Ее короткая жизнь

Нинель Михайловна всю свою жизнь занималась тем, что добросовестно-бесстрастно акушерствовала. Впрочем, имела она дело больше с вагинами, чем с детьми.
В ее романтическом, слегка воспаленном сознании прогуливалась по панели на каблучках в шляпе женщина-обладательница вагины, которая обязана была во что бы то ни стало выйти замуж с максимальной для себя выгодой. И любой самец, обладающий двухкомнатной квартирой и имевший несчастье  свести знакомство с тем самым эфемерным существом на каблучках и с ножками тридцать третьего размера, был обречен.
Но начнем же с начала. Прошлым своим Нинель Михайловна годилась, как, пожалуй, ничем и никем другим. В молодости она помалкивала о своей родне, а когда система обвалилась, и говорить любую гнусность уже не возбранялось, она стала клеймить Лениных и революцию.
Дело в том, что ее тетка вынуждена была бросить судоходное дело и свои мельницы, эмигрировав в Бразилию. Но все же за Нинелью числилось дворянское происхождение. Оно выражалось ни много ни мало в обладании алмазными сережками, из-за которых она рассорилась на веки вечные со своей единокровной сестрой.
Кроме этой драгоценности, похвастать подрастающей Нинели было не чем, и в старших классах она ходила в перевязанных проволокой ветхих кроссовках. И, хотя она не была сильна ни в одной из наук, в медицинский ее со скрипом, но приняли.
В сущности, как трезво рассудила Нинель, лишь в разрешенных высшими инстанциями добрых книгах врачи беззаветного трудятся в залитых светом и кровью палатах ради высшей цели. В жизни же такого не бывает и быть не может, потому что существует заведующая, характеристика от нее же, прибавка к жалованию, прокисшие щи в столовой и завистливые сослуживицы в белых чепчиках.
Конечно же, на операционном столе привыкаешь ко всему. Конечно же, если ночью привезли женщину со вбитой в нее по жабры бутылкой из-под лимонада, то нужно ее, голубушку, зашить, ведь у них, черт возьми, ночная смена, и во всем происходящем нет ничего удивительного, ведь, черт побери, не нужно же было заражать полдюжины здоровых молодых мужчин сифилисом.
Все это она обсуждала и обсуждала с завистливыми сослуживицами, пока с отвратительной картинки не слезала вся краска и пока ей самой не надоедало общество этих медсестричек, которые за глаза звали ее ведьмой.
Насчет последнего все было правдой, и она этим втайне гордилась, высекая себя вербой. Ведь Иисус Христос должен защищать ее, насылая чуму и саранчу на завистников. И эти мысли жгли ее сладким удовлетворением, которого ей не перепадало от мужчин.
Кстати, о мужчинах. Она с младых ногтей знала, как ими нужно управлять. Но, достигнув определенного возраста, она с досадой обнаружила, что те не желают одевать седло и уздечку.
Ее романчик со студентом с гордым именем и фамилией(Глеб…Глебов?) закончился не начавшись, ибо на балу он станцевал со шваброй-соперницей, хотя за Нинелью он так ухаживал, галантно помогая ей одевать пальто.
Следующая полулюбовная связь была еще скучнее – с каким-то женатым инженером, так и не допущенным к телу. Затем потянулись унылые годы, в течение которых она каждодневно видела, как все рожают кроме нее, и ее чрево наполнялось горечью и обидой.
В конце концов, знакомые свели ее с сорокавосьмилетним генералом, которому наскучило всю жизнь разъезжать по казармам. Они поженились, и робкие попытки новоиспеченного супруга установить в хрупкой семье «мир да любовь» были на свой лад претворены в жизнь немолодой женушкой. Она отдала генералу команду «сидеть» под каблучком ее туфелек тридцать третьего размера, и он, уставший от жизни человек, повиновался, лишь бы жена готовила ему щи на обед и создавала видимость уюта.
Столкнувшись с невозможностью родить, она испугалась, что муж тут же избавится от нее, но тот слишком привык к ней, как к ежевечернему просмотру последних известий на новеньком цветном телевизоре, и они продолжили жить как ни в чем ни бывало.
Генерал снабдил свою благоверную всем необходимым: квартирой в городе, домиком за городом и двумя персидскими коврами.
Так они прожили вдвоем до глубокой старости, окрашенной в тона маразма, пахнущей мазью «Звездочка» и скрипевшей, как их платяной шкаф. Умерла Нинель в почтенном возрасте ста семи лет, однако муж, главный гость на ее скромных похоронах, не смог посетить празднество, свалившись с приступом ревматизма.