Повесть застойного времени

           Я бы взял тебя, да за ноги … И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил бы дубовым бревном.
           Н.В.Гоголь.

           Так… Припаян последний проводок. Андрей положил паяльник и сделал глубокий вдох, предвкушая радость «творческого успеха». Включить питание… Даже пульс участился от волнения, надо же! Сейчас должно получиться! Тогда, как говорится, «с чувством глубокого удовлетворения»… Макет схемы на столе топорщился проводами и радиоэлементами. Вчера, в выходной, Андрей дома поразмышлял над схемой, почитал умную книжку с картинками… Ну, включаем генератор! На экране осциллографа побежали импульсы. Это хорошо! Покрутить синхронизацию, длительность… Ага. Импульс замер, дрожит. Границы нечеткие, с провалами и «бородой». Фронт растянут, завален. Ч-черт! Опять осечка.
          - Я и сама, знаешь, большая любительница этого дела… - понизив голос.  - Во всех позициях. Но, когда после пьянки, это не то, согласись, – и дальше еще что-то шепотом.
          - Ну… Хи-хи! Острота ощущений… Зато дольше.
          За осциллографом Андрей наблюдал перед собой длинную костлявую спину Педарвенко, которая, изогнувшись вбок и вытянув шею, чтобы видеть из-за своего кульмана сидящую за столом впереди Порочину, делилась с ней впечатлениями о дне рождения мужа. День рождения отмечали недавно, в выходные. Порочина сидела боком, обернувшись назад к Педарвенко и иногда заглядывая к ней за доску кульмана. В проходе между столами видны были ее толстые ноги, покрытые редкими черными волосами.
          - Особенно я ненавижу опивки выливать, - продолжила Педарвенко. - Ну, не хочешь пить, так не наливай! Так нет же, вот куча рюмок, и почти во всех опивки остались! И вино в бокалах. От жадности все.
          - Что есть – то есть.
          - Если все вместе слить – на бутылку наберется. Ну, народ! Не мое – так, значит, пусть пропадает. А это ведь коньяк, и хороший!
          - Не говори… Я тебя понимаю. Сволочи.
          - Мне не жалко, но зачем же просто так наливать?
          - А из вредности.
          - Во-во… Я, знаешь, потом эти опивки все-таки в отдельную бутылку слила, на следующий раз, - слово «опивки» Педарвенко произносила с ненавистью и отвращением. – Придут опять – пусть свое и допивают.
          - Хе-хе-хе! – Порочина интонацией выразила поддержку и понимание.
          - Подарили на копейку, а съели и напортили - на рубль.
          - Это всегда так.
          - А я сливами еще обожралась сдуру. Знаешь, большие такие, черные… с синим. Они сладкие. И чего я на них так набросилась? Наши кислые - я не люблю, а эти молдавские, - шепелявила  вполголоса Педарвенко. Увлекаясь, она говорила много и быстро, глотая звуки.
          - Кисленького тоже иногда хочется, - в полный голос отвечала Порочина. В лабораторной иерархии она занимала положение выше Педарвенко, поэтому не считала нужным шептаться при начальнике. С Педарвенко она разговаривала слегка снисходительным тоном, как бы покровительствуя. Ты, мол, своя, но много себе не позволяй! Год назад Андрей еще застал последний арьергардный бой, который пыталась дать Педарвенко, прежде чем окончательно признала  лидерство Порочиной. Поводом для ссоры было какое-то «некорректное» высказывание Педарвенко. Что-то про то, что Порочина частенько опаздывает на работу, да еще и не спешит, как барыня, хе-хе... Порочина ответила в том смысле, что ты мне тут не начальница, чтоб замечания делать, - и заткнись! Схватку двух дам тогда утихомирил Гнилосеров, но только со второй попытки и, когда уже точно определилось, что Порочина победила.
          - Ага, бывает… И вот эти сливы, знаешь, под утро…   Такое в брюхе началось…  Ужас! – еще понизив громкость. – Все вылетело, даже не переварилось. Так жалко стало! Обидно!
          - Ха-ха-ха! - дамам нравился юмор в стиле «физиологического реализма».         
          - Честно, прямо жалко! – скорбно произнесла Педарвенко.
          - Да я верю.
          - Готовила-готовила, понимаешь… Старалась. И мне же – ничего! Ну, где справедливость?
          - Лена, потише! – счел нужным вмешаться начальник лаборатории Гнилосеров. Потом, подумав, добавил: - Марина, как с извещением*?
          Лабораторией условно называлась группа конструкторов отдела, работающих больше с измерительными приборами и паяльником, чем с карандашом и кульманом: как говорили, «с железом», а не «с бумагой». Структурно и по штатному расписанию это был сектор.
          - Николай Иваныч, заканчиваю, - ответила Порочина, изображая уважение, которого на самом деле к Гнилосерову не испытывала. Как, впрочем, и ни к кому.  – Эдик проверит схему, и я сразу нарисую. Я исполнитель, - это как бы с обидой и притворно самоуничижаясь. И чтобы показать, что - нечего, мол, меня спрашивать тут! Она получала на пять рублей больше Педарвенко, но считала, что ей пора прибавить еще пять, о чем уже заявляла на-днях в такой же «приватной» беседе. Так, чтобы слышал Гнилосеров.
          Эдик Буреев - ведущий инженер, начальник конструкторов Порочиной, Педарвенко, старшего инженера студента-заочника Куртича и Андрея, который, как молодой специалист и вообще человек «нехороший», находился на самой низкой ступени в упомянутой выше иерархии. 
          «В чем же дело? – напряженно размышлял Андрей. - Ведь по схеме же все! И по расчетам. Принципиально схему менять нельзя; сказано – наладить. Резисторы менял уже. Может быть, дроссель другой поставить? Самоиндукция мешает?»          
          Андрей занимался наладкой фрагмента электоронной схемы в рамках работ по новому аппарату «Пульсар», который предстояло запустить в серию на заводе. Собственно, схемы имелись, вся техническая документация привезена от разработчика. В цехе налаживали опытный образец. Просто у начальства появилась идея доработать один узел на будущее, дабы, возможно, использовать его и в других изделиях. Получится – хорошо, нет – тоже не страшно. То есть не очень нужная работа, неплановая.
          Дверь открылась, и в лабораторию как всегда быстро вошел Цаплин, замначальника, руководитель сектора и еще парторг отдела. Резвой походкой он показывал свою деловую активность, занятость и высокую руководящую производительность. Лицо у него было постоянно недовольное, реплики отрывистые, взгляд устрашающий, долженствующий вызывать трепет у нерадивого подчиненного. Однако иногда в этом взгляде почему-то проскальзывали страх и неуверенность. Может быть, от того, что руководитель не на своем месте? Кто знает?
          - Что у вас с «Пульсаром»? – с порога коротко бросил Цаплин, и, не дожидаясь ответа, еще вопрос:  - Где Буреев?
          - Буреев в цех пошел, - помолчав секунду, ответил Гнилосеров, как обычно «окая». Он говорил медленно, почти по слогам, с паузами.
          - Почему схема не работает? – когда Цаплин был недоволен, он разговаривал тихим голосом, предвещавшим бурю. Но бури до сих пор еще не бывало; во всяком случае, в присутствии Андрея. - Транзистор сгорел. Опять из цеха звонили.
          - Разбира-емся.
          - Говорил же, не надо брать это г…! Вцепились, приволокли! Теперь он у нас в плане, «Пульсар» ваш.  Вызывайте разработчиков, если сами не можете. Сроки срываете! Пошли к начальнику.
          - По-ошли, - Гнилосеров вылез из-за своего двухтумбового стола и заковылял за Цаплиным. Завлаб был маленького роста, сутулый, кривоногий, с маленькой головой, похожей на большой булыжник; особенно сзади. А Цаплин рослый, с животиком.
          Буреев тоже был «недомерком». «Наверное, потому они и стремятся в начальники, - подумал Андрей. - Из-за маленького роста страдает самолюбие, что является стимулом к росту карьерному.»
          - Смотри, как Цаплин озаботился! Опять на нас хочет дохлую собаку повесить! – злобно зашлепала губами Педарвенко, когда дверь за начальниками закрылась. – Небось, Ольга «нахомутала» в разводке  печатной платы. Это не наше дело! Это его сектор делал.
          - Тебя колышит? – лениво отозвалась Порочина. - Эдик разберется. А эти пускай  жрут друг друга, как пауки в банке.
          У Порочиной с Эдиком Буреевым установились дружески-доверительные отношения. А, может, и более, чем доверительные? Как-то Андрей видел их вместе, оживленно беседующих в кустах у Верхнего озера. Часов в семь вечера, после работы; с горящими, так сказать, глазами. Служебный роман  с «адюльтером».
          - Нет, он, вишь, заранее себе ж… прикрывает. Еще ничего не ясно, а он уже «у вас, срываете»! - не унималась Педарвенеко. Уж не она ли к той схеме руку приложила?
          - А Николай Иваныч-то с извещением - ко мне! Ха! У меня непосредственный начальник есть, Бурев. Вот его и спрашивай. Многовато командиров! А я только черчу. Нас посадили за бумажки, нечего и приставать. Зачем мне это надо – за него отчитываться тут?
          -  Да ты и не должна! – возмущенно посочувствовала Педарвенко.
          - У вас же высшее образование! Разбираться должны… во всем, – поворотив красное лицо, выдал из своего угла техник-наладчик Валентин, от которого всегда пахло перегаром и перекуром. Обычно словоохотливый 46-летний мужчина, он сегодня до сих пор молча копался в электромусоре на своем рабочем столе и дымил паяльником, показывая занятость. Было замечено, что веселел он после походов в сборочный цех, где раньше работал. Там были друзья и другие человеческие радости. Распивали обычно в «мастерской художников»; так называли «подсобку», где создавались плакаты и транспаранты, украшавшие потом заводские стены и праздничные колонны трудящихся.
          - Да, вы же инженеры. Люди творческие! – сказала техник Рита с плохо скрытой завистью, напирая на слово «творческие».
          - Что вы понимаете! Мы до-ку-мен-та-цию делаем! По ГОСТам! Их знать надо и понимать! Технические условия, схемы, чертежи! Творчества – по пояс и выше! – выговаривающим тоном изложила Порочина.
          - Да! Все это утвердить надо, подписать в инстанциях! В Москве! – страстно поддержала Педарвенко.
          - А документация – это лицо изделия! И предприятия! И отдела. По ней судят о нас всех, о нашей работе! – и поучающе выразительно и громко:
          -  Э-то  на-ше  ли-цо!
          Порочина сейчас была закрыта от Андрея кульманом. Но он живо предствил себе ее широкое, белое, нагло улыбающееся  лицо с красными от помады губами.
          - Что документация? Если не работает… Надо, чтоб работало… Главное… - бубнил себе под нос Валентин. Он побаивался Порочину.
          - Ну-ка, Ритка! Ноги в руки и в техотдел, забери там техописание, на подписи лежит. Звонили – подписано уже. И к главному технологу на подпись занеси.
          - А чего я? – с недовольной гримасой заныла Рита.
          - А кто? Не я же! Я инженер, а ты техник. Я училась пять лет для того, чтоб стул давить, а такие, как ты,  чтоб ногами стучали.
          А если совсем без дросселя? Заменить резистором? Как в книжке? Так…. Паяльничком… Включить питание. Теперь генератор… Да-а…  Сигнал пропал вообще. Тиристор «накрылся», видать. Второй уже. Их, правда, много там в коробке, в сейфе, от которого ключ только у Гнилосерова и завхоза, но… Они дорогие. Выписывать надо... «Прозвоним» тестером… Точно накрылся – переход пробит! Надо заменить. Опять придется просить, созерцать недовольную физиономию руководителя… Но что же не так? Может, они бракованные? Или неправильно собрал макет? Да и расчеты приближенные, «плюс-минус корыто» с учетом разброса параметров. Еще раз проверить… Внимательно… По питанию…
          - Ритка, я тебе что велела? – снова раздался командный голос Порочиной. – Спишь, что ли? Давай-давай, ступай, молодка! Топай!
          Порочина любила баловаться «народными» словечками вроде «ступай», «велела, «молодка»... Смотрите, какая я р-русская, нижегородская, с Волги!
          - О-о-ой! – потянулась Рита, деланно улыбаясь. Лицо у нее покраснело от злости, которую она пыталась скрыть за шутливой гримасой. Ей хотелось быть подругой Порочиной, а не ее подчиненной. - Ладно… Прогуляюсь. Пока туда-сюда… - поднялась со стула. - Приду после обеда уже, - ее девиз был «Где бы ни работать – лишь бы не работать», о чем она как-то спьяну сообщила коллективу. Впрочем, это было ясно и без ее откровений.
          - Девочки, мальчики! Пеламиду привезли, кто записывался! – весело крикнула, открывая дверь, профорг отдела Рая, работавшая в секторе Цаплина. – Только по две штуки, а то всем не хватит!
          - Идем-идем! - обрадовалась Педарвенко.
          - Идем, веселые подруги, - сразу взбодрился и Валентин. Видимо, вернуться на рабочее место он собирался  через сборочный цех.
          - Какого черта? Я на четыре записывалась. Что, делиться теперь? – недовольно отозвалась Порочина.
          - Ну, там сначала не все хотели…  А потом захотели… - пояснила Рая, не входя.
          - А мне-то что?
          В ответ Рая закрыла за собой дверь снаружи. Из коридора слышался оживленный разговор и топот ног.
          Вообще-то, такую пеламиду и ей подобные «деликатесы» можно было и в «Океане» застать или в «Дарах моря». Но в последние годы нечасто. И  очереди там, а тут в рабочее время отовариваешься; это удобнее. Продуктовые наборы по типу столичных в КБ почему-то не практиковались. Наверное, не хватило бы на всех.
          В сентябре будет закуп картошки, как и в прошлые годы. Это  операция посерьезнее пеламиды или кур. Сначала сбор денег и мешков с написанными на них фамилиями. Потом выгрузка картошки из грузовика и рассыпка ее вилами по мешкам под ревнивыми взглядами владельцев этих мешков - чтоб мелкую не наложили! Потом допоздна развозка мешков по адресам, затаскивание в квартиры. И для чего же  такие усилия? На рынке и в магазине сей продукт всего на восемь копеек дороже. Конечно, один раз отмучиться, потом с рынка ее не таскать… Но дело все-таки было не в этом, казалось порой Андрею. Наверное, иногда в людях просыпается какой-то древний  инстинкт выжить в стае, не отстать, урвать, не уступить свой кусок. Смешно, но проявлялся он и в форме борьбы за мешок картошки, припасенной на зиму в подвале. Знали бы они, что придет время, и этот сэкономленный сегодня «деревянный» червонец быстро и бездымно сгорит… И на сберкнижках, и в кубышках. Но сейчас, когда у коллеги зарплата на десятку больше, да еще и на картошке не сэкономить?! Что ж получится? Нет уж, свое возьму, раз положено!
          У входа в корпус роились записавшиеся на пеламиду. Распределились по отделам. Рыбу раздавали по спискам из кузова микроавтобуса. Получив свои две рыбки, Андрей вернулся на рабочее место. Аппетитный запах копченой пеламиды быстро распространился по комнате, подумалось о пиве. Женщин и Валентина в лаборатории еще не было, начальства тоже. Теперь уже до обеда будет не до работы: трудовой распорядок нарушила пеламида. Зато за своим столом обозначился ведущий инженер Илья Ферапонтович Пиндюк.
          - Ну что, получил пайку? – спросил он у Андрея.
          - Как и все желавшие...  А можно вам вопрос?
          - Валяй. Только по существу, - пошутил Пиндюк фразой из анекдота.
          - Вот тиристор горит… И фронт импульса завален. А в книжке так же нарисовано.
          - Значит, схема хреновая. Думаешь, в книжках все правильно? Наладить надо. С Буреевым посоветуйся - он твой начальник.
          - Он говорит: ты инженер, а это уровень техника, разбирайся.
          - Что значит «ты инженер»? – возмутился Пиндюк. - А ты – ведущий инженер! И руководитель молодого специалиста. Которому, между прочим, три года дано, чтоб настоящим инженером стать.
          - Непонятно, чем тут станешь. Мне б вот в разработке побольше поднатореть. Остальное  приложиться.
          - Бумажные дела тоже нужно знать. А в разработке они справляются с Куртичем... Может, попозже будет что-нибудь. Ха! – оживившись. -  Им твой московский диплом покоя не дает! Дай-ка, гляну… - он, кряхтя, встал и подошел к столу Андрея.
          - Вот, - Андрей показал схему и блестящий тиристор в металлическом корпусе, припаянный на проводах.
          - Мощный, высокочастотный… С изолированным затвором… Такой нужен?
          - Да, нужен мощный короткий импульс.
          - Так усилить можно! И укоротить, хе! Из пушки по воробьям… Без дросселя попробуй. Тут емкость включи. А тут делитель регулируемый воткни, - он вернулся за свой стол и зашуршал бумажками. – Кстати, есть положение о стажировке молодых специалистов. В профкоме, кажется. Почитай. С начальством поговори.
          Все знали, что в рабочем столе у него, как он сам говорил,  «веселые картинки»:  переснятая из западных журналов порнушка. Как-то он сам показывал Андрею часть коллекции. Качество плохое, но… Какое еще удовольствие в жизни у любвеобильного старика с больным сердцем? Дома фотографии однажды нашла жена, был скандал. Для отдыха души остались только перерывы на работе. И момент подходящий: никто не помешает.
          Однако, скоро обед, а новый тиристор пока выдать некому.
          - Я в комитет комсомола, звонили оттуда, – сказал Андрей. Его и вправду недавно приглашали поговорить. Сказали, тема имеется.
          - А?…  Иди… Я скажу Николаю Иванычу, - отозвался Пиндюк, уже, видимо,  погрузившийся в созерцание запретной буржуазной  «фотолюбви».

          В коридоре, подходя к комитету, Андрей услышал тонкий сердитый голос Заковича, секретаря комитета комсомола завода.
          - А! Андрей Николаевич пожаловали! – иронически ухмыляясь, приветствовал Андрея заместитель секретаря комитета Леша Перетукин. – Что ж это там делается у вас в КБ?
          - А что?
          - Привет! – протянул Андрею руку Закович. Рука была пухлая, маленькая, под стать самому Заковичу. Он опять повернулся к Перетукину. - Да я ему сам лично сказал, козлу этому, Дремышеву: делай расчет соцсоревнования по новой форме! Зайди в комитет, возьми бланк!
          - Занес я им форму. Потеряли, говорят, - сказал Перетукин. Он был высокий и худой. С Заковичем они оригинально смотрелись рядом.
          - Ты предупредил, что не будем рассматривать по старой форме?
          - Конечно, дважды.
          - Падлы… И не будем! Пусть жалуются.
          - Они в партком накатали телегу. Что мы здесь бюрократизм развели, формалисты. И в райком  партии звонили.
         - Ну и  хрен с ними. Сколько баллов у них?
         - Да всего ничего. На пятом месте они. Не видать им приза, как своих ушей!
         - Дак какого ж они… рожна? Чего хотят?
         - А нам принцип важен, говорят. Ленина цитируют, о бюрократизме. Что он, мол, погубит советскую власть. Совсем оборзели.
         - А разве не погубил еще? – чтобы привлечь к себе внимание, спросил Андрей, плюхнувшись в полукресло у входа. Пригласили – выкладывайте.
         - Ты говори, да не заговаривайся, - хохотнул Перетукин, блеснув очками.
         - А какой приз? – спросил Андрей.
         - Магнитофон «Юпитер», стерео. Неслабо, да? - ответил Перетукин.
         - Слушай, - обратился к Андрею Закович. – Поговори с Дремышевым? Как у вас отношения?
         - Да так... Никак, - неопределенно ответил Андрей.
         Отношения с секретарем комитета комсомола КБ Дремышевым были у него не очень. То есть вообще никаких отношений не было, а была непроявленная пока взаимная неприязнь по причине… Трудно сказать по какой; можно только догадываться. Не исключено, что вообще без причины. Но был один эпизод.
          На третий день после приема на работу к Андрею пришла пожилая плоскогрудая девушка на шпильках, представилась замом Дремышева и дала комсомольское поручение: быть чем-то вроде наставника-воспитателя в десятом классе интерната, который каким-то боком был подшефным заводу. Андрей попытался отвертеться, но она стала настаивать, злиться,  вспоминать устав и грозить выговором. Никто, конечно, на такое поручение не соглашался, и вот они решили свалить его на новенького, авось проглотит. Понимание Андрей нашел у Заковича и Перетукина. В самом деле: он же не педагогический вуз окончил, а технический! А опыт работы комсомольца и его желание тоже надо учитывать – в уставе записано! И ввели они Андрея в комитет комсомола завода ответственным за идеологический сектор; теперь Дремышеву из КБ его не достать.
           Хотя потом Андрей немного сомневался насчет интерната… Ведь в рабочее время все. Захаживал бы туда. Мог бы себе там невесту присмотреть, училку юную. Или даже десятиклассницу. Сначала как бы дружба, а потом… Через пару-тройку лет школьница бы и дозрела, а он уже тут как тут: первая любовь, принц на коне и т. п. … Но это скорее из области фантазий.
           - Да и я им говорил: все равно вам магнитофон не светит! Чего вредничаете? – сказал Перетукин.
           - Может, они за то, что мы ту дуру-фарцовщицу ихнюю в Румынию не пустили? – вспомнил Закович.
           - Какую дуру? – спросил Андрей.
           - Да была тут история. Джинсами, косметикой в сортире фарцевала, - пояснил Перетукин. - А она, вроде, с Дремышевым в дружбе? В тесной, так сказать. Ты не в курсе?
           - Нет, - Андрей слышал некую болтовню в курилке, но решил промолчать на всякий случай.
           - Ничего ты не знаешь! Ты ж там работаешь! 
           - В общем, так! – заключил Закович. – Вызываем их на комитет, послушаем, обсудим. Но рассматривать их «записку» не по форме - не будем! Из соревнования исключаем, - он повернулся и округло скользнул в свой кабинет.
          - А что обсуждать, если не рассматриваем? – спросил Андрей.
          - А… Там посмотрим по обстановке, - неопределенно ответил  Перетукин и открыл папку с надписью «Политсеть». «Наверное, в парткоме еще посоветуются.» - подумал Андрей. - Ты справку подготовил? По итогам работы по политсети?    
          - Нет еще. Вот думаю, что писать.
          - Что и всегда. Заслушали информацию… Проделано то-то, цифры. Отдельные недостатки. Предлагается то-то. Постановили: работу признать удовлетворительной. Расширить, - он усмехнулся. - Раздвинуть, углубить. Выступишь на комитете.
          - Да это понятно, статистика. А вот что бы этакого новенького привнесть? Скажем, по углублению до истоков и расширению?
          - Новенького не надо, сначала с парткомом согласуй и с нами. И по вопросу Дремышева будь готов. Возьми вон Ленина, почитай, - Перетукин кивнул на шкаф, где пылилась шеренга ленинского собрания сочинений и добавил слегка язвительно: - Тебе же интересно. Ты ж у нас главный идеолог. А то они там в КБ тоже… начитанные у вас. «Два шага назад…»
          Андрей взял томик и стал листать. Он уже утащил домой два тома вождя и почитывал перед сном. Особенно ему понравилась работа «Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата». В ней утверждалось, что, хотя у большевиков было меньшинство в Учредительном собрании, они все равно должны быть у власти, потому что представляют интересы передового общественного класса – пролетариата - и вооружены научной марксистской идеологией. А то, что у них меньшинство – это неизбежный порок лживой буржуазной демократии, оболванивающей народные массы.  Поэтому истинная демократия – это диктатура пролетариата (большевиков), а не Учредительное собрание.
           - Награду хочешь комсомольскую? – спросил Перетукин. -  Вон лежат, выбирай, - на столе лежали маленькая лампа-ночник на прищепке и бычий рог, похожий на тот, из которого Шурик пил вино в «Кавказской пленнице». Только покороче и на цепочке, чтобы подвесить можно было. На стену, например. Рядом со столом в большой картонной коробке лежали еще несколько ламп и рогов.
           - А за что награда?
           - За ударный труд. Ты же ударял? Или не ударял?
           - Ударял.
           - Ну, вот.
           - Спасибо, я рог возьму, - Андрей взял рог.
           - Куда? На собрании получишь! В торжественной обстановке. Орден вот можешь сейчас взять, - Перетукин показал на коробку на столе. – Или медаль.
           В коробке были разнообразные комсомольские значки: «Ударник», «Ударник пятилетки», «Победитель социалистического соревнования» и т.п., на заколках, на цепочках, разные по форме, большие по размерам и поменьше… «Как у Брежнева», - подумал Андрей. И взял «Ударника».
           - Бери еще, не стесняйся, - хмыкнул Перетукин. – У нас этого добра навалом. Медальон возьми.
           - Обедать идете? – спросил Закович, выходя из своего кабинетика.
           - В нашу «тошниловку»? – уточнил Перетукин, недовольно скосив глаза.
           - Куда ж еще? Что-то неохота далеко переться сегодня, да и время проболтали. А черная «Волга» мне не положена.
           - Не пойму я Брежнева, - говорил Закович, идя по коридору. - Чего он с арабами лобызается? Фанатики с автоматами, нормальным людям жить не дают!
           - Как думаешь, Андрей Николаевич? – с обычной своей усмешкой спросил Перетукин, блестя очками.
           - Думаю, тебя из дома выгнать – тоже автомат возьмешь, - предположил Андрей.
           - Какого дома? Это ж исторические библейские места! – возмутился Закович.
           - Ты что-то не то говоришь, - ехидно сказал Перетукин Андрею. – Саш, он что-то не то говорит, да? Не наш человек.
           - И Сталин хотел с Израилем дружить, в ООН за него голосовал. Там же наших людей сколько! И страна цивилизованная, – убедительным голосом аргументировал секретарь.
           - Сталин думал, что там социализм будет, - сказал Перетукин.
           - А где социализм? – продолжал возмущаться Закович. – У диких арабов? В Египте, что ли? Сколько туда вбухали зазря!
           - Вот сделаешься генсеком, будем с Израилем дружить, - предсказал, усмехнувшись, Андрей. А что еще тут сказать? – А нас в Политбюро возьмешь. О’кей?
           - Не-е, не надо мне, - с серьезным видом отказался от «предложения» Закович, успокаиваясь, –  Я б лучше на место Коновалова.** - Они вошли в столовую и стали в очередь. Мерзко пахло жареной на плохом маргарине ставридой и еще чем-то неприятным. На первое были щи из кислой капусты. Потому что был четверг – рыбный день. К слову сказать, по количеству рыбных дней Калининград обогнал всю страну на сто процентов: везде один день в неделю рыбный - четверг, а у нас два;  еще и вторник.
           Когда они возвращались с обеда, за заводской проходной уже маячили сутулая фигура и злобная улыбка знакомого Андрею начальника сектора из КБ; в руке он сжимал тетрадку, а на рукаве у него краснела повязка. Он впился глазами в Андрея, но, увидев с ним Заковича и Перетукина, сделал вид, что все в порядке.
           - Опоздавших ловит, народный контролер. Приказ директора вышел: усилить борьбу за каждую трудовую минуту, - прокомментировал Закович.
           - А у нас уже целых шесть минут потеряно, - сказал Андрей, взглянув на часы и ускоряясь.
           - У тебя, а не у нас, - поддел Перетукин.
           - Запишет, наверное? - спросил Андрей. «Пятиминутные» опоздания раздражали начальство. Потом можешь и покурить, и поболтать, но после перерыва - будь на рабочем месте вовремя!
           - А как же! Выговор получишь. Давай, беги канифоль нюхать! - сказал Перетукин, намекая на паяльник – «рабочий инструмент» схемотехника. На самом деле он слегка завидовал Андрею, потому что Андрей работал «по специальности», а он, Перетукин, тоже инженер, сразу после института попал на освобожденную бумажно-комсомольскую работу. Правда, добровольно попал, конечно.
           - Раз не остановил – не запишет, - успокоил Закович.

          Советуя поговорить с начальством, недавно вышедший из больницы Пиндюк не знал, что такой разговор уже состоялся. Начальник отдела выслушал Андрея в своем кабинете, посапывая за столом и кивая головой с видом полнейшей осведомленности в предмете разговора и даже сочувствия собеседнику.
          - Это вам так кажется, что Буреев не хочет с вами работать и помогать вам. Он очень хороший специалист и человек хороший. Но работы у нас много, ему тоже надо помогать, не подводить его, выполнять все его указания. И указания Куртича; он, хоть пока и без диплома, но толковый специалист. Ему уже можно поручать самостоятельную работу. Рекомендую вам завести тетрадку и записывать туда их советы по работе… И наработанные технические навыки. Это будет полезно для вас.
         «Я в тетрадки «советы» и «навыки» московских профессоров записывал, а не студентов местного полу-техника.» - самолюбиво подумал Андрей. К тому же Куртич и Буреев навыками-то как раз и не делились, при себе держали свой капитал.
         После этого разговора отношение к Андрею ухудшилось. Порочина с Педарвенко  открыто его бойкотировали, вовлекая других сотрудников; надо заметить, без большого успеха. Бойкот выражался в демонстративном игнорировании Андрея и в агрессивном неприятии всего, что он делал или говорил. Использовалась также издевательская ирония. Поэтому Андрей предпочел вообще не разговаривать без нужды с лабораторными дамами «и их приспешниками». Это лучше, чем всегда быть неправым и облаянным. Буреев принес какой-то «журнал молодого специалиста», похожий на дневник школьника, куда ежемесячно стал записывать нормированные в «человеко-часах» задания Андрею и отмечал сроки и проценты их выполнения.
          - А мой благоверный, - с презрительной улыбкой рассказывала Порочина, - уже в диване яму продавил, как раз по размеру заднего места. Отпечаталось даже, протер. Обед «смолотит», и к телевизору на диван, не оторвать. Как прилепляется.
          - Все они такие, газетки любят да телевизор, - поддакивала Педарвенко.
          - Ну, почему все? Не все. Я вот еще автомобили люблю, - возразил Куртич, тыкая паяльником в электронный блочок на столе.
          - Кроме Олежки, конечно. Ты трудяга! - поправилась Педарвенко. Олежкой был Куртич. Как ближайший помощник и протеже Буреева, он был в авторитете.
          - И все бы мясо ему жрать, которого в магазинах нет! Каждый день подавай, рыбку не хотят-с. Сам жиреет, и я из-за него должна.
          - Мужчине белок требуется, - вставил Куртич.
          - Ой, уж мужчины там! – презрительно протянула Порочина. -  Никакого проку от него. Ни денег, ни квартиры порядочной.
          - А что? Квартира хорошая у тебя. Кухня большая, лоджия, - сказала Педарвенко.
          - Однокомнатная в панельной коробке. Чего ж хорошего?
          - А зачем вам больше-то на двоих? Размножаться собрались? – иронично спросил  Куртич.
          - От такого мужа размножишься, как же… Посмотреть надо еще. Главное, обещал золотые горы, когда меня сюда тащил! Калининград, говорил, запад, Европа, - передразнивая супруга, продолжила Порочина.  - Да у нас в Горьком такие башни из стекла и бетона стоят! И в каждой по десятку таких КБ, как это! Там оборонка, наука настоящая. Здесь даже похожего ничего нет.
          На-днях до Андрея дошел слух, что муж Порочиной в Калининграде оказался не без участия директора, который сам был тоже из Горького. Если так, то, может, в этом - а не только в «личном обаянии»! - кроется причина ее влиятельности?
          - Ничо, нам и без оборонки неплохо, - хмыкнул Куртич. – А транзистор – он и в оборонке такой же. Зато всяких там подписок дурацких не даем. Все ж посвободнее.
          - Ой, а я уже озолотила бюро обмена, - страдальчески вздохнула Педарвенко. - Два года меняюсь. Мне б только в отдельную! – она с мужем и сыном проживала в  коммуналке и меняла ее на разъезд. - Сосед этот проклятый, как он мне надоел уже, алкаш! В одной ванне с ним мыться, представляешь? А у него, знаешь, - она гадливо скривила губы и доверительно сообщила, - кожа… маслянистая такая, пористая… С пятнами. Шелушится, слезает… слоями. После себя ванну не моет, и она там… По стенкам, на дне. И волосы...
          - Кончай, мерзкости свои тут…
          - Тебе слушать противно, а я живу. В баню вот ходим из-за него, а что делать? - Педарвенко помолчала. -  Все ему не подходит, скотине. То район ему не тот, то метров маловато, то соседи не нравятся. И ведь тыщу в придачу даю!
          - Две дай.
          - Придется. Машину мне теперь не видать из-за этого подонка.
          - Несознательный попался элемент! – подсказал Куртич.
          - Да, кой-чего Ленин не учел: что всяк под себя гребет. «Сучность» человеческую, - подытожила Порочина.
          - Хе-хе! – одобрительно отозвался Куртич своим особенным хриплым смешком, похожим на рычание. «Философские» эскапады Порочиной ему нравились.
          По мере обострения конфликта Андрей стал не укладываться в буреевские человеко-часы. Так и было задумано, конечно. Проверить, с какого потолка Буреев берет нормативы, можно было, например, в заводском бюро НОТ (научная организация труда), произведя методический расчет необходимого рабочего времени. Но на такие вычисления ушел бы не один час, а работать когда? Например, на выбор, расчет, чертеж резистора, то есть на каждую конструкторскую операцию, было определено нормативное время. А потом еще надо учесть коэффициент степени сложности схемы, должность исполнителя, стаж работы и еще что-то... Да и резисторы опять же все пересчитать надо. А ведь в электрической схеме не только резисторы. И по каждому радиоэлементу такая же примерно петрушка. Садись и считай, складывай минуты и часы: социализм – это контроль и учет! И к тому же ясно, что все равно это не поможет, потому что проблему Андрея надо решать «в принципе». А о том, что он побывал в бюро НОТ, сразу же стало известно заинтересованным  лицам…
          - Пойдешь в цех, - сказал Буреев, подойдя к Андрею и кладя схему на его стол. – Разберись там с платой индикации, - Буреев по обыкновению полу-улыбался с хитрым видом и говорил мало, короткими фразами и тихо, отвернувшись в сторону. «Молчуны загадочны, вот он и молчит для важности.» - решил поначалу Андрей. Но вскоре он догадался, в чем дело: у Буреева всегда сильно воняло изо рта. И из носа. Знакомый врач сказал Андрею, что это, должно быть, зловонный насморк. Есть такое редкое хроническое заболевание. Духи с резким запахом, которые Буреев использовал, не помогали: вонь все равно чувствовалась.
          «Интересно, как он целуется с Порочиной? – подумал Андрей. - Впрочем, можно ведь и без поцелуев. Необязательно целоваться. А, может, он… мало ли куда целовать можно? Мест много… Как на пиндюковских фотографиях. И запах ей тогда не учуять;  тем более, если он будет действовать молча. А еще лучше и не дышать. С другой стороны, вдруг ей этот запах нравится? Ведь любят же некоторые рыбу «с душком» или вонючие сорта сыра.»
          - А как же тиристорная схема? – спросил Андрей.
          - Не твоя забота, - ответил Буреев. Вид у него всегда был такой, будто он все про тебя знает, причем такое, что тебе должно быть очень-очень стыдно. Такой вот у него по жизни был «имидж». Наверное, он его выработал, опираясь на глубокое понимание собственной горячо любимой натуры.
          - А зачем там тиристор? – вдруг подал голос Пиндюк. – Операционник поставьте и все дела. Сформирует вам импульс, какой захотите. Дешево и сердито!
          Буреев промолчал и ушел за свой стол. Он опасался спорить с Пиндюком по профессиональным вопросам , и не без оснований.
          «Та-ак… Значит, человеко-часы у меня были, а результата нет, ибо работа не сделана, - размышлял Андрей. - И это опять будет зафиксировано в журнале. Все идет по их плану. И премию срежут пропорционально. Копят факты и аргументы, чтобы потом можно было меры принимать.»
          Гнилосеров, глядя в стол, с озабоченно-деловым видом что-то вырисовывал на бумажке своей авторучкой с открытым золотым пером. Новые технические решения, надо полагать. «Коньком» Гнилосерова было движение электронов и дырок через p-n переход. Видимо, в молодости он преуспел в изучении этого таинственного явления. В углу его стола в стопочке лежали три журнала «Радио» и какие-то, нарисованные на листочках,  схемки с жирными черными диодами. А ведь по новому ГОСТу диоды уже не закрашиваются… Отстал от жизни начальник. Валентин тоже молчал. Сегодня с утра он на рабочем месте, на сборке  еще не был.
          - Некоторые думают, что тут институт, - начала Порочина. – Пяти лет, значит, мало было. Недоучились, значит. А тут производство, а не ликбез.
          - Так всю жизнь учиться можно. А работать кто будет? – продолжила и развила  мысль Педарвенко. – Хочешь учиться – бери книги и учись дома! В нерабочее время.
          - Может, и неплохо до пенсии студентом быть и зарплату получать.
          Рита хихикнула. Вслед за ней в своем углу хрюкнул Валентин. Буреев встал и, загадочно улыбаясь, вышел из лаборатории.
          - А за обученике, между прочим, у нас денег не платят. Здесь преподавательских ставок нету! – распаляясь, ораторствовала Педарвенко.          
          - В процессе работы учиться надо! Как Эдик! Он, как пришел, так сразу вцепился в блок управления и два месяца его из рук не выпускал, - взволнованно поведала Порочина.
          «Ему позволили «вцепиться», - подумал Андрей. - Даже поручили! И больше некому было вцепляться; а тема была, и план был.»
          - Шага лишнего не сделает. Будет каждый чих по нормативам просчитывать! – это намек на посещение Андреем бюро НОТ.
          - Эдик и так разрывается между цехом и лабораторией. А тут еще этот! – и с показным  возмущением Порочина замолчала. Просто нет слов уже, как возмутительно!
          - Кхм! – крякнул Гнилосеров, продолжая что-то писать или рисовать. Прения спонтанно прекратились. Казалось, на лице завлаба было написано: «Я вижу, какие они твари, но ты, приятель, тоже хорош, сам виноват. Так тебе и надо!»
          В дверь быстро вошел Цаплин.
          - Ну, что? Почему он еще не в цехе? – осведомился он тихо и даже слегка угрожающе, строго глядя на Гнилосерова.
          - Андрей, - Гнилосеров поднял бесцветные глаза от своих бумажек, - давай быстренько в цех.      

          - Здравствуйте! Кто тут Игорь Иваныч? – вежливо спросил Андрей на участке наладки «Пульсара».
          - Я, - ответил пожилой рабочий-наладчик, оживленно обсуждавший что-то с молодым  рабочим-наладчиком. Вокруг виднелись еще белые и синие халаты рабочих. Рядами стояли столы с измерительными приборами, дымились паяльники. Гудели вытяжные вентиляторы.
          - Я из КБ, разобраться с платой индикации.
          - А-а…  Вон лежит. Не работает. А сможешь разобраться-то? – спросил насмешливо Игорь Иваныч. - Буреев ваш тут уже неделю ошивается.
          - Не сможет – помогут, не схочет – заставят, - сказал молодой наладчик. – Так я что тебе говорю: до карточек докатимся! Иду с работы – пусто в магазинах! Нечем семью кормить! Дожили!
          - Ну, не преувеличивай! Ты погоди, послушай, - урезонивающим тоном возражал Игорь Иваныч. - Когда нечего есть – это голод. Ты голодаешь?
          - Мало ли, что не голодаю. Теоретически не голодаю. А в магазинах ничего нет! Значит – нечего.
          Андрей взял плату и начал проверять разводку, то есть по электрической схеме правильность соединения радиоэлементов на печатной панели. Если несерьезно, то все беды в электронике происходят от двух причин: либо нет связи там, где надо, либо она есть – но там, где не надо. На техническом жаргоне это называется «хомуты». В данном случае они могли получиться из-за ошибки инженера-конструктора или технолога.
          - Что значит «теоретически»? Теоретически не голодают. Ты голодаешь? Нет. Это первое.
          - А у них за бугром все сеть.
          - Погоди про них. У них своя история, у нас своя. У них зато деньги не у всех есть. Второе: что значит - ничего нет? Хлеб есть?
          - Ну-у, ты отмочил. Хлеб!
          - Сахар есть? Соль, мука? Макароны? Крупы?
          - Гречки нет. Мяса нет. Молока нет. Колбасы!
          - Погоди! Я тебе что скажу. Есть магазинчик на Дзержинского,…
          - Что ты мне про магазинчик! Я вообще говорю: в магазинах ничего нет.
          - … там с утра и почти до обеда всегда есть молоко и масло. А сметана вообще до вечера есть.
          - А я утром на работе! И жена тоже!
          - Ну, не надо! Молоко купить можно. И колбаса вареная бывает. Бабку попроси, она купит с утра.
          - Да ладно… - сказал молодой наладчик, - что с тобой говорить?
          - И на рынке вообще все есть. Ну, раза в полтора-два дороже. Ты вполне можешь купить.
          - Да ну тебя, ерунду несешь!
          - Потому что ты неправ. «Есть нечего»! Лишь бы болтать.
          Не в первый раз Андрей прикинул расстановку сил. У Буреева поддержка Порочиной и Педарвенко. Куртич, студент на должности, тоже боится и активно не хочет соперника с дипломом. Они сработались с Буреевым. У них основная часть работы отдела, причем самой ответственной. У Пиндюка одна тема, да и сам он стар, скоро на пенсию, часто болеет; в борьбу ему лезть не за чем. Начальник отдела? Ему надо, чтобы шла работа. А работа у Буреева.  Завлаб Гнилосеров…   Не стар. Под него подкапывается Буреев. Ему нужна поддержка по схеме «разделяй и властвуй». По идее это естественный союзник. Возможно, потому он и определил Андрея в группу Буреева, а не к Пиндюку. Но! Есть ли смысл Гнилосерову делать ставку на молодого специалиста? Вряд  ли. Если б Андрей мог быть конкурентным Бурееву в работе, другое дело… Можно было бы «разделять». А так, вопрос-то в чем? Чтоб привлекли к разработке, помогли освоиться и вырасти профессионально, чего как раз и не хотят, не пущают. Значит, союзников нет.
          - Ну, ты что, скажешь, что все нормально, да? –  злился молодой наладчик.
          -  Не скажу. Но бывало и хуже. 
          - Дак то когда бывало-то! А сейчас не война.
          - Продовольственная программа работает, будет лучше.
          - Ну, да… Еще про Нечерноземье расскажи.  Десять лет поднимают!
          - Москва не сразу строилась. Вот птицефабрику построят – всех курами завалят.
          - Завалят, ага… Трындец социализму, вот что.
          - С социализмом Гитлера победили! Наслушался «голосов»…
          - Да ну тебя! Бесполезно с тобой говорить. Ты как телевизор, - молодой наладчик отвернулся.
          - Хм, - сказал Игорь Иваныч. Затем повернулся к Андрею. – Ну, что? Нашел «хомут»?
          - Пока нет.
          - Пойду, покурю. Пойдешь? – молодому наладчику.
          - Я только оттуда.
          На что еще можно надеяться? На профсоюз, партком, начальство завода? Общественное мнение?… Возможно, в каком-то из этих звеньев что-то и сработает. В кино показывают, что такое бывает. Но вряд ли стоит на это рассчитывать всерьез. Потому что опять же – какова цель? Наказать или отстранить Буреева в угоду начинающему новичку? Проще новичка выгнать. Возможно, есть  какие-то причины для расправы с Буреевым или тем паче руководством отдела, и вышестоящие начальники могут использовать ситуацию. Но есть ли такие причины? И повод мелковат: молодого инженера затирают. Подумаешь! Ежели б он был зять секретаря обкома, то, может быть, стоило бы повоевать, а так… Впрочем, тогда и воевать бы не пришлось. Хватило бы звонка из какого-нибудь большого кабинета с Лениным на стене.
          Есть! Нашел! Тонкая нитка припоя коварно соединила две соседние дорожки. Замыкание из-за некачественной пайки! Случай, когда есть связь в том месте, где не надо. Перерезать скальпелем… Мы тоже хирурги иногда… Поскоблить, зачистить… И пинцеты тоже имеем, и даже белые халаты...  А вот и Игорь Иваныч!
          - Я убрал тут замыкание, давайте включим.
          - Давай, - Игорь Иваныч явно без энтузиазма воткнул плату в разьем блока. Включил. На индикаторе «Пульсара» беспорядочно запрыгали все десять арабских цифр сразу во всех разрядах. - Нет, не фурычит. Ищи дальше.
          Было видно, что над платой уже работали, паяли. Кое-где стояли перемычки, были перерезаны несколько дорожек.
          - А это кто трудился тут? – спросил Андрей.
          - И Буреев ваш, и я… Но это не наше дело. Мы выполняем пуско-наладку согласно техническим условиям, а не ремонт.
          О-о! Опять она. Аж сердце замерло. Идет по цеху, по проходу между рабочими столами. Стройна, как елочка. Походка плавная, уверенная, неторопливая. Взгляд умных серых глаз насмешлив, но не высокомерен. Волосы до плеч. Сексуально выпирает небольшая грудь под легким коротким платьем. Ноги ровные, длинные, загорелые! Заметила его, на секунду задержав взгляд. В руках чертежи на кальке. Прошла. А попа! Да-а,  сила… Округлая, упругая… Покачивается. В общем, вполне соответствует ногам и глазам.
          - Наш технолог, Татьяна, - Игорь Иваныч усмехнулся. - Нравится?
          - Красивая, - сказал Андрей.
          - Это всем видно… У нее, вроде, уже есть кто-то. Моряк, что ли… Но пока не замужем.
          - Моряку ты не соперник, инженер на сто двадцать, - сказал молодой наладчик. – Шмотки импортные, боны, «Альбатрос».***  Рестораны. Сам знаешь.
          - И дома моряка нет по пол-года. Отдохнуть можно, - добавил Игорь Иваныч.
          - А если любовь? – спросил Андрей, заранее готовясь к насмешкам. Как ни странно, их не последовало.
          - Такой вариант возможен, - серьезно ответил молодой наладчик. – Но это будет случай исключительный из общего правила.
          «Как бы к ней подкатиться? – подумал Андрей. - Просто так не смогу, сорвется… Опозорюсь только. А она уже его заметила, это видно. Ну, успею еще… После платы индикации. Как-нибудь, под предлогом наладки «Пульсара». Или комсомольской политсети? Точно! Как она по комсомолу охвачена? Какое-нибудь поручение ей у Перетукина выспросить. А она не возненавидит его после этого? Жила спокойно, а он поручение навязал, козел… А если не спрашивать, а самому выдумать поручение? Не для того, чтобы поручить, а просто так, для виду, чтоб  познакомиться?»
          А все-таки, он боролся не зря. После двух лет бумажной тягомотины дали в разработку тиристорный формирователь импульсов, а теперь вот наладка платы. Правда, изредка наладка была и раньше. Очень изредка… Наладить «Пульсар» – совсем неплохо для практики. Оно, конечно, не преобразование Фурье, а больше закон Ома и паяльник, но…  соображать тоже надо. Какая ни есть, а электроника! Другой тут нет, не ракеты делают. Еще повезло, что не утюги.
          Так что ошибался председатель совета молодых специалистов, у которого тоже побывал Андрей. Это оказался общительный и добродушный на вид парень лет тридцати пяти, мастер участка. Сначала встретив Андрея с энтузиазмом и сочувствием, он, после беседы с начальниками стал разговаривать серьезно и отстраненно:
          - Понимаешь, формально они правы, придраться не к чему. Работу тебе дают по тематике отдела; учитывается, что ты должен освоить все аспекты деятельности инженера-конструктора. А то, что не велся журнал стажировки молодого специалиста и нет плана стажировки, – это прокол, но они его исправили. И чего ты добился? Не думаю, что теперь тебе лучше будет. Иногда человеческие отношения важнее, чем формальные.
          Только вот человеческих-то отношений и не было с самого начала. Хотя нет, не сразу не было, вначале  к нему присматривались, изучали. Опять же сразу набрасываться на человека тоже нельзя. Надо сначала, чтобы он оказался «плохим», то есть сделать так, чтобы можно было считать его «плохим».
          Был, кстати, один определяющий и как бы рубежный эпизод. Проработав с месяц, Андрей выпросил три дня за свой счет, чтобы съездить в Москву к невесте. «Невеста» и вправду там имелась, даже заявление в ЗАГС подавали, но… По-честному, для него тогда уже было ясно, что все развалится. Так и вышло, как в песне: «Кончилась любовь, как день зимой». Но «ясно и светло» на душе не стало. А тем временем на работе, совсем для него неожиданно, собрали деньги ему на подарок. Традиция такая! Деньги, естественно, потом вернули сдававшим. Но каков моральный облик героя?! Получилось – обманул, без жены вернулся, просто съездил погулять; так представили дело Педарвенко с Порочиной и решили громогласно и прилюдно возмутиться. А когда он стал возражать, апеллируя к нравственности и справедливости, обругали его нехорошими словами.
          Но тут ведь, как посмотреть… Если по совести. Иного бы наоборот морально поддержали, потому как крушение надежд и все такое. Очевидно, что «невеста» была предлогом, а не причиной. Ему же лучше было бы как-нибудь отшутиться, а не огрызаться и злобствовать. Женщины все-таки! Они не любят, когда их не любят. Может, и пронесло бы. До следующего раза…
          А как это, кстати, доказать формально, - про человеческие-то отношения? Да и нужно ли доказывать? За это никого не накажут, даже если кого-то до инфаркта доведут. Нету такого закона. Впрочем, про инфаркт – это так, для гиперболы.
          - Ну, а если хочешь идти дальше, напиши заявление директору, - председатель совета молодых специалистов немного подумал, невесело глядя на Андрея. - А если еще дальше – в газету, в московскую. В «Правду», например. И это, кстати, вернее всего будет, а то они все равно тут все свои. И письмо надо в Москве в почтовый ящик бросить, потому что здесь все равно на почте перехватят и в обком отнесут, в Москву не дойдет. Но я  не советую.
          Еще бы, чтобы ты посоветовал... Вдруг Андрей ляпнет где-нибудь, что, дескать, мне «этот» посоветовал? Тогда конец его спокойной жизни и, может быть, карьере, - хотя бы на время. Будут мстить, хе-хе!
          Ну, а если не «идти дальше»? Какие перспективы? Работа под «руководством» Куртича, что для честолюбивого Андрея унизительно и по сути, и по форме. Выполнение разовых поручений вспомогательного характера. Отсутствие должностного и материального роста. Потеря времени, ущемленное самолюбие и, как следствие, депрессия... В этом помогут еще и Педарвенко с Порочиной. А как они его встретили вначале, лицемерки!
           - Из Москвы! С таким дипломом! Ты у нас вне конкуренции будешь. Буреев после мореходки, а Куртич вообще студент! Всех за пояс заткнешь… - прямо лучшие друзья. Может, не за того приняли? Чужое место занял? Впрочем, их он теперь просто не замечает.
          А вот насчет «не за того приняли»… Еще в столице, вскоре после защиты диплома, Андрей случайно познакомился с неким научно-административным деятелем, который был переведен в Москву из Калининграда. Вот он-то и порекомендовал устроиться на работу в это КБ, дал телефоны знакомых ему начальников. Андрей сослался на него, когда звонил в первый раз. Возможно, Андрея приняли за своего, «блатного», каковым он по сути не являлся.
          И ради чего ему терпеть дальше такие «трудовые отношения»? Надеяться на перемены? Этак, лет через пять, когда накопятся опыт и знания? Уже и так почти три года потерял… В его возрасте пять лет – это очень много. Как и большинству, Андрею был не чужд карьеризм и даже амбициозность. За пять лет – о-го-го! – доктором наук можно стать. Взять правильный старт после института – это не менее важно, чем прежде в него поступить и затем окончить. А на рутинной работе знаний не наберешься. Войдешь в роль, незаметно превратишься в конструктора-оформителя вроде Педарвенеко. Ее это устраивает, но ему-то надо другое. Да ведь и сократить могут при случае; скажут, у нас исполнителей хватает. Вон, в прессе болтают о желательности сокращения штатов и ликвидации «бесплодных» НИИ и КБ. К тому же, сделавшись «оформителем», перейти потом в «разработчики» будет еще труднее: легче взять нового человека, а старого оставить на своем месте, - такова психология руководства. Уволиться? Это всегда успеется. Тогда - что? Бороться, сопротивляться? Авось выйдет? И врагам чтоб не без крови победа досталась? Подвиг «Варяга» какой-то получается…
          А если встать на их место? Пришел молодой с дипломом громкого вуза; здрасте, научи его, дай работу, уступи место… Еще, может, и начальником его над собой поставь! А почему, с какой стати? Если сможешь – сам попробуй, отбери у нас! А мы не отдадим! Логично? И драться будем, применяя все имеющиеся в арсенале средства. Это раньше было: рыцарский поединок, «выбирайте оружие, господа»…
          А зачем тогда принимали? Ведь обещали разработку. Если бы не это обещание, он не пошел бы сюда, был выбор. Это хоть и устный, но тоже трудовой договор, его надо выполнять. Хотя бы по чести… Смешно, да? Правильно, про честь тут лучше не вспоминать.
         Так что… Он попробует! Заявление на имя директора уже отдано секретарше.
          А вообще, это все - большая провокация, а он поддается. Нарочно бьют по самолюбию. Чтоб пошел на конфликт, в котором его же и обвинить, а потом от него избавиться. Провоцировать на скандалы, чтобы потом говорить, что он скандалист и не может поладить с людьми. Ведь не докажешь, что эти люди сами не хотят с ним «ладить». Иных хлебом не корми – дай поинтриговать. Не могут просто жить и работать, не так устроены.
          Иногда странные, негуманные мысли и мечты посещали Андрея. Он где-то слышал, что в случае термоядерной войны у супостатов запланировано применить по Калининграду парочку спецзарядов. Правда, планы у них постоянно корректируются… Теперь еще и крылатые ракеты появились. Но уж хотя бы одну боеголовку точно рванут! Только вот по какой цели? Хорошо бы где-нибудь поблизости, пусть и по ошибке. И чтоб эпицентр взрыва оказался над КБ! Да с утра, когда все на своих местах! Очень бы хотелось. И пепла не останется, хе-хе…
          - Ну, что, по домам? – Игорь Иваныч стал собираться.
          Завтра суббота, выходной. Прекрасное тело Татьяны, наверное, переместится на песчаный пляж Зеленоградска или Светлогорска. Его будет обдувать влажный морской бриз и будут ласкать лазурные волны… Как он им завидует! Ах, ножки-ножки! Где вы ныне?… Пока тут, в десяти метрах, как и все остальное великолепие, что к ним прилагается: мастер цеха и Татьяна опять возятся с чертежом. Так что сиди и смотри на нее. А потом во сне - эротическое кино, если повезет. Короткометражное. Эх-х-х… Все-таки, надо же что-то делать! Опоздать можно! Пожалуй, лучше без глупого предлога, которого все равно не найдешь, - а просто подойти, да и заговорить. И натурально, и понятно. А там видно будет. Только не волноваться.

          Уже две недели Андрей запускал «Пульсар». К плате индикации прибавились и другие панели. Работа проходила в цехе и в лаборатории, где было удобнее технически, но хуже «морально-психологически». Параллельно наладкой занимался Буреев, по должности руководитель Андрея. На деле его тактика была выжидать, пока Андрей разбирается, требовать отчетов о проделанной работе, чтобы быть в курсе, но ничего не объяснять и не помогать. А под конец решать вопрос самостоятельно, показывая тем самым «неквалифицированность» Андрея, впустую «потерявшего рабочее время» и не достигшего результата. Мол, сколько же можно было возиться, пришлось самому сделать, чтоб работа не стояла!
          А что было, когда Андрей с Игорем Иванычем подали рационализаторское предложение! Как заволновался Буреев, забегал по заводу! Даже его фирменная ухмылочка на время потускнела. И «рацуха»-то ерундовая: выкинули один транзистор, другой заменили. Но для Андрея это было бы важно. Потому что тогда некий третейский судья смог бы спросить: как же и почему вы говорите, что он не справляется, ежели он даже рационализатор и ему не чуждо творчество?! Конечно, Буреев вознамерился помешать Андрею; замысел «рационализатора» был разгадан. Экспертизу рацпредложения проводил Буреев. В ней он на двух страницах доказывал, что экономического эффекта не будет. И вообще, мол, идея Игоря Иваныча, а не Андрея, поэтому тут и автор должен быть один, Игорь Иваныч. То есть и непорядочно даже - со стороны Андрея.
          - Идиотство! – плевался Игорь Иваныч. – Какое его дело, чья идея? Мы договорились и подаем рацпредложение вместе, пополам, мы соавторы. Это нам решать! Сплошь и рядом так делается. А эффект пусть экономисты считают, все рацухи через них проходят. Его дело – заключение по схемотехнике дать: работает – не работает! Да-а, такого раньше не бывало… В первый раз такую оперу смотрю. Не иначе, как ты ему очень нравишься, Бурееву этому.
          - Я вот слушаю, и мне так представляется: надо этому Эдику врезать разок-другой для понимания, - резюмировал молодой наладчик.
          - В тюрьму не хочется, - ответил Андрей.
          - А надо, чтоб без свидетелей. С такими только так... Я этого фрукта насквозь вижу. Шестерит тут… Вынюхивает.
          - Стар я уже для таких игр, - насупился Игорь Иваныч. – Пусть он подавится этим транзистором!
          - Ну-ну… Дело хозяйское. Тогда терпите дальше.
          Андрей вообразил драку с Буреевым. Радости эта сцена в нем не вызвала: прикасаться к Эдику руками, даже для удара, было противно. А тут еще сопли, кровь… Разве что палкой? Да, палкой бы лучше… Известно, что в Японии для снятия стресса манекены начальников делают, и даже палка рядом лежит. Отлупил резиновую морду «эксплуататора» и успокоился, работай дальше. Но уж месть буреевскому манекену Андрея тем более не прельщала. Нет, не то! Все-таки, бедная духовно нация эти японцы!

          Держа в руке нерабочую плату «Пульсара», Андрей вошел в лабораторию.
          За своим столом сидел вышедший из отпуска инженер Дима Баклушевский, тоже молодой специалист из группы Пиндюка. Он два года проработал в Рязани, откуда перераспределился в Калининград. Сделать это было наверняка непросто. Его приняли на работу позже Андрея, но он сразу попал на более высокую, чем Андрей, иерархическую ступеньку, потому что Андрей к тому времени уже был определен «паршивой овцой» в коллективном стаде отдела. Вскоре Баклушевский стал пользоваться также и благосклонностью обеих стервозных дам. Видимо, по причине духовного родства и отчасти  в противовес Андрею: смотрите, вот этот тоже молодой специалист, но он хороший, а тот плохой, что ж тут поделаешь; мы-то при чем, просто объективно реагируем! И занятие у Баклушевского было интересней: разработка по новой теме. К тому же Пиндюк себя не перетруждал и конкурентов не опасался; так что был всегда не прочь поделиться и работой, и знаниями. А его тридцатилетний стаж радиоинженерной деятельности кое-что да значил.
          Спор был в разгаре.
          - Сталин был хитрый и очень подлый! Он продуманно истребил умнейших людей и полководцев! – злобно говорил Баклушевский, брызгая слюной. У Баклушевского вообще была плохая дикция, но голос громкий. А может, просто ему нравилось орать, чтобы давить на психику оппонентов?
          - Дима, просто всякий начальник вокруг себя вытаптывает. Неважно, что они были умные или евреи, дело не в этом, - увещевала его Педарвенко. Она постоянно успокаивала и ублажала Баклушевского, когда тот начинал «психовать». У него в родне кого-то, вроде, репрессировали; поэтому в коллективе постановили, что надо ему посочувствовать. А может, и не поэтому. Или не только поэтому. А вот родители Андрея, например,  были обыкновенные фронтовики... Может быть, даже «сталинисты». Чему ж тут сочувствовать? Обычное дело. А для бывших репрессированных – так и вообще они враги: «отца народов» уважают. Или вот еще повод для сочувствия: Баклушевский с женой и матерью проживал в Ладушкине, откуда ездил на работу на дизеле. В отличие от незаслуженно удачливого Андрея, - калининградца, да к тому же холостого. Это так, к слову.
          А вообще, всегда найдется, за что сочувствовать, а за что наоборот; травить, например. А также – против кого дружить. Была бы причина, а, главное, желание. При желании организовать или найти причину некоторым совсем несложно, дело техники. Даже в радость! Но и желание возникает не без причины… Кстати, получается, что это серьезный вопрос: что первично – причина или желание? Физическое или духовное, так сказать? Проблема, требующая осмысленного исследования и, по-видимому, за рамками данного повествования. Еще интересная тема: декларируемая причина может быть как истинной, так и ложной, фальшивой. Зачастую она фальшивая, но, чтобы разобраться, надо докопаться до истинной, мотивационной, так сказать. А это не всегда удается. К примеру, истинная причина может быть даже подсознательной. И даже, если субъект ее осознает, из этого вовсе не следует, что он хочет поменять свои привычные установки.
          - И потом грузины эти, кавказцы, - размышляла вслух Педарвенко. – Кровная месть… Они там все еще при Ленине цапались, а уж потом вообще… Перегрызлись.
          Валентин чихнул. Над его столом плыл дым от мощного паяльника. Андрей тоже включил паяльник и вооружился скальпелем.
          - Не пойму одного: почему никто этого гада просто не пристрелил? Ведь у них у всех личное оружие было. У Тухачевского, например, - сказал Баклушевский, успокаиваясь. Видать, Педарвенко его умиротворила.
          Вопрос остался без ответа. Куртич щелкнул тумблером осциллографа. Педарвенко пошуршала калькой. Наступила рабочая пауза?
          Андрей вспомнил, как Баклушевский с нескрываемым наслаждением пересказывал сцену из нового французского фильма, где «хороший» главный герой настиг «плохого» героя в туалете и там убил его из пистолета выстрелом в голову, да так, что кровь с мозгами забрызгала зеркала на стенах: «Я такое облегчение почувствовал, кайф-ф, ну, наконец-то он его прикончил, подонка этого!» Вообще, проблема выявления и истребления «гадов» заметно волновала Баклушевского. Чувствовалось желание самому этим заняться, хоть бы и непрофессионально.
          - Сталин по отцу был евреем, - вдруг сообщил Куртич. Пару секунд все молчали.
          - Ну, ты загну-у-ул! Устеба-ал! – с деланным возмущением крикнул Баклушевский.
          - Как «евреем»? Грузинский еврей, что ли? Разве такое бывает? – изумился Валентин.
          - Бывать-то бывает, но про Сталина - это вряд ли, - тоже не поверила Педарвенко. – А мать у него Като, кажется… Грузинское имя. Ты, Олег, что-то путаешь.
          - Ты чего-то не то… говоришь, - продолжал удивляться Валентин. Он даже приуныл почему-то. Наверное, не хотел, чтобы Сталин оказался евреем.
          - Что, удивил вас? Хе! Так-то вот, - Куртич был доволен. – Но вы не пугайтесь, он уже умер. Хе-хе-хе.
          - А ты откуда знаешь-то? – спросил Куртича Валентин.
          - От верблюда…  Ученого.
          - Да уж, в истории партии про это не написано, - остроумно подметила Порочина. – Тут другие источники, надо думать.
          - Грузинский еврей… Интересно, а цыганские евреи бывают? – развеселился Баклушевский. Лидерство Куртича он пока признавал, хотя пикировки по типу «сам дурак» между ними уже случались.
          - Конечно, бывают! – сказала Порочина. – А в театре «Ромэн» кто, по-твоему? Цыгане, что ли?
          - Что ж такое! Настоящих цыган от нас прячут! Евреями подменили! Гы-гы! Враги народа! – гневно кричал Баклушевский, снова входя в образ.
          Рита слушала и хихикала. Недостаток интеллекта и сообразительности мешали ей участвовать в дискуссии.
          - А японские евреи есть? – опять спросил Баклушевский.
          - Наверное, есть немножко, - ответил Куртич. – И китайские есть.
          - Что-то не слыхал я про китайских евреев. И погромов там не было, по-моему, - сказал Баклушевский.
          - А там евреи хорошие, их не за что громить, - ответил Куртич.
          - Да ты что? "Не за что громить"! Ха-ха-ха! Во дает!
          - Олег, ты такой умный, все знаешь, - польстила Рита Куртичу.
          - Ладно вам про евреев. Нашли тему… - проявила осторожность Педарвенко. - Сейчас еще и Брежнева в евреи запишите.
          - Само собой! В хорошие! – хохотал Баклушевский. Но никто его не поддержал. Видимо, замечание Педарвенко сочли уместным. Валентин достал из кармана своего синего халата грязный платок и высморкался трубным звуком, виновато оглядываясь.
         «Вот был бы я еврей или нацмен какой-нибудь, - размышлял Андрей, царапая скальпелем плату. - Тогда было бы простое объяснение: на работе шовинисты притесняют. А то и они русскими позиционируются, и сам я тоже… славянин-великоросс. Не зацепишься. Один «малоросс» Пиндюк порой для смеха "на мови" балакает. Да вот еще про польские корни Куртича что-то болтали.»
          - Вообще при Хрущеве интереснее было, чем при Брежневе. Хоть весело! – кокетливо вздохнула Порочина.
          - Денежная реформа была – дикое веселье! Цены на масло и мясо поднял, свинья в шляпе! «В связи с временными трудностями», - передразнил неизвестно кого или что Куртич. Видимо, это была цитата из официального объяснения того мероприятия; по своему возрасту Андрей его не помнил. Валентин на «свинью в шляпе» поощрительно хмыкнул. - Так до сих пор и временные. И когда ж это время кончится?
          Куртич обитал с родителями за городом и держал там какую-то живность. Вроде, крупную рогатую и что-то поменьше… Кроликов, что ли? Или нутрий? В общем, Куртич являл собой рецидив чуждой социализму частнособственнической психологии. Иногда он уверенно заявлял: «Пора мне в город перебираться!» – с таким видом, что ему  только стоит этого захотеть. Может, и так, - кто его знает? Только вот пока почему-то не перебрался.
          - Частный сектор Хрущ придавил - и не стало мяса, - сказала Педарвенко.
          - Мяса при Леньке не стало, - зевнув, игриво возразила Порочина.
          - Ну, так не сразу же! Сейчас-то вообще уже завал! – эмоционально уточнила Педарвенко. - Потому что хозяина нет! Спросить некому и не с кого. И везде так, каждый за себя.
          - А колхозникам до лампочки. Они тоже на зарплате, как и мы. В магазин ходят. Зачем им это надо – вкалывать? – риторически спросил Валентин.
          - Никому ничего не надо – это закон нашей жизни, - заметил Куртич. Эта глубокая мысль не встретила ни возражений, ни одобрений со стороны «коллектива». А, может, ее не заметили, не оценили? Ведь не сразу, к примеру, оценили, что «экономика должна быть экономной».
          - Давайте лучше про любовь, - сказала Порочина голосом, полным неги.
          «Это Буреев ее вдохновляет, - подумал Андрей. - Да, любовь зла… Впрочем, «влюбленные» стоят  друг друга.»
          - А что любовь? Я раньше думал, что это что-то особенное. А все очень просто, оказывается, - хмыкнул Баклушевский, недавно женившийся.
          - Ну, не скажи! – возбудился Валентин. - С бабой жить не просто. Да если еще с моей зарплатой и в таком доме, как наш…  В гетто.
          - Фу, как грубо... «С бабой!» - потягиваясь, капризно сказала Порочина.
          - А у меня их вообще две... на шее. Большая баба и пацанка.
          - То-то шея у тебя красная, – вставила Рита.
          - Но-но! Это не потому! – сердито отреагировал Валентин.
          - В каком это «гетто»? – спросил Куртич, приложившись к чему-то дымящим паяльником. Затем, взяв бокорезы, что-то с треском перекусил. И еще раз. Он был из тех, кто любит работать руками: в детстве они зачастую ломают игрушки, чтобы посмотреть, что внутри, потом посещают какой-нибудь радиокружок в доме пионеров и крутят гайки в своем велосипеде. На работе Куртич выступал обычно в роли «трудоголика» и «своего парня», способного «поставить на место», когда «для дела надо». Что-то наподобие амплуа актера Николая Караченцова; заметно было даже внешнее сходство. Но на практике «для дела надо» бывало только тогда, когда интересы «дела» гармонично сочетались с его собственными интересами. Слушая начальство, он всегда сосредоточенно морщил лоб и деловито поддакивал; при этом в его бегающем взгляде и напряженной позе просматривалось горячее и постоянное желание уловить и не упустить свою выгоду. Он даже переминался с ноги на ногу, как бы выказывая готовность немедленно приступить к выполнению задания. А потом перед неначальниками он некоторых из начальников презрительно высмеивал. Тех, кто не мог ему навредить.
          - А так наш райончик называют - гетто, провались он! Развалюхи бошевские.      
          Случалось, и раньше Валентин жаловался. Он проживал в немецком трехэтажном доме в центре города. Всего одной бомбы у англичан не хватило на его дом, так обидно! Да и наши подкачали со своим апрельским штурмом, обошли как-то стороной.**** Видать, настолько паршивое место было, что немцы его и защищать не стали. Так и уцелел островок из трех домов в булыжном переулке посреди развалин. И вот в 70-е со всех сторон к островку подступили серые панельные девятиэтажки. И остановились. Еще бы чуть-чуть им продвинуться! Снесли бы тогда валентиново «гетто» и переселили бы Валентина с его бабами в такую же типовую девятиэтажку с вонючим мусоропроводом. Эх, мечта-а…
           - Стены в трещинах, все течет, прогнило, - раздраженно продолжал сетовать Валентин, вращая красными глазами и топчась у своего стола. - Лестницы эти, е-мое…, деревянные, шатаются, скрипят. Сырость, окна маленькие… Зимой мерзнем.
          - Валентин, давай с тобой меняться, гы-гы, - ерничая, напористо предложил Баклушевсий, - у меня дом в Ладушкине. Стены без трещин, в каждой комнате по печке. Сам топить будешь. Вилла! Серьезно! Знаешь, как здорово!
          - Шило на мыло? – пытаясь отшучиваться, отозвался Валентин. Он уже стал подчиняться Баклушевскому и даже мастерил лично для него какой-то макетик, хотя традиционно работу технику поручал завлаб или кто-либо из ведущих. – Не-е… В Ладушкин из Калининграда?  Нема дурных.
          - Давай! - громко продолжал "давить" Баклушевский, видя, что противник обескуражен. – А природа! Воздух какой! Гы-гы! Ну почему ты не хочешь? Тебе ж на пенсию скоро! Что тебе Калининград? Соглашайся!
          - Валентин, здесь ты все равно квартиру не получишь, не трудись расписывать! - поддела Рита. - Даже Гнилосеров в общаге кантуется, - ей нравилось участвовать в «облаиваниях» и злословить. Только юный возраст и исполнительская должность не позволяли пока вовсю развернуться.
          - А я чего?  Я и не претендую, - совсем уже обиделся Валентин. – Я так, вообще… Рассказываю. Даже мою пацанку дети дразнят: ты в гетто живешь.
          - Вот и помоги с жильем молодому перспективному специалисту! – хихикая, добавила Рита.
          - Валентин, ты все «пацанка, пацанка»… Это как-то… нехорошо! Некрасиво так свою дочку называть, - осудил Баклушевский. И чего привязался? Некуда избыток агрессивности спустить.
          - А чего? Пацанка… Нормально, - не согласился Валентин.
          - Одна дочка – это мало, дядя, - хмыкнул Баклушевский. – Не страдай. Я вот побольше заделаю и поскорее!
          - Ты сначала заделай, - недовольно буркнул Валентин.
          - Правильно, Дима, лучше пораньше! Смолоду отмучаешься, а потом отдохнешь и еще не стариком будешь, – поддержала Баклушевского заботливая Педарвенко.
          - Я лично в девятнадцать лет женился. Нечего тут… выгуливаться! – сказал еще более осуждающим тоном Куртич. Даже возмущенным тоном.
          - Так не всем же удается! Может, сложности есть. Не получается что-то важное, может быть, у некоторых, - подхватила тему Порочина. Сегодня ей было весело.
          - В двадцать пять лет не получается? Ничего не было, что ли? – заинтересованно усомнилась Педарвенко. С указанием возраста стало окончательно ясно, что камни летели в огород Андрея.
          - Гы-гы! – опять пустил ржание Баклушевский. Когда у кого-то рядом настроение портилось, у него оно улучшалось, и наоборот. Как по закону сохранения в замкнутой системе.
          - А что? Очень может быть, что и не было. Похоже, - с нарочитой убежденностью продолжала Порочина.
          - Да нет, вряд  ли, - все еще сомневалась Педарвенко, приглашая обменяться мнениями. – Небось, студентом в общежитии там, знаешь… В Москве… Возможностей много было. Просто найти не может.
          - Потому и не может.
          - Хи-хи-хи! – затряслась Рита. – Скромный! Стесни-ительный!
          Ну, вот уже и в штаны залезть норовят! А ведь тому же Бурееву за тридцать и тоже холостяк. И Гнилосеров недавно женился, на пятом десятке.
           - За простого инженера красивая баба не пойдет. Ей штурмана подавай! Или лейтенанта хотя бы, - резонно сказал Валентин.            
           С Гнилосеровым, кстати, тоже был разговор. По сути такой же, как с начальником отдела: работай, вникай - и станешь хорошим инженером… слушайся, старайся понравиться... «А если не нравлюсь? Да и кто кому тут нравится вообще? – размышлял Андрей. - Только кого-то терпят, а кого-то нет. Вот меня не хотят.»
          - Ну, не скажи! – возразила Педарвенко, исправляя ошибку Валентина, чья реплика получилась в пользу Андрея. – Инженеры тоже… не бросовый товар. Смотря какой мужик, вот еще что!
          Вошли Гнилосеров и возбужденный Пиндюк, помешав развить столь перспективную дискуссию. Ничего, время у них еще будет. И духовная потребность, конечно! Психотеррористы самодеятельные…
          - Дима, ты почему в цех не пришел? – с порога вопросил Пиндюк. - Я ж тебе утром сказал: сходи в сборочный цех, там есть сложности с монтажом.
          - Нет, вы мне не говорили, - ответил Баклушевский спокойно, глядя ему в глаза и ухмыляясь.
          - Как же не говорил? – опешил Пиндюк. И возмущенно проверещал:  - Я даже вчера это говорил! – Когда он нервничал, голос у него становился тонким и визгливым. А комплекции он был полной и роста небольшого. Но выше Буреева и Гнилосерова.
          - Не-ет, - возразил Баклушевсий так же «невозмутимо». Можно даже сказать – нагло. По его тону и лицу почему-то явственно было видно, что он врет. А по всем остальным присутствующим было видно, что они понимают, что он врет. Несомненно, что в данном случае вопрос был не в том, где правда, а в том, кто прав; точнее, у кого больше прав на то, чтобы быть правым. Права же, как известно, могут быть и неформальными, должностью не обусловленными.
          - Я просто еще раз убедился, что ты непорядочный человек, - констатировал после паузы Пиндюк, сев за свой стол. Да! На такое заявление надо было иметь смелость.
          - Хм! Непоря-я-адочный… - усмехаясь, протянул Баклушевский. Но, видимо, решил не продолжать.
          - Ладно! «Говорил – не говорил»… Дима, сходи, посмотри, что там, - проокал Гнилосеров. Он желал быть миротворцем; и по должности тоже следовало. Это укрепило бы его авторитет, неотвратимо подрываемый группой Буреева и примкнувшим к ней Баклушевским. Пока подрыв авторитета Андрей замечал только в ухмылочках и иронических нотках вокруг завлаба, открытая критика еще не проводилась, но…  Было понятно, что это только начало. Да, не сразу Андрей догадался, что положение Гнилосерова столь ненадежно. Поначалу даже расчитывал на его поддержку. А получается, что он Баклушевскому пособляет?
          - Хорошо, Николай Иваныч! Конечно, - прикидываясь обиженным, вздохнул Баклушевский. Он как бы говорил всем своим видом: «Вот видите, с каким маразматиком работать приходится! Вы-то меня понимаете!» И, по обыкновению сильно оттолкнувшись от пола ногами, отодвинулся от своего стола вместе со стулом, на котором сидел. Стул при этом скрипел и скреб ножками по полу. Видимо, процесс вставания Баклушевского тоже не должен был пройти неуслышанным и незамеченным коллегами. Помнится, Высоцкий не любил, когда «железом по стеклу». А вот когда ножками стула по полу? Тоже довольно противно, особенно, если неожиданно. Вообще-то, Гнилосеров призывал к тишине и боролся с посторонними звуками в лаборатории; например, постоянно выключал радио. Но вот шум, производимый Баклушевским, и его косноязычные вопли почему-то молча переносил... Затем Баклушевский поднял толстый зад со стула и, взяв в руки тестер, тяжело топая, вразвалку пошел к двери.  – Хм, непорядочный. Смешно! – Дверь за ним захлопнулась.  По обыкновению громко.
          Установилось молчание. Только слышно было сердито-обиженную одышку Пиндюка. «И вправду, это смешно." - подумал Андрей. Посидев с минуту, Пиндюк встал и вышел из лаборатории. Видимо, снять стресс и проветриться.
          - Ну, зарвался Ферапонтыч! Непорядочного нашел, - открыла диспут Педарвенко.  - Сам по блату валяется в областной кардиологии по два месяца в году. Небось, меня туда не положат!
          «Всегда найдут, чему позавидовать, - заметил себе Андрей. - И сдохнешь - позавидуют, что гроб хороший или, что земля в могиле сухая.»
          - Да еще плюс отпуск! Сердце у него, видите ли. Не платили бы сто процентов по больничному – не болело бы! А за него, пока он лежит, работу делают! Копаемся тут в его художествах…
          Лабораторным дамам не нравилось вычерчивать для «теоретика» Пиндюка схемы и выпускать извещения по его теме. Он не очень разбирался в ГОСТах на документацию, и потому дамы иногда плохо его понимали, сердито расспрашивали. Или делали вид, что не понимают, чтобы «поставить на место» и подчеркнуть превосходство Буреева и свое.
          - И в производстве не рубит. Надо в цехе вопросы решать, а не сидеть в лаборатории, как Резерфорд, - лениво дополнила Порочина.
          - Ведущий называется! Разведущий… Не знает, что такое «извещение».
          - Тут, понимаешь, такое дело, - как бы виновато оправдываясь, усмехнулась Порочина. - Он меня вчера селедочкой угостил. Знает, что я люблю солененькое, подлиза. Так что я не могу теперь его обижать. Продалась! За селедку!
          - Солененькое? С чего бы это? – заинтересовался Куртич. В общении с Порочиной Куртич держался как равный, что ее уже раздражало.
          - Не с того, не думай.
          - А что? – игриво усмехнулся Куртич. -  Бывает, что и не думаешь, а оно… бывает.
          Андрею почему-то вдруг показалось, что Куртич знает про ее встречи с Буреевым у Верхнего озера. И даже больше и лучше Андрея знает, конкретнее.
          - Кстати, - Порочина помолчала. - Не много ли ты себе позволяешь? – этаким зловеще-веселым тоном.      
          «Ого! Уж не назревает ли драчка между фаворитами? Впрочем, не все ли равно?» - подумал Андрей. Одновременно он еще больше уверился в своих подозрениях насчет «влюбленных» и осведомленности о них Куртича.
          - Ну, что ты, Марина! Я ж тебя люблю, - заверил ее Куртич тоном примирительно-веселым, заглянув к ней поверх кульмана. Куртич был мужчина высокий и крупный.
          - Ну, то-то же. А то рассержусь.
          - Хех, - прорычал Куртич.

          Заместитель директора принял Андрея в своем просторном кабинете. Андрей частенько видел его раньше, по утрам, в группе других руководящих стариков у заводской проходной, где они, серьезные и деловитые, жестикулируя и позируя трудящимся, обсуждали жизненно важные проблемы местной и государственной значимости. Этакая неофициальная планерка на свежем воздухе. В своих одинаковых серых пальто и шляпах, а летом в темно-полосатых костюмах, они походили на членов Политбюро и правительства из теленовостей; подражали, наверное. Может, и его, Андрея, проблему тоже обсудили между делом? И каков же вердикт?
          - Проходите, садитесь, - он пожал Андрею руку, неодобрительно улыбаясь и с любопытством его разглядывая. – Я пригласил вас по вашему письму, как вы понимаете. Не скрою, я уже поговорил с Буреевым и руководством отдела, -  он стал серьезнее. - В целом, картина складывается не в вашу пользу. Думаю, что добиваться роста на работе нужно по-другому. Но я пока не спешу с выводами. Скажите, вот вы пишете, что вам поручают работу техника. Это что?
           - Например, перечерчивать схемы, которые не я разработал. Бегать с извещениями, собирая подписи.
           Замдиректора раньше работал в сбыте, начальником. Ходили слухи про какую-то левую продукцию, ОБХСС… Что-то там тогда замяли… Впрочем, про начальство всегда что-нибудь сочиняют.
           - Так. А паять схему вы согласны?
           - Да, если я сам ее разработал. Или веду авторский надзор в производстве.
           - Но ведь это тоже работа техника - паять. А это делают и ведущие специалисты. И даже гайки заворачивают иногда. Значит, дело не в том, что вы выполняете работу техника. А в том, что вы хотите делать ту работу, которая вам нравится. Но ведь работу поручает начальник, это его право и обязанность. Вы сами пока не можете выбирать себе работу, - чувствовалось, что эти аргументы он приготовил заранее.
          - В том-то и дело. На той работе, что мне поручают, я не вырасту профессионально. Я думаю, что это плохо и для меня, и для дела. И пусть меня не упрекают, что я не способен делать более сложную работу, если мне ее не поручают.
          - В этом они не правы. Они не должны были вас обзывать «техником». Вы инженер, у вас государственный диплом. Буреев хороший специалист, его уважают в коллективе. Говорят, что спокойный, выдержанный. Видимо, вы его довели, и он сорвался.
           Сорвался? Нет. Он преднамеренно «позволил себе сорваться». А было так. Сомневаясь в том, как показать один нюанс в функциональной схеме и потеряв больше часа на копания в ГОСТах, Андрей для ускорения дела обратился с вопросом Бурееву. Тот взял карандаш и изобразил на листке требуемый фрагмент схемы. А потом громко сказал: «Неужели, …, для этого высшее образование нужно? И техник бы догадался!» Все притихли. До сих пор, вроде, в лаборатории никто не матерился в присутствии женщин. И Буреев прекрасно знал, что по данному вопросу надо не просто «догадаться», а правильно начертить. А чтобы начертить правильно, надо хорошо разбираться в нормативной документации, что не свойственно молодым специалистам. Стандарты нарушают порой даже опытные конструкторы, и тогда их работу «заворачивает» нормоконтроль.
           Да и причина ничтожна: Андрей очень редко обращался с вопросами к Бурееву и не мог «надоесть». В основном, в лаборатории звучали дискуссии Баклушевского и Пиндюка. Андрей растерялся от неожиданности. Что делать? Ответить? Как? В том же стиле? Но Буреев со словами «я в цех!» уже исчез за дверью. Андрей вернулся за свой стол. Он почувствовал, что краснеет от обиды и злости. Гнилосерова на месте не было, Валентин сопел в своем углу. Порочина с Педарвенко включили какой-то отвлекающий разговорчик. «А так ведь и до драки может дойти! – подумалось Андрею. – И с такими свидетелями виноватым, конечно, буду я!» После этого случая Андрей разговаривал со своим «руководителем» только по инициативе последнего.
          - Какой он человек, я вижу. А вы тем более… видите. И, знаете, у сильного всегда бессильнй виноват, - ответил Андрей заместителю директора.
          - Возможно… Тем более, раз вы видите и понимаете, что бессильны. Хотя, по-моему, это не совсем так. А техников сейчас вообще мало. Раньше были еще чертежники. Но у них такие низкие ставки, что их не осталось даже в штатном расписании. Так что их работу делают сами инженеры, не надо этого бояться.
          - Я не работы боюсь. Но, принимая меня на работу, они мне обещали участие в разработке новых изделий по моей специальности. И по диплому я имею на это основание и право. А сами теперь держат на подсобных работах, не требующих квалификации, не привлекают к разработке новой техники.
         - Понимаете, вот КЗОТ, - для наглядности он снял с полки толстую книгу и помахал ею. - Тут есть статья: запрещен необоснованный отказ в приеме на работу. Вдумайтесь. Вы пришли, у вас диплом, есть вакантная должность… - он сделал паузу.
          «То есть работы для меня не было и нет, что ли? Просто отказать не могли? Тогда почему после меня еще и Баклушевского приняли?» - хотел возразить, но не успел; а потом забыл. К тому же, и так было ясно «почему»… По знакомству!
          - Я еще хочу сказать, что не все в трудовых отношениях регулируется инструкциями. Инструкций не хватит. Важен климат в коллективе, взаимопонимание, - добавил замдиректора.
          - Взаимопонимание-то, по-моему, есть. А вот желания и цели не совпадают.
          - Лично я предлагаю вам перейти в другой отдел. Или в цех.
          - В цех я не пойду. А в другой отдел… А если и там будет то же самое? Теперь я, вроде, еще и запачкан. И там работа не совсем по специальности.
          - Не думаю, что там будет то же самое. Там сейчас нужны такие специалисты, много работы. А то, что вы не сработались – случай не уникальный; такое бывает. Другой вариант: я передаю ваше письмо в КБ, и там создают комиссию, которая все факты проверит и вынесет решение. Но для вас это будет хуже. Как прижмут - плохо будет!
          «Значит, решили все-таки меня прижать, - подумал Андрей. – Или просто пугают?»
          - К тому же история получит огласку. Как вы будете потом там работать? Подумайте. Скажем, до завтра.
          - Я свое письмо не заберу. Если не принять мер, по-хорошему ничего не изменится, я знаю. Вижу,  - сказал Андрей.
          А работать здесь, видно, все равно не придется, это верно. Даже, если меры примут. Это заявление ему вряд ли забудут. Толково изложил, постарался. Хотя… Они могут и перемениться, коли захотят. Артисты! Перейти же в другой отдел – значит, сдаться, да еще с клеймом скандалиста. Уж лучше тогда уйти совсем. Так ему тогда представлялось.
          - Дело ваше. Тогда я  завтра передаю ваше письмо начальнику КБ. До свидания.
          Через несколько минут, сидя в кресле в холле коридора и обдумывая разговор, Андрей увидел, как в направлении кабинетов администрации пробежал начальник отдела со злым озабоченным лицом. Видимо, его тоже вызвали на беседу. Что ж, пусть и вам не так спокойно все с рук сойдет!
          А что еще делать? Ругаться? В этом он не силен. Да их и не переругаешь: их много, а он один; и плюс женщины к тому же. Вот только кляузы писать! Пусть читают и друг с другом ругаются. Кстати, по физиономиям начальников Андрей не раз подмечал, что выбранный им способ воздействия результативен.
          Однажды, когда он переписывал набело вторую свою докладную директору, в лабораторию вбежал начальник отдела. В докладной Андрей художественно и детально излагал факты дискриминации по работе и цитировал своих руководителей. Получалось убедительно, как и в первом заявлении. От двери начальник сразу подскочил к Андрею. Застукал! Видимо, ему Ритка доложила, что Андрей опять «сочиняет».
           - Вы тут… В рабочее время… Не пишите! – злобно глядя на «творчество» Андрея, лежащее на его столе, выкрикнул начальник отдела. Лицо его дернулось. – Вы… Работайте! - он хотел сказать еще что-то, но… попятился, резко повернулся и ушел. Этот выпад выглядел довольно комично. «Коллектив» промолчал.
          Гнилосерова Андрей тоже включил в свой «апистолярный роман для одного читателя». Память у Андрея была хорошая, поэтому реплики персонажей он передавал дословно. «Я уже боюсь с тобой разговаривать!» - раздраженно заявил как-то Андрею Гнилосеров. Впрочем, с тех пор конфликт обострился и сгладить его задушевными беседами на тему «ты неправ» завлаб больше не пытался.
          Комиссия, состоявшая из руководителей других отделов и профсоюза, напоминала пресловутую сталинскую «тройку»; не по сути, конечно, а так… по форме и манерам. Несомненно, есть такие, которым в удовольствие «репрессировать», хотя бы и понарошку. Были «допросы» Андрея и кое-кого из отдела в кабинете поодиночке. Важный вид, строгость, интересы дела и даже государства… «А если государству потребуется вагоны разгружать, вы тоже откажетесь? Потому что не по специальности?» - умора прямо. Да, это было бы смешно… Решение комиссии удивило Андрея своей пошлостью. Оказывается, «в коллективе складывается мнение», что он, Андрей, «высокомерен, не прислушивается к мнению товарищей по работе…». И вообще ленив! Вспомнили шефскую помощь селу, осеннюю уборку свеклы: «Даже в колхозе умудрялся не работать.» – так и написали. Бурееву поставили на вид, что он не вел дневник заданий и не составил план стажировки молодого специалиста. И – что «отсутствовал должный контроль».

          Море! Отрада всех калининградцев! Вот оно, необозримое, шумящее, с криком чаек и даже пароходом на горизонте, пенящееся у желтого песчаного пляжа, заваленного телами!          
          В выходные дни электрички ходили почти каждые полчаса, поэтому желающие вполне могли ехать сидя, обдуваемые ветерком из открытых окон. И только те, кому не терпелось, набивались в уходящую электричку, стояли потом в вагоне, удерживая равновесие на дергающемся полу, или тряслись в грохочущем тамбуре с открытой или разбитой для сквозняка дверью. В приоткрытую дверь тамбура какой-нибудь доброволец обычно упирался ногой, чтоб она не закрылась.
          Андрей любил ездить “с комфортом”, то есть сидя у окошка, и, чтоб с одной остановкой, за двадцать пять минут, если в Зеленоградск. На этот раз полного комфорта не получилось: кричали младенцы, и лаяла собака. Как правило, в вагоне, если он полный, всегда есть хотя бы один крикливый ребенок или одна собака. Реже и то, и другое вместе, и - не по  одному. Конечно, нельзя не любить собак и, тем более, детей! - это неблагородно, как минимум. Собакофилия становилась уже тогда неотъемлемым свойством хорошего человека. А детей любили даже Гитлер и Сталин. И Штирлиц! И Андрей тоже любил, пусть никто в этом не сомневается. Просто иногда, когда они близко, то… редко, конечно, но…  бывает немножко неудобно.
          Выйдя на перрон и свернув направо, Андрей направился в район “сковородки”, где обычно бывало больше молодых и красивых. “Сковородкой” называют большую песчаную поляну зеленоградского пляжа, окруженную и защищенную от ветра дюнами и кустами.
          Горячий песок обжигал ноги. Воздух дрожал и струился вдали.  Кое-где были видны флаги империалистических государств, развевающиеся на ветру на палках, воткнутых в песок. Преобладали американский “матрац” и британский “двухспальный лева”. На расстеленных флагах также и лежали. Гремели импортные кассетники, воллейболисты гулко лупили по мячу, прыгая в песке. Слышались крики и смех.
          Куда бы пристроить свое белое неспортивное тело? В дюнах, ближе к кустикам? Чтоб иногда прятаться  в тени. С трудом найдя свободное место, он лег на свое большое полотенце. Полежим – потом в море. Холодное, бр-р-р! Потом опять полежать. Опять в воду. Полежать. Подремать. В промежутках сквозь темные очки смотреть по сторонам, на бесплатную эротику и природу. Из кустов иногда вылетали слепни, злобно пикируя на беззащитные голые тела. Скукота! Это потому, что он один.
          Вот если бы с барышней…   С технологом Татьяной, например. Но… Нет, она не клюнет на его ненакачанный торс. Сначала надо поразить ее интеллектом! И, взглянув на слепящий солнечный диск, Андрей снова погрузился в дремотные мечты… Мимо, брызгаясь, с лаем промчался мокрый мохнатый “меньший брат” неопределенной породы, а за ним, хохоча и крича, дети – тоже мокрые, обсыпав Андрея песком из-под ног. Песок прилип к потному телу. Хорошо, что не в глаза. Ничего, нам такое не впервой. Смоем-с…   В балтийской волне.
          А развязка на “виробництве”, похоже, приближается. Силы реакции сгруппировались, и, проявляя сплоченность, наступают. Испугались! Что ж, если не с ними, то против них. Разворошим муравейник напоследок. Но обидно все-таки… Привык, чтоб хвалили: хороший мальчик! на одни пятерки учится! на олимпиадах первый! институт престижный окончил! А тут наоборот - неприязнь, местами и временами переходящая в… Ненависть? Да, пожалуй, сказать так не будет большим преувеличением. Далеко зашло, до сих пор не верится. Странно как-то и непривычно… Что такое бывает. И даже стыдно - за них. Что они на такое способны: люди все-таки, - советские, как-никак. Впрочем, в трамвае или в очереди и не такие страсти случаются. Или даже в семье. До драк доходит, до убийств. Чему ж так удивляться-то? Может, надо “ширше” смотреть?
          Но он бы так не смог.
          - А не сможешь – всегда будешь козлом отпущения, - подал голос Здравый Смысл, иногда пытавшийся вразумить Андрея. Не от доброты, а “по должности”. - На обиженных воду возят; задумайся, почему? Народная мудрость, между прочим. И начальником тоже никогда не будешь.
          - А, может, и не надо? Каждому – свое! – ответил Андрей. Ему разве хочется быть начальником? Чтоб перед ним лебезили, от него зависели. Наверное, нет… Но хочется, чтоб не помыкали. Заниматься тем, что нравится самому. Да-а… Это сложно. Если не будешь начальником – не получится; а среднего, видать, не дано.
          Андрей вспомнил, как в школе в их класс пришла новая учительница по географии. Это была пожилая женщина с тихим голосом. Видимо, поработать до пенсии, уже немного оставалось. Она преподавала раньше в вечерней школе для взрослых. Но вот с детьми у нее не получалось: ее не слушались, не боялись. Очень быстро стали разговаривать на уроках; сначала тихо, потом в голос, стали во время урока ходить по классу, отказывались идти к доске, не давали дневники для двоек, пререкались. И даже слушали  на уроке “Спидолу”! Она просила, ругалась… “Ну, я же тихонько, можно? Только я один буду слышать, не помешаю! Чуть-чуть?” – притворяясь послушным, издевался владелец “Спидолы”. И она, бедолага, поддалась! Он делал “тихонько”, а потом понемногу увеличивал громкость. Учительница не могла перекричать класс и “Спидолу”. Ее довели до слез. Тогда пришел директор. Он сказал: “Ведь она не фашистка. Это наш советский человек. За что вы с ней так?”  И это подействовало. Все затихли, задумались. И, когда владелец “Спидолы” попытался вести себя по-прежнему, кое-кто в классе на него цыкнул, и он затих. Вот такая трогательная история.
          - И тебе жалости хочется, ага! Пожалейте, уступите ему место под солнцем, подвиньтесь! – продолжал насмехаться Здравый Смысл. - А ты бы пожалел в такой ситуации кого-нибудь? Честно?
          - Да, пожалел бы. Хотя, если б этот кто-то мешал  лично мне…  Если честно - вряд ли.
          - А если б не мешал, заступился бы?
          - Ну… Смотря, какая бы сила у меня была, возможности. А главное, насколько симпатичен был бы мне этот человек.
          - Вот! Значит, и тут уже под вопросом. Сколько условий поставил. Скажи прямо - ты бы отстранился! – продолжал разоблачения Здравый Смысл. – А сам-то ты симпатичен? Ходишь надутый и мрачный.
          - Не до веселья бывает.
          - А люди думают, что ты злишься на них. Как ты к людям – так и они к тебе. Учись владеть собой! Будь не веселым, но приветливым.
          Кстати, насчет “владеть собой”… Андрей недавно слушал в сортирной курилке откровения Дулькина, тоже молодого специалиста из КБ, сподвижника Дремышева и идейного вдохновителя их общей борьбы против заводского комитета комсомола. Выяснилось это на собрании комитета по итогам соцсоревнования, где Дулькин, вскакивая и брызгаясь слюной, обличал Перетукина в бюрократизме, а Дремышев молча сидел, закрыв глаза толстыми очками-хамелеонами, и лениво посапывал своим носом, имевшим весьма внушительные размеры. В народе такой нос называют «рубильником». Со временем прояснилась и цель борьбы Дулькина: засветиться “принципиальным ленинцем” и вступить в партию. Последнее вскоре ему удалось.
          Так вот, в курилке Дулькин, между прочим, хвастался своими успехами в йоге, которой занимался. Научился, якобы, частоту пульса регулировать и температуру тела повышать до 38 градусов, а потом понижать; правда, не сказал, для чего. Больничный выбивать, что ли? Торжествующе глядя на слушателей, Дулькин самозабвенно наслаждался произведенным на них эффектом и судорожно втягивал в свое тощее тело папиросный дым. Особо надо отметить, что курил он  “Беломор”. Это тоже большая редкость – курить “Беломор”. А потому очень оригинально!
          Хотя, может, не в оригинальности дело. Андрей слышал, что в папиросы удобно “забить” что-нибудь этакое… От чего и настроение поднимается, и глаза блестят. И работа спорится – особенно комсомольская. Ну, и болтали про Дулькина с Дремышевым, что они “травкой балуются”. Мало им «нарзанчика» оказалось. «Нарзаном» в секторе Дулькина называли газировку из стоявшего в коридоре автомата, разбавленную ликером по «четыре двадцать». Плеснут в стакан ликерчика из бутылки – и к автомату; а на случай, если прихватят: это у меня сироп в стакане, так вкуснее.
          В последнее время Дулькин носился с идеей создания “комсомольского творческого молодежного коллектива” (КТМК) для какой-то мифической разработки, которую пытался то ли выпросить у начальства, то ли согласовать с ним. Эта разработка не вписывалась ни в планы КБ, ни в планы завода. А только в личные планы Дулькина, желающего удовлетворить свои вождистские амбиции и в перспективе получить больше благ в нынешней земной жизни: например, выбраться с семьей из общаги в отдельное благоустроенное жилище. Как он выражался, получить “крышу над головой”. Тему “крыши” он возбуждал частенько, хотя собственно “крыша над головой” у него имелась – в общежитии. Впрочем, желания Дулькина были вполне, как говорится, человеческими и понятными.
         - Но уж в травле участвовать я бы не стал, точно. Противно, - продолжил диалог со Здравым Смыслом Андрей.
         - А им ты противен, может быть; а притворяться перед тобой они не хотят, невелика птица. И тут надо еще понять, что ведь работает их пропаганда: они говорят, что ты такой-сякой, плохой. И другие люди склонны верить им. Потому что больше знают их, чем тебя, потому что их  - больше и потому, что тем, другим людям,  выгоднее верить им, сильным, а не тебе, слабому и зависимому. И своих проблем у людей тоже навалом; что им в твоей интриге разбираться? Дошло до тебя? – спросил Здравый Смысл.
          - Дошло-то дошло… Но… Все равно поддержки хочется.
          - И еще. Представь, что думают про тебя люди, не разбирающиеся в ситуации. Может, думают, кому-то или ему самому это все нужно, скандал этот? И он хочет других вовлечь в конфликт и использовать в своих интересах? Кому понравится плясать под твою дудку во вред себе? Твое поведение непонятно, и поэтому тебя сторонятся. Это не значит, что они участвуют в травле.
          - Да уж… И наиболее вероятный финал, наверное, предвидят – мое увольнение.
          - Или, может, он просто дурак, этот Андрей. Тогда тем более, зачем такому помогать?
          - Может, и дурак, да… Как посмотреть.
          - А в целом так оно и смотрится. И это опять же - кому как выгодней. Вот, скажем, тебе выгодно приобрести статус несправедливо гонимого и заработать на этом.
          - Что, прямо вот так всегда только расчет и выгода? А благородство, порядочность? Нету их, что ли?
          - Почему нету? Может, и есть; у кого как. Но конкретно ты таких чувств у них не вызываешь, извини. Что ж тут поделаешь? Надо было сначала найти “благородных”, а потом начинать. Тем более, что тебе “больше всех надо”. Другие тоже большего хотят от жизни, но терпят. А ты высунулся – вот и получай!
          - Не “больше всех”, а что положено.
          - Все так и думают, что им больше положено.
          - Но почему борьба не по правилам?
          - А почему должно быть по правилам? – опять возмутился Здравый Смысл. - И по каким правилам? У тебя свои правила, а у них свои. Может, по их понятиям ты хуже того “фашиста”, про которого твой школьный филантроп-директор вещал? И против тебя можно без правил? А? Что ты про них знаешь? “Будьте же бдительны: все относительно! Все-все! Все!!” – как, помнится, хрипел под гитару известный «классик». - А правило всегда одно – сила. Нету силы у самого – сумей прилепиться к сильным, быть им полезным. Все так делают.
          Ну, хватит самоанализа! Надоел… Со своим бытовым прагматизмом. Все равно не Достоевский. Хоть в выходной бы отвлечься! Лучше и вправду про любовь. Но и про любовь тоже что-то не думается уже… Жара! Чешется кожа – верный признак ожога! -  и уже краснеет. Опять нарвался, не рассчитал; каждое лето одно и то же  повторяется. Потому что Андрей белый человек, не может он часами на солнце жариться.
          Босиком поднявшись с пляжа по лестнице на променад, Андрей стряхивал с ног песок и обувался, поочередно стоя на одной ноге, как аист. Напротив, тоже в позе аиста, симпатичная шоколадная дама черной масти, держась за перила и поджав ногу, цепляла на нее босоножку. “С такой кожей, как у нее, целый день можно на солнце валяться и не обгоришь, - позавидовал Андрей. - Африканские гены есть, наверное?” Она бросила на Андрея косой сердитый взгляд. “Чего это она? Явно ведь незнакомая. Может, и с ней Порочина разъяснительную работу провела?” – он усмехнулся собственной "догадке". “Аист, птица, - вспомнил Андрей песню 60-х годов в незабываемом исполнении  Майи Кристалинской, – так и должно было случиться…”
          - Но вот с этой “шоколадкой” у тебя точно ничего не случится. Раскатал губы, - вдруг с апломбом заявил  Здравый Смысл.
          - Интересно, а то, что со мной случилось, должно было случиться?
          Впереди было еще возвращение в раскаленной солнцем железной коробке на чугунных колесах, заполненной загорелым и подсоленным морской водой живым человеческим мясом. Однако, девичье мясо… Что это он про мясо? Не людоед же в самом деле! Что с людьми дефицит делает… В смысле, тело, конечно; и душа. Особенно, если фемина в непосредственной близости,  и когда форма и содержание в диалектическом и эротическом единстве. А вагончик тронется, и из окон подует ветерок-сквознячок… Очень даже ничего. И познакомиться можно тоже.

           Казалось, нарочно кто-то так испортил печатные платы «Пульсара». Десятки ошибок в разводке! В разъемах! Необоснованная замена радиодеталей! Неправильная мощность и номиналы резисторов, путаница в маркировке конденсаторов! Наконец, непропаи, замыкания контактов, обрывы дорожек... Андрей включил тумблер блока питания. Запахло горелым, над платой струится сизый дымок. Выключил. Прозвонка тестером… Поиск ошибки, определение выгоревших элементов схемы… Выпаивание, зачистка контактов… Замена нерабочих деталей…
           - Налаживай частями. Слишком сложная плата, много связей, - сказал Пиндюк, проходя мимо к своему столу.
           - Как - частями?
           - Руби дорожки! Отрезал узел, наладил, потом другой. А потом все опять восстановишь. И отметь места, где дорожки резал.
           - Отлично! – громко и ни к кому конкретно не обращаясь, заявил Баклушевский, выключил блок питания и встал, с грохотом  сдвинув задом свой стул. Он имел обыкновение сам себя вслух хвалить, так сказать, «за успехи в проделанной работе». Такими вот восклицаниями, чтоб другие тоже слышали. И завидовали. И, чтоб от зависти у них испортилось настроение, и хуже шла работа. А также, чтоб его поощряли те, кто мог это сделать, и кому, несомненно, следует это делать. – Теперь можно перекурить! – сказал агрессивно и злобно, как будто кто-то до сих пор именно это ему запрещал. И, фальшиво напевая: «Сердце красавицы склонно к измене…», - вышел из лаборатории и громко хлопнул дверью. Не понравилось ему, что Пиндюк Андрею советом помог.
          С Ферапонтычем Андрей бы сработался, точно. Если б не гнилые расчеты «великого комбинатора» Гнилосерова, он попал бы к Пиндюку; Буреев не хотел брать Андрея в свою группу, намекал на Ферапонтыча: там, дескать, работа стоит. Но завлаб настоял на своем: «Эдик хороший специалист, тебе у него будет лучше.» А когда стало плохо, молча забился в свой угол между стеной, столом и шкафом. Хотя вполне можно было перевести Андрея к Пиндюку еще до прихода в лабораторию Баклушевского. Черт их разберет...
          С перекура из туалета, виляя пухлой задницей, лениво проследовала на рабочее место Порочина. Иногда вместе с сигаретным дымом она приносила оттуда и темы для дискуссий.
          - Уже в курилке никого нет, все в отпусках… Скорее бы!
          - И куда ж в этом году отправитесь? – доброжелательно полюбопытствовал Пиндюк.
          - Туда, где нет труда.
          - Хорошее место! Мариночка, угощайся! – Пиндюк положил ей на стол две «Мишки на Севере». Дефицитные конфеты, между прочим, московские. Этого нельзя было не оценить.
          - Опять подхалимничаете, Илья Ферапонтович?
          - Мариночка, после курения очень здорово! И полезно.
          - Откуда вам знать? Вы ж не курите.
          - И даже не пью, - горестно сказал Пиндюк.
          - Вообще-то я взяток не беру, но от вас, - так и быть, приму!
          - Прими, солнышко, - ласково и заискивающе пропел Пиндюк. Он боялся за свое сердце и не хотел попасть в число изгоев. А уж Порочина такое смогла бы устроить, есть примеры.
          - Ха-ха-ха! Хи! – вдруг зашлась в хохоте Педарвенко. – Совсем уже с ума посходили! Что пишут!
          - А что? – снисходительно бросила Порочина.
          - Да вот объявление в газете: продаются кеды, цена договорная, телефон есть. Уж чем другим, а кедами-то все магазины завалены!
          - Может, шутка? – спросила Порочина.
          - Ерунда какая-то, - отозвался Пиндюк. -  Ошиблись, наверное. Позвони...
          - Вообще-то, интересно, - молвила Порочина. 
          - Да ну их, - помолчав, возразила Педарвенко. - Может, придурки какие-нибудь, - она брезгливо скривилась.
          - Ну-ка, ну-ка… Дайте-ка!  - неожиданно оживившись, проявил любознательность  Пиндюк и, встав из-за стола, подошел к Педарвенко, чтобы посмотреть газету. – Да, кеды… Хм! Сейчас я позвоню! – набрал номер. Уж если Порочиной «интересно», надо позвонить, не вопрос. - Здравствуйте! По объявлению… Кеды, да…  Что, из каучука? А-а-а… Вот оно что… А мы думали, что… Понятно… Спасибо, извините, - он положил трубку. - Говорит, что это не кеды, а импортные кроссовки. Надоело, говорят, всем объяснять. В газете объявление не принимали со словом «кроссовки»: нет у нас такой обуви, сказали, в природе не существует! Пришлось назвать кедами, потому что это спортивная обувь.
          - Дурдом, - сказала Порочина.
          У входа в цех Андрею удалось-таки подловить Татьяну, когда рядом никого не было.
          - Здравствуйте! – обратился к ней Андрей.
          - Здравствуйте, - улыбнулась Татьяна.
          - Я ваш «Пульсар» запускаю.          
          - Я знаю, заметила. 
          - Это очень приятно. Впрочем, меня нельзя не заметить. Умного, красивого, в расцвете лет и сил.
          - И скромного!
          - Куда ж без рекламы в нашем деле! Если угостите вареньем, вообще чудеса творю.
          - Это интересно. Как Карлсон прямо. И пропеллер имеете?
          - Конечно, с моторчиком. Самый современный! Последняя разработка, опытный образец. Выдержит двоих.
          - Да? Какое же варенье предпочитаете?
          - А какое имеется?
          - Из черной смородины, - она смотрела доброжелательно, но… как-то без интереса. Без того интереса, который нужен. Или ему показалось?
          - Подойдет! – обрадовался Андрей-Карлсон.
          - Таня, тебя мастер спрашивал, - сказала, проходя мимо,  какая-то тетка-техник в синем халате, с любопытством глянув на Андрея.
          - Извините, - сказала, улыбнувшись, Татьяна и грациозно скрылась за углом коридора.
          Тэк-с, начало положено. Теперь он подстережет ее после работы и… Продолжит разговор без свидетелей и помех.
          А в лаборатории темные силы продолжали свою подрывную работу против Андрея, составлялся план действий.
          - Он козыряет, что он член комитета комсомола, - ораторствовала Порочина.
          - А как он вообще туда попал? – возмущенно спросила Педарвенко.
          - Да как! Дружки у него в комитете, выдвинули! А на собрании все проголосовали, чтоб быстрее домой уйти. Не знаешь, что ли, как бывает? Но его отозвать можно. Он производственный план не выполняет. Это наш комсорг Дремышев может. Он сориентирован.
          - Ну, ты молодец, придумала!
          - Ага. Я «догадистая».
          - Хи-хи!… Во еще что! И из ударников коммунистического труда исключить его надо.
          - Правильно! А то, как у нас делается: год-два поработал и автоматом приняли. Это все Райка наша, добрая душа.
          «Уже при мне не стесняются сговариваться, - подумал Андрей. - Как собаки в стае.» Ему представилась большая овчарка без хвоста на задних лапах, в платье и в женском парике. Получилось похоже на Педарвенко.
          Кстати, о собаках. Они свою территорию метят и охраняют. И тоже ведь: собаки, которые в стае, не всякую собаку в стаю принимают, хоть и между собой грызутся иногда. Видели, как чужака выгоняют? С лаем, с визгом и даже ляжки зубами рвут. Не лезь, если не нравишься! Эта помойка наша!
         Принцип отбора принимаемых в стаю собак был для Андрея загадкой. По породе, по размеру? Сомнительно, потому что по этим параметрам  наблюдаются смешение и разнообразие. Что же тогда? Квалификация? Морально-политические качества? Волюнтаризм вожака? Специалисты-кинологи знают, наверное.
          “А удостоверение ударника не отберете. Плевал я на ваше исключение. Получил – значит, достоин. Может, на новом месте пригодится.“ И вообще ему понравилась эта красная книжечка.
          - А давай своего профорга выберем! Зачем нам отдельская Райка? У нас в лаборатории нет профгруппорга, - предложила Порочина. – Вот Диму Баклушевского! У него и общественного поручения пока нет. Мы тут лучше знаем, кто у нас ударник.
          - А он согласится?
          - Спросим. Да что! Согласится. Боевой парень, не размазня какая-нибудь.
          “Ясненько… Размазня – это я, надо полагать. А Баклушевского сделают тараном против меня, - сообразил Андрей. – Уж он-то возражать не станет. А что еще они могут? Понизить в должности нельзя, ниже некуда; уволить тоже, потому что молодой специалист. А то они б с радостью!” В прошлом году одну даму-конструктора, что тоже спорила с начальством, понизили в должности и в окладе по результатам аттестации. До сих пор мрачная ходит и коньяком от нее пахнет. Но спорить продолжает.
         Оклады-таки повысили: по пять рублей прибавили Порочиной и Баклушевскому. А то уж очень они, бедные, страдали. Хорошему-то человеку грех не помочь.

          Андрей навел справки о Татьяне у комсорга цеха. «Да! – сказал тот. – Секс-бомба, как же, знаю! Говорят, у нее есть какой-то… Сейчас по волнам болтается. Вроде, сговорено уже у них. Она, будто бы, ждет.»
          Предложенный Пиндюком метод «по частям» оказался эффективным. Три платы уже были налажены. Изрезанные, в перемычках, перепачканные канифолью, они лежали на столе Андрея. Но главное - работали! Наладка  явно продвигалась к неизбежному и успешному завершению.
          «Дело» Андрея дошло, наконец, и до комитета комсомола. Точнее – довели.
          - Почему тебя в КБ третируют? Дремышев и компания? – спросил Перетукин, криво улыбаясь. – Вот бумагу прислали, что они тебя не выдвигали в комитет. Будто мы этого не знаем. Чем ты им насолил?
          - Если б я знал. Лучше их спроси, - ответил Андрей. – Наверное, тем, что я есть.
          - Сильно сказано! Спросил, конечно. Злятся, несут чушь. Что ты себя не зарекомендовал в КБ, далек от проблем коллектива и… в общем, дрянь всякую. Я им говорю: он у нас себя зарекомендовал. Не можешь же ты и у них работать, и в комитете, ты ж не освобожденный, – Перетукин помолчал. - Я сначала думал, что они опять на комитет бочки катят. А потом вижу, что нет, больше на тебя. В принципе, нам наплевать, что они тебя отзывают. Выдвигали тебя мы, а не они, но тут никакого нарушения нет. Любой комсомолец может выдвинуть любого. Работаешь ты хорошо, оживил политсеть завода. Но если на отчетном собрании они начнут тебя грязью поливать… Если первичка против, это плохо, так нельзя. Не пройдешь по голосам.
          - Тогда проползу, - зачем-то глупо пошутил Андрей.
          - Опять же, если ты производственные задания не выполняешь, как тебя выдвигать?
          - Ну, не выдвигайте!
          - Ладно, ты не кипятись. Все устаканится, может быть.
          Из своего кабинета вышел Закович, слышавший разговор.
          - Привет! – он пожал Андрею руку. - Я в курсе твоей возни с начальством. Директор, кстати, не раз говорил про ваш отдел. Не пойму, говорит, чем они там занимаются; бумагу лопатят только! Я-то сам, как услышал, то сначала подумал, что эта кампания в струю, чтоб руководство отдела завалить. А оказалось, что ты сам по себе. Всех озадачил, блин! Директор меня спрашивает: это не твоя инициатива? Нет, говорю, я не в курсах… И парторг - ни ухом, ни рылом, тоже на меня подумал, что моя работа. Ты б хоть меня предупредил! - и, помолчав, добавил. - В данном случае я тебя не понимаю. Так ты ничего не добьешься.
          - Да я ничего особенного и не добиваюсь. Просто взбунтовался, - Андрею с самого начала не хотелось делиться своими проблемами именно с Заковичем и Перетукиным. Он им не очень доверял и опасался ухудшения отношений, если они все узнают. Да и зачем на себя наговаривать? Могут не так понять. Пусть лучше не знают, и подольше; хоть было пока с кем поговорить в рабочее время на отвлеченные темы. А узнали бы и спросили – рассказал бы, конечно; делать нечего. Но они не спрашивали.
          - Тогда тем более непонятно. Цель-то какая? Есть, знаешь, один чудак, все Брежневу письма пишет:  в конституции написано, что…   те-те-пе-пе… А на самом деле…   та-та-та-пи-пи-пи. Ну, и что? Этим ничего не изменишь. Это и так все знают. Или догадываются. А существуют объективные правила игры, которые как бы вне конституции и всяких инструкций. И они сильнее, они регулируют нашу жизнь.
          - Сверчок – знай свой шесток, что ли?
          - Да, и это тоже, - усмехнулся Закович. - Умный в гору не пойдет! Ладно, я в партком.  А потом домой уже. Пока!
          - Ты как к Вагонкиной относишься? – спросил Перетукин. Вагонкина была заведующей парткабинетом завода; в частности, курировала комсомольскую политсеть. Активная, эффектная женщина в бальзаковском возрасте.
          - Положительно, - ответил Андрей. Они и вправду как-то сблизились. Обнаружились взаимная симпатия и понимание; и, кажется, не только на почве партийной пропаганды. Но, вроде, и не на сексуальной почве тоже. То есть пока без конкретных намерений; по крайней мере, с его стороны. Платоническое что-то. Интересно, что Вагонкина искренне верила в дело партии и лично Леониду Ильичу, который ей даже нравился. Может, была с ним знакома?
           Видимо, они оба, Андрей и Вагонкина, оказались достаточно романтичными в идейном плане, чем и приглянулись друг другу. Андрею было интересно “совершенствовать” идеологическую работу в комсомоле, знакомиться с людьми. Ему льстило, что его уважали, а к его мнению прислушивались. Деятельность Андрея, в основном, заключалась в проверке пропагандистов: посещаемость, активность комсомольцев, полнота раскрытия темы, подбор материала, четкость изложения... Политсеть воспринималась слушателями-комсомольцами как досадная необходимость, занятия проводились после работы, и, конечно,  формально и неинтересно, по бумажке. Все рвались побыстрее уйти домой, к детям и личной жизни; да и вообще, политика с идеологией лучше воспринимаются дома у “ящика”, и “пропагандисты” в “ящике” лучше... Может, и вправду в эпоху программы “Время” производственная политучеба устарела?
          - Положительно - в смысле “положить на…”? – сострил Перетукин. Ему нравилась эта “хохма”, и он уже не раз ее озвучивал при Андрее по разным поводам, провоцируя  кого-нибудь вопросом “как ты относишься к…?”
          В своих справках и отчетах Андрей опирался на первоисточники теории научного коммунизма, которые никто не читал, а не только на материалы последних пленумов. Он хотел плановые занятия сделать живыми, философскими, увязать темы с историей, литературой. Ему казалось, что это возможно; точнее, что к этому надо приближаться. Андрей вообще полагал, что, если бы все делалось, как завещали “основоположники”, то… Плюс классовый подход и высокая сознательность?… В общем, верил.
          – У Вагонкиной планы на тебя, - пояснил Перетукин. - Хочет тебя пропагандистом сделать. А пропагандист, кстати, должен быть членом партии. Так что ты поговори с ней.
          “Поздновато она захотела, - подумал Андрей. - Теперь этот номер не пройдет: Цаплин не даст рекомендацию, это уж точно. А без него нельзя. Как говорится, предупреждать надо!”  Может, Андрей и не высунулся бы тогда со своими “правами”, если б знал о столь радужных для него перспективах. Повременил бы.
          Он, однако, попросил у Цаплина, как парторга, рекомендацию; так, для эксперимента, подойдя к нему в цехе. Наедине. Цаплин просто опешил от такой наглости, высоко задрав густые брови. И даже немного испугался; не ожидал. Может, подумал, что за Андреем кто-то стоит? Или изменилась ситуация?
          - Я… Слишком мало вас знаю, - сказал сердито и отрывисто, наморщив лоб. “Однако ж, кулуарные характеристики мне давал, хмырь.» - вспомнил Андрей рассуждения Цаплина, пересказанные ему “доброжелателями”. Что, мол, коли к живой работе не пригоден, так пусть чертит. Не пригоден – это со слов Буреева с Порочиной, конечно. Он сейчас их поддержит – потом они его как-нибудь; известный принцип. А также Цаплин попутно одобрил модную идею, что дипломы надо выдавать не в вузе, а после стажировки на производстве и по представлению администрации. А не представили – работай техником, без диплома. Они бы представили, как же! Дай им власть – отобрали бы.            
          - Так третий год вместе работаем. И заводской комитет комсомола меня рекомендует, - возразил Андрей. Его слегка развеселила нервозность Цаплина. Андрей был не прочь вступить в партию; как ни странно, не только по карьерным соображениям, но и по идейным. Да и вообще… Быть “членом” было престижно, как иметь высшее образование или кандидатскую степень. Вроде, прошел по конкурсу.
          - Вы… - Цаплин нашел еще один аргумент. - В другом подразделении работаете. Обратитесь там.
          - Нужны две рекомендации от отдела. А там только один коммунист.
          - Я не могу, извините.   

          После работы Андрей занял позицию у заводской проходной, ожидая появление прекрасной Татьяны. А что, если она выйдет не одна, а с подругами? Наверное, лучше тогда не соваться, помешают. И вообще, надо стать несколько в стороне, чтоб не маячить у всех на виду. Вот за кустиками.
          А девиц-то много выходит красивых. Но с Татьяной все же не сравнить! Влюбился, что ли? Вполне возможно, с него станется. Да, в любви ему пока не везет… И в карьере, как теперь выясняется. А в карты он не играет.
          Даже три заветных слова никто ему пока не подарил. Московская “невеста” тоже. А сам-то он раскололся, написал ей в письме “про любовь”, дурень! Хотел напроситься на ответное “и я тебя…” Запустил, так сказать, пробный шар. А когда глаза в глаза – не говорил, язык не ворочался; чувствовал, наверное, что тут неправда какая-то. Ну, а она вообще… Ответила, что “теперь боится слов”. Был у нее жених “с любовью” допреж Андрея - и напугал, стало быть. Сама рассказывала, душу изливала; в подробностях. Как сначала он подтягивался до изнеможения на перекладине, демонстрируя перед ней свою мужскую мощь, а ей стало его жалко. К слову сказать, жалеет – значит любит; это классика жанра. Как потом он рассказывал ей на ночь сказку… на железной кровати в общежитии. Как назначили день свадьбы, сшили белое платье и пригласили гостей. А родители жениха все развалили, и сам он сбежал. И теперь Андрею, без вины виноватому, значит, расплачиваться за него. И скорбеть по ее неудавшейся первой и чистой любви. Нет уж, дудки-с… Альтруистом, жилеткой для слез быть не желаем! Другую невесту сыщем, у которой и слова найдутся, и чувства не перегорели…
         Но где же объект страсти? Не просмотреть бы ее в толпе гегемонов и ИТР-ов, спешащих к семьям  после трудовой вахты. А вдруг она задержалась или ушла раньше? Тогда еще десять джентльменских минут – и домой, до завтра. Эх, если б не этот его поганый “трудовой конфликт”, лучше бы получилось, веселее. А так… Настрой не тот,  куража нет.
          Вот она! Одна! Идет по дорожке от проходной. Под колыхающимся подолом обольстительно просматриваются бедра. Момент подходящий, повезло! Андрей вышел из “засады”, намереваясь сблизиться. От волнения стали холодными руки, сердце гулко застучало. Сейчас!
          Но что же это? О, ужас! Ее встретил какой-то мужик в импортных джинсах. Тот самый моряк, что ли? Приплыл, значится? Взял за руку. Они смеются, он ее ведет. Куда? Андрей идет со всеми позади. К “Жигулям”! Сажает. Ужли “другому отдана”? Она изящно поднимает красивую ножку. Дверца захлопнулась.

          Профорг КБ, полная женщина лет пятидесяти, выслушала Андрея очень сочувственно.  Прямо по-матерински и даже с энтузиазмом; захотела помочь. Было заметно, что она еще не посвещена в суть вопроса.
          - Конечно, зачем вам уходить? А нам терять кадры? Не сработались в этом отделе - перейдете в другой. Как раз сейчас там нужны молодые силы. Только что двоих туда взяли после института. А вы уже почти три года работаете, уже отдача пошла. Я разузнаю, завтра найдите меня.
          Разузнайте, конечно… Только вот, что скажете потом? Андрей ведь не уведомил ее, что этот вариант уже предлагался ему «на высоком уровне», и он отказался. Теперь вряд ли номер пройдет. Сейчас она наведет справки, ей мозги вправят и объяснят, кого и как защищать. И от кого какая отдача. Так и вышло: на следующий день она с постным лицом доложила, что вакансий в другом отделе нет, она ошибалась. И вообще… Директор не приветствует, когда отделы друг у друга кадры переманивают. Так что…  Ну, ей пора, дела ждут.
          Да, как же… Мели, Емеля… Знаем мы и про кадры, и про вакансии.
          Ну, и не надо!
          Андрею вспомнилось отчетно-выборное профсоюзное собрание завода, на котором он был делегатом. Председатель профкома, в частности, с гордостью говорила: “Профсоюз завода оказал помощь администрации в… “ – и дальше шел длинный список. Вот, оказывается, главная цель и задача профсоюза! Оказать помощь администрации! Прямо с трибуны заявляют. Да, профсоюзы – школа коммунизма… Тут вам не  Польша.
          Идея уволиться созревала у Андрея давно; этот вариант был очевиден при неблагоприятном развитии событий. Но ему хотелось отработать в этом КБ свои три года, раз уж вляпался; а дальше можно будет расчитывать на повышение. И теперь, прояснив здесь свое “светлое” будущее, он уже договорился в одном НИИ: его примут туда старшим инженером. Он скоро “одаренного” Куртича догонит, надо же! Неужели такое возможно?!
          Но все равно… Как-то гадко на душе, можно прямо сказать. Они победили, получается. Хотя, по большому счету, кто знает? Например, теперь всем немножко больше известно и про них тоже. Про того же Буреева. Могут сделать выводы, учесть, с кем на работе дело имеют. Наивно? Угу… Может, и учтут, только вряд ли это будет Берееву во вред: этот может покусать, его опасаться надо, - вот как учтут. С другой стороны, смотря кто учитывает и с какой целью.
          Как противно все же было подавать заявление! «По собственному желанию» - вранье, всем понятное. Пожелаешь тут, когда тебя «не желают»… Андрей отнес заявление секретарше директора, а не своим начальникам, чтоб не очень их травмировать. А то еще помрут от радости.
          Заводской психолог, которая приняла его с обходным листом, задала дежурный вопрос о микроклимате в коллективе и об отношениях с начальством. Андрей и ей доложился по полной, на что-то надеясь. Теперь-то что скрывать? Пусть и его версию знают.
          - Печальная история, - сказала она и ничего не добавила. И не предложила. Что-то пометила в своем толстом блокноте. Для деловитости, наверное. Лицо у нее было серьезное и красивое, а фигура стройная, хорошо «упакованная» во все «ненаше». Маникюр и педикюр. Взгляд отсутствующий, безразличный. Серьги в ушах и обручальное кольцо на пальце.
          «Сидит тут, сверкает голыми коленками, - подумал Андрей. - Зачем? Что она может изменить? Да ведь и не хочет ничего менять. А хочет спокойно сидеть в этом кабинете, ни с кем не ссориться и получать жалованье. Вот и вся психология.»
          Однажды Андрей слышал, как один наладчик со смехом рассказывал о своем походе в  заводской медпункт: «Пришел я к нашему лагерному врачу, а он больничный не дает. Говорю, у меня ж не только насморк, но и температура 37,3! А он мне: ничего, это бывает, переутомились, понервничали, а вообще вы здоровы. В медицинской, говорит, литературе сейчас пишут, что такая температура не является признаком заболевания, она в пределах нормы, то есть может быть и у здорового человека; а насморк вы полечите, нафтизин закапывайте. Это они так заболеваемость снижают по указанию директора!»
          Так что и психолог здесь тоже, видать, «лагерный». Точнее, «лагерная».
          В «Правду» писать Андрей, конечно, не планировал и всерьез об этом не думал: формальных нарушений ведь почти не было. А если дойдет до разбирательства, они все будут талдычить, что он не справлялся с работой и не сошелся с людьми. К тому же и так хватает шума и «славы», самому надоело. Получилось, что только нервы попортил, причем больше себе одному. Зато опыт, урок на будущее!
          Как-то, спускаясь по лестнице, Андрей увидел мельком Буреева с виноватым испуганным лицом и парторга КБ, стоявших в коридоре. Заметив Андрея, Буреев попытался принять свою обычную ироническую мину. Андрей услышал также обрывок фразы парторга: «…Не получится… Ничего, ты не бойся…» Несомненно, разговор шел об Андрее. «Значит, парторг тоже в заговоре, - догадался Андрей. - Небось, и Дремышева наставлял с его посланием в комитет, «рулевой» хренов.»
           Честолюбие, максимализм, неадекватные реакции… Все это не удивительно для молодого специалиста; и покруче Андрея встречаются. А вот его неопытностью еще и воспользовались, не подсказывали, не направляли… Ну, а если подумать: кому это нужно было и для чего – его просвещать? Как учил великий Ленин, кому выгодно? Тогда стало бы ясно, что никому и не было выгодно и не было нужно. И не удивляться надо было, а вовремя разобраться в обстановке. Только вот незадача какая: и разберешься, а изменить ничего не можешь. Нет выбора, как говорят американцы.
          Да, взболтал он ихнее болото, потревожил немножко… Потихоньку «уйти» его не удалось. Хоть будет, что вспоминать. Ну, ладно: что было - то было, уже не переиграть. И не отомстить. Зато на новом месте он начнет новую жизнь и купит себе новый костюм!
          У входа в КБ Андрею встретился ковылявший из цеха Пиндюк. Вид у него был усталый. Держа в руке носовой платочек, он пыхтел и вытирал потный лоб.
          - А я уже все, с концами! Даю прощальный гудок! – остановил его Андрей. – Сейчас через проходную - и без возврата.
          - Семь футов под килем тебе, - сказал Пиндюк. – Что делать думаешь? Куда пойдешь работать?
          «Черта с два я вам расскажу, - подумал Андрей. – Чтоб вы еще и там меня оболгали. Пусть сами разыскивают, если охота. По своим каналам.» Кстати, вспомнились рассуждения Педарвенко и Порочиной на данную тему: «Вот как у них на Западе? Просто так с работы на работу не прыгнешь: рекомендацию потребуют! А у нас в одном месте нагадил – в другое уйдет, как ни в чем не бывало; и не достать его.»
          - Погуляю, пока лето, а потом… Пока не знаю, - ответил Андрей.
          - Вообще-то так не уходят. Сначала надо найти новое место.
          - Может, посоветуете что?
          - В городе много контор, связанных с электроникой… Институт Ширшова, например. Они в море ходят, приборы испытывают. И производства там нет, чистая разработка.
          - А меня примут?
          - Примут, наверное, если простым инженером. Безработных у нас нет.
         Пиндюк был членом партии, причем с солидным стажем. "Ум, честь и совесть нашей эпохи". Когда не будет Андрея, кем они там займутся в лаборатории в плане интриг и склок? Только друг с другом, что ли? Скучновато для них выйдет… Или замену найдут? Пиндюка, может быть, новой жертвой выберут? Кажется, Ферапонтыча самого посещают подобные опасения; и он, кстати, не хотел, чтоб Андрей увольнялся.  Возможно, чтоб невольно не заступить на его место.
          Но все-таки вряд ли кому-нибудь еще удастся объединить против себя столь многих в едином порыве. Не всякому дано! Есть, чем гордиться.
          Пиндюк смотрел в сторону; заметно было, что ему не хочется продолжать разговор; ведь и так все ясно. Ему было неловко и… как будто, стыдно. Это была обычная реакция тех, кто примерно знал историю с Андреем. Что-то похожее на чеховское «унылое сострадание и боль совести». Второй тип реакции людей было злорадное удовольствие, иногда скрываемое. Тоже, в общем, понятно: всегда приятно видеть, что кому-то хуже, чем тебе. Или еще – показное осуждающее неодобрение; это отчасти для наглядной демонстрации своей лояльности. Наверное, правильнее будет сказать не «второй тип реакции людей», а «реакция людей второго типа», потому что ведь реакция на одно и то же явление у разных людей бывает разная. Игра слов получилась, однако!
          А теперь - на все это наплевать и забыть! Ломать голову над тем, что и как бы было? И какая у кого была реакция и по каким причинам… Бессмысленно, отнимает время и силы. Больше, чем знаешь, уже не узнаешь, а следствие не проведешь.
          «Хвост морковкой и вперед! В двадцать пять лет жизнь еще не кончена. Я еще могу и хочу! - Андрею вдруг стало очень весело. -  Никак, нервишки сдали?»
          Пиндюк немало лет провел на Диксоне и в других местах 70-й широты, где «морзянка» и белые медведи. Интересно, по зову сердца или только из-за северных денег? Пожалуй, если скинуть ему лет тридцать, то что-то от тех киношных энтузиастов в его облике можно было бы найти; правда, не героическое. Конечно, в 80-е вспоминать про коммунизм и энтузиазм уже как-то… Грустно и смешно, мягко говоря. Но ведь и устав КПСС тоже пока никто не отменял.
          - А с этими, -  Андрей кивнул на здание КБ, сдерживая смех. - Коммунизм не построить, как думаете?
          - Построите… - равнодушно ответил Пиндюк, вытираясь платком. Потом докончил:
          - Что-нибудь.



Примечания автора.

*  Извещение – документ, предписывающий выполнить определенные изменения в конструкции изделия; извещение согласовывается в соответствующих технических службах завода.
**  Коновалов – первый секретарь калининградского обкома КПСС в начале 1980-х годов.
***  «Альбатрос» – в советское время валютный магазин, калининградский аналог московской «Березки».
****  В 1944г. Кенигсберг (ныне Калининград) подвергался массированным бомбардировкам английской  авиации, а в апреле 1945 г. был взят советскими войсками после трехдневного штурма.