Практическая философия

Натт Хольгерсон гораздо больше скрывал в себе, чем обнажал. Он стремился стать неуловимым и прозрачным, словно горный ручей: бледно-голубые спокойные глаза и сдержанный элегантный костюм. Он аккуратно приглаживал поредевшие к пятидесяти годам волосы маленьким гребешком, засовывал его в левый нагрудный карман, выпивал чашечку кофе перед тем, как выйти на службу и шагал в свой нью-йоркский кабинет. При этом он никогда не забывал слегка наклонить голову в сторону улыбающейся секретарши в коридоре.
Он никогда не забывал также и о том, что Гитлер был несомненным примером для подражания: дисциплинированный, блестяще осведомленный в военных вопросах, безмерно уважаемый всеми немецкими генералами и партийцами, он не притрагивался к спиртному и табаку, слыл вегетарианцем и даже не посещал танцы. Это было необходимо помнить, но никогда ни с кем не обсуждать.
Натт неспешно закрывал за собой двери в маленький аскетично обставленный кабинетик, садился за массивный стол спиной к обширной карте мира, на коей слишком много места было отведено голубоватой океанской глади, и принимался писать.
Что мы имеем в виду, говоря «хороший человек»? Это не есть реальность, это лишь некое ощущение, которому приписываются свойства реального объекта, чье содержание никоим образом не может быть принято за реальность. Не то мы видим в случае со словосочетанием «лошадь бежит», скрывающим за собой настоящую объективированную действительность. С этим необходимо спорить, но Натт не станет этого делать, ибо истина одна, и «нет тебе здесь противника», многоуважаемый профессор.
Кто он такой? Он призван защищать. Вот за трибуной потрясает кулаком низкорослый лысоватый muzik и требует принять другие условия игры. Но Натт заявляет, что останется на посту, пока есть те, кому он нужен, кого он призван защищать и срывает бурную овацию всего зала: аплодируют  восторженные господа в синих, бежевых и серых костюмах. Натт опускает глаза в текст и облокачивается на трибуну: карандаш, зажатый меж пальцами строго перпендикулярен прямому скандинавскому носу. Посреди этой овации он опять один. Один с лавровым венком.
И пару месяцев спустя после этого выступления он оказался в самолете, парящем над равнодушной остывающей в ночи пустыней, и в тот прекрасный июльский день самолет с безрассудной поспешностью врезался в прямо в чертов песок, не послушав увещеваний Бога. Натт был рад оказаться наедине с пустыней и маленьким томиком Нового Завета в кармане тщательно выглаженный брюк. Все-таки все великие стремятся уединиться перед смертью.
И вот теперь, сидя в своем кабинетике, Натт дописывал свои воспоминания на старенькой печатной машинке и размышлял о судьбе тех джентельменов, которые столь рьяно хлопали в ладоши в честь окончания его яркой речи.