Здесь ничего для тебя нет, ты уж верь бабке, слушай старших – они умнее!»
А Пашенька-то и не думал спорить – облизывал пальцы и снова окунал их в засахарившееся бабушкино варенье.
-Бабушка, а ты уже больше не учишься?
Марья Сергеевна в тот раз умиленно улыбнулась ему и покровительственным, убаюкивающим тоном возразила:
-Ласточка моя, ну чему же мне, старухе, учиться? В мои-то годы? Лучше ты, лучше уж ты…
Теперь она тихо плакала по ночам, вспоминая эти жидкие волосики и вопрошающие глаза, устремленные на нее и так часто ей снившиеся…
В то утро на улицах было почти безлюдно, облака поспешили рассеяться, и за ними обнаружилось розовеющее небо.
Только дворников и подозрительных (явно бездомных) субъектов можно было встретить на Невском. Машины и те ездили редко, из-за них царила холодная недружественная тишина. В такие мгновения кажется, что весь город принадлежит вам, а сами вы вальяжно простучите каблуками по Аничкову мосту, обозревая свои владения. Правда, бородатые дворники в телогрейках  непреклонно посмотрят в глаза, не давая забыть, что вы – никто, обыкновенный прохожий.
Так Марья Сергеевна шла и шла проторенной, отлично известной ей дорогой, упрямо шагая, вопреки желанию присесть, дух перевести. «Нет, нет, нет», - твердила про себя состарившаяся женщина, в остальном она была полой – никакие иные мысли не рискнули посетить ее этим утром.
Слева нетрезвый мужик вел пылкую беседу с деревянной статуей привратника в человеческий рост (голубая шинель, фуражка, карабин – все как полагается).
С негодованием Марья Сергеевна остановилась невдалеке, на безопасном расстоянии. Взглядом поискала дворника (ага, вот  он где, уже подходит) и с досадой бросила пьяному:
-Что ж ты, скотина ты, а? Пьют, пьют, зла на вас всех не хватает! Вот так вся страна спилась! А потом деньги клянчат ходят!
Предполагаемый собеседник, положа руку на сердце, продолжал свои пламенные излияния в адрес истукана.
Марья Сергеевна  порывисто кинулась к прибывшему дворнику:
-Хоть сделайте с ним что-нибудь?!
Тот дернулся и сплюнул в сторону:
-Сдался он мне. Чего орать-то?
-Дети у вас есть? Вот то-то же! Если бы были… они же все видят, все понимают…
Старческие скупые слезы поползли по ее дряблым щекам.
-Во курва, а? – проворчал дворник ей вслед и снова сплюнул.
На дворцовой площади – шаром покати. Но это до времени, до времени – скоро съедутся цветастые автобусы, исторгая из себя все новых и новых желающих поглазеть на красоту.
Кто они, в сущности, эти туристы, как не зеваки, слетевшиеся сюда стервятниками: склевать, покаркать и улететь?
А вот и Зимний.
У ворот Марью Сергеевну уже ждала начальница. Без улыбки она заговорила:
-Хорошо, что не опаздываете. Я все понимаю, так рано – это нелегко… сюда, сюда (через парадный!). Для вас работа.
Поломойки уже трудились. Лицо Марьи Сергеевны приобрело привычное (скорее даже необходимое – в этих-то стенах) бесстрастное выражение. Работа так работа. Тяжкая обязанность.
 
***

Уже 2 часа как Музей открылся для посетителей: валили толпами, преимущественно граждане Китая.
-У-у, косоглазые, - говорила в такие моменты немолодая, многодетная  коллега
Марьи Сергеевны, для которой ее работа была единственной отрадой и спасением в этой жизни.
Толкотня стояла как в подземке, ведь все жаждали взглянуть на шедевр Да Винчи, «Мадонну с младенцем». Пухлая девушка держала на руках непропорционального, такого же откормленного как на убой, младенца (трудно было поверить, что это будущий Иисус, изможденный, на кресте), и глаза ее лучились больше сытостью, чем материнской любовью.
Марья Сергеевна  с трудом пробилась в свой родной зал, по обыкновению полупустой.
Немногочисленные посетители благоговейно шептались, иностранцы любезно строили улыбочки друг другу, заложив руки за спину, вышагивая по натертому до блеска полу.
Марья Сергеевна  присела на свой стульчик, степенно сложив руки на коленях, как бы в ожидании…нарушений, скорее всего. «Все они и понятия не имеют…»
-Двадцать сантиметров! – девочка недоуменно повернулась на окрик. – Двадцать сантиметров расстояние должно быть от лица до картины! Не приближайтесь, пожалуйста!
Девочка, пожав плечами, отошла.
«… они и понятия не имеют, как нужно вести себя, здесь, в Музее, как обращаться с произведениями искусства, да они ни о чем понятия не имеют».
Довольная своей внимательностью и трудолюбием, Марья Сергеевна  тихонько вздохнула. Ощупала глазами свои тапочки, чулки, юбку… ай, что-то неладно, нитки торчат. Ковырнула пальцем – Бог ты мой, прореха расползлась. Марья Сергеевна  приуныла, встала, прошлась. Решила подсчитать, сколько шагов от одного угла до другого – но тут ее глаз пал на пожилую пару и переводчика-гида, их сопровождавшего. Муж сверкал белыми зубами и вежливо прислушивался к остроумным замечаниям самодовольного гида, попутно восклицая:
-Really? I see, I see.
Гид кивал и указывал на полотно за стеклом:
-But look there…  just... can you see it?
С лицом восхищенного ребенка жена воскликнула:
-So small! It`s a green frog!
Поначалу безобидный инцидент зашел слишком далеко: к ужасу Марьи Сергеевны, гид, увлекшись, провел пальцем по стеклу, пытаясь обратить внимание супружеской пары на крошечную лягушку, спрятанную художником в траве (так, что трудно было заметить), но тем не менее выписанную поразительно точно. Наглые французы же не преминули последовать  заразительному примеру гида.
Марья Сергеевна  кинулась к преступной троице и выпалила:
-Скажите вашим иностранцам, пусть не тычут!
Гид смутился и стал ласково нашептывать удивленным французам что-то на птичьем  языке. Те, не снимая улыбок, покивали – значит понимают, и то слава Богу.
Но Марья Сергеевна  все не могла успокоиться: тяжело ступая, направилась в коридор, но тут натолкнулась на свою коллегу. Та, мутными глазами обведя зал, хмыкнула :
-Понаехали.
-И то правда..
Потом, направляясь в уборную, Марья Сергеевна  яростно размышляла: «Хоть есть человек, который меня понимает. Среди всех... »
И это было правдой, ведь люди обращались с ней совершенно не так, как она того заслуживает: либо официально – безразлично, как начальница, или глумились над ней, как соседки (она сквозь стену это чувствовала), или же.. . или бросали на произвол судьбы. Пашенька… внуки-то забыли про нее, будто и не бывало у них бабки, а она ведь столько, столько делала для них, любила. Но в Музее – не место для слез. Да и где им – место? Никто этого не потерпит, вольностей таких. Жизнь – она по головке не погладит, она так жестока…

***

Уже вечером, на лестничной клетке ее встретил благообразный старичок со внушительными седыми бакенбардами, за поводок он тащил непокорную таксу. Та, в противоположность старичку, была существом жалким и презренным, озлобленным на весь мир, не смотря на то, что хозяин лелеял ее и выполнял все капризы.
Престарелый джентльмен вильнул вбок и пригласительным жестом простер руку:
- Вечер добрый, вечер добрый, как здоровьичко?
-Еще поживу, пожалуй…
Марья Сергеевна дрожащими руками устало расстегнула пальто .
Старик тем временем оживленно затараторил что-то, из его речей  Марья Сергеевна  уяснила, что тот желает ей показать нечто важное.
И действительно, он вытащил из-за пазухи альбом, полистал, и перед тусклым взглядом Марьи Сергеевны предстало ошеломляющее зрелище.  Спрашивать и не потребовалось.
- «Жираф в огне!», «Жираф в огне!». Вам, как человеку сведущему..
-Ба, не… - Марья Сергеевна на секунду потеряла дар речи. – Жирафы… не.. горят… - все, что ей удалось выдавить.
Старичок испуганно заморгал:
-Как, но не в огне дело, а …
-Да уберите же эту гадость от меня! Это дурацкий сговор какой-то! Здесь свихнуться можно!
Марья Сергеевна   промаршировала к дверям своей родной квартирки, и, уже почти скрывшись во мраке прихожей, приостановилась и веско бросила обездвиженному старику:
-Эх, безыскусный вы человек, Пал Палыч, безыскусный! – и, состроив презрительную мину, она с силой хлопнула дверью.