Движение к цели 1957-1978

Посвящаю тем, кто помогал мне на моем пути

1. Дед Мороз

         Когда мне было примерно 4 года (может быть: 5 лет), родители купили мне подарки на Новый год (какую-то лопатку или ведерко, точно не помню). Подарки они спрятали мне под подушку; я был уверен, что эти подарки мне принес Дед Мороз. В тот раз, однако, родители сказали мне, что никакого Деда Мороза не существует, а подарки куплены ими самими. Разочарование мое было, наверное, весьма велико, раз я хранил этот эпизод в своей памяти в течение стольких лет (сейчас мне 57 лет). С тех пор я на долгое время перестал верить в чудеса и в то, что меня кто-то любит из потустороннего мира. Это была утрата надежды на сверхъестественную помощь. В результате я крепче "вцепился" в своих родителей, но моя любовь к ним сделалась чрезмерно требовательной: ведь родители должны были заменить мне Бога. Отсюда вывод: ничто не может заполнить метафизический вакуум, образующийся в душе ребенка, лишенного веры. Не знаю, возможно ли, чтобы кто-либо не верил с рождения (все же, наверное, прав Тертуллиан: "О testimonium animae, naturaliter christianae!"); но определенно до описываемого мною случая я верил. Потерять же детскую веру можно легко (не обязательно из-за греха). Я всегда испытываю страх, когда вспоминаю слова Христа: "Кто соблазнит единого из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы надели ему мельничный жернов на шею и бросили в море". Ужасно то, что, лишившись веры, я невольно сам стал лишать веры других, и так продолжалось до того времени (август 1975 года), когда я снова обрел веру. Период безверия я считаю самым безрадостным в моей жизни. Отголоски этого безверия ощущались мною вплоть до недавнего времени (мне трудно было просить в молитве что-либо для себя, трудно было также уразуметь, что Христос, Богородица и святые реально живут и помнят обо мне). Мне проще было иметь дело с реальными представителями Церкви, в которых я видел служителей Христовых. 

2. Игры с Гришей

         Гриша - мой троюродный брат; он на 2 года младше меня. Сейчас он живет в Австралии (еще до отъезда, в зрелом возрасте, принял православие). Гришина мать  - Лара - двоюродная сестра моей мамы. Их матери - моя бабушка Рахиль и мать Лары - Сарра - родные сестры. По их именам легко можно догадаться о том, что они еврейки, и вы не ошибетесь. Эта, может быть, для кого-то несущественная деталь чуть не оказалась роковой для моей мамы и для Лары. Дело в том, что в 1941 году Лара приехала к моей бабушке Рахили в Одессу (наверное, чтобы позагорать и покупаться в море), но началась война и Лара застряла в Одессе, которая была спустя несколько месяцев после начала войны оккупирована немцами. В первые же дни оккупации советские подпольщики взорвали какое-то здание в центре Одессы и немцы объявили террор. Были произведены повальные обыски - искали евреев и коммунистов. Мою бабушку Рахиль спрятал в надежном месте ее второй муж, отчим моей мамы. Детей они почему-то оставили на прежней квартире. К детям, оставшимся с домработницей Марфой Иудовной, дворник привел немецких солдат и сказал им: "Вот еврейские дети". Солдаты сказали детям: "Одевайтесь, пойдем", - но моя мама (она была на два года старше Лары) не растерялась и пошла с Ларой на чердак. Солдаты, обыскивавшие квартиру, и, по-видимому, чем-то поживившиеся, не стали разыскивать детей и ушли. Моя мама и Лара, таким образом,  спаслись.
          Лара уже в 1950-е вышла замуж за ученого-физика Илью Григорьевича К., который работал в Обнинске. Лара и Илья иногда приезжали к нам в Москву из Обнинска. Поскольку было тесно (я, папа, мама и бабушка Рахиль жили в небольшой двухкомнатной квартире), нас с Гришей укладывали на одну постель (мне было 8-9 лет, а Грише соответственно 6-7). Помню, что мне доставляло удовольствие одолевать его в борьбе, выигрывать у него в шахматы и т. д. Откуда появились эти плевелы в моей душе, в чем причина духовной проказы, первые признаки которой я ощутил уже в 8-9 лет?

3. Посещение церкви в Харькове

         Мне было почти 9 лет. Стояло лето 1966 года. Я и мои родители путешествовали на машине из Москвы в Краснодар вместе с институтской подругой моей мамы Аллой Б. и ее мужем Ильей Ш. Когда мы проезжали через Харьков, взрослые решили зайти в православный собор. Моя мама была в шортах или в бриджах. Когда она вошла в храм, ее стали выгонять, папа вступился за нее, началась потасовка и ругань. Я не думаю, что это была сознательная демонстрация, но в результате получился практический урок если не атеизма, то антиправославия, что для ребенка - одно и то же. Церковь явила себя в моих глазах как прибежище фанатиков, оскорбляющих достоинство женщины. Мне было тогда трудно понять, что мои родители проявили полнейшее неуважение к чувствам верующих. Много позднее в Италии я был очевидцем того, что женщин в шортах не пускали ни в собор св. Петра в Риме, ни в храм св. Франциска в Ассизи. Жаль, что первое в моем детстве посещение православной церкви закончилось скандалом.

4. Я перехожу в английскую школу

         Первые два класса я учился в общеобразовательной школе. В общеобразовательной школе дети начинают изучать иностранный язык (английский, французский или немецкий) с 5 класса; преподавание иностранных языков поставлено очень плохо: преподавательские кадры неквалифицированные, часов выделяется мало, дисциплина на уроках иностранного языка, как правило, низкая. В результате выпускники общеобразовательных школ иностранного языка не знают, если не изучают его на курсах, в ВУЗе или с частными преподавателями. Поступление в английскую школу (их тогда, в 1960-е годы, было мало: 1-2 на район, т.е. около 50 на всю Москву) с мирской точки зрения было большой удачей. Но были и отрицательные моменты. В обычной школе я не сталкивался с издевательствами. В английской же школе учились дети привилегированных родителей. Именно в семьях советского истеблишмента: дипломатов, партработников, министерских служащих, торговцев - детям давалось ужасное воспитание. Не знаю, из каких конкретно семей были дети, издевавшиеся надо мной лично и над другими (когда я поступил в английскую школу, мне было 9 лет и я отставал в физическом развитии, поэтому я служил естественным объектом издевательств). Особенно невыносимая обстановка создавалась в туалетах. Там обсуждались особенности анатомии половых органов, слышался непрерывный мат, старшие дети курили. Меня лично поражало несоответствие между "целомудренными" пионерскими идеалами и неподцензурной реальностью школьных туалетов. Став чуть старше (лет в 12) я невольно начал осознавать лицемерие пионерской организации, только на словах призывавшей к добру и ничего не предпринимавшей для искоренения цинизма и жестокости детей. Христианство проникает глубоко в детскую душу и действительно способно изменить ее к лучшему: вот почему дьявол делает все, чтобы изгнать христианство из школы.


5. Кружок в Московском Кремле

         В моей детской жизни до осени 1971 года не было иного положительного женского образа, кроме бабушки Александры Григорьевны. Мама не могла заменить мне бабушку. Однажды, когда мама купала меня в ванной (мне было лет 6 или 7), я заявил ей, что люблю папу больше, чем ее (это вызвало слезы мамы и меня заставили извиниться). Учителя-женщины (кроме моей первой учительницы в общеобразовательной школе Надежды Андреевны Якубовой) также не внушали мне уважения. И вот в начале зимы 1970-71 года нам объявили о возможности посещения кружка искусствоведения в Московском Кремле. Этот кружок вела научный сотрудник музеев Московского Кремля, кандидат искусствоведения Аида Сергеевна Кохреидзе, грузинка по национальности. Это было уже второй раз в моей жизни, когда Грузия - страна, посвященная Богородице, - сыграла в моей жизни положительную роль. Первое не связанное со скандалом посещение мною православного храма (помню, что я поставил тогда свечку святителю Николаю Мирликийскому) имело место в Тбилиси в ноябре 1968 года, где я был со своими родителями в гостях у подруги моей мамы врача-психиатра Нателлы Рухадзе.
         Но вернемся к кружку. Помню первое занятие кружка. В полумраке Успенского собора Московского Кремля Аида Сергеевна рассказывала нам об иконе Владимирской Божьей Матери, о том, как эта икона чудесным образом защитила Москву от нашествия Тимура в 1395 году. Каким бальзамом для детского сердца был этот рассказ, подкрепленный авторитетом науки и романтичностью обстановки. Из других занятий кружка я помню рассказ Аиды Сергеевны о том, как она водила по музеям Кремля тогдашнего президента республики Кипр архиепископа Макариоса. Известный мне из газет архиепископ предстал в ее рассказе добрым, умным и внушительным старцем, и я сразу заочно полюбил его. Аида Сергеевна выделяла меня из прочих учеников. Особенно я порадовал ее тем, что подготовил доклад о средневековом  иконописце Феофане Греке (готовясь к докладу, я впервые узнал странно звучавшее и малопонятное слово "исихазм"), а особенно тем, что как-то раз на заседании кружка под сводами Успенского собора прочел стихотворение  поэта Осипа Мандельштама "Успенский собор" (в то время Мандельштам, погибший в концлагере в 1938 году, был под запретом и его стихотворений не печатали; в прочитанном мною стихотворении, которое нашел для меня мой отец, впрочем, не было ничего политического). Мои родители, кстати, один раз встретились с Аидой Сергеевной, но дружбы между ними, на которую я сильно надеялся, почему-то не получилось.

6. Избиение муравьев

        Так получалось, что я часто отдыхал в тех местах, где находились загородные психиатрические больницы (мои родители там подрабатывали летом, а поскольку обязанностей у них там было немного, то они могли также и отдыхать). Случалось, что места, где находились эти больницы, были связаны с именами известных писателей и поэтов. Так, например, в 1966 году я отдыхал один месяц с родителями в деревне Богимово, неподалеку от г. Тарусы. В этой деревне когда-то жил А.П.Чехов. В Богимово мои родители приобрели у одной старушки икону Казанской Богоматери и повесили ее на стену. Летом 1968 года я впервые побывал с родителями в деревне Саматиха (недалеко от станции Кривандино, за Шатурой). Там в здании бывшего санатория Союза писателей находилась психиатрическая больница для хроников. Санаторий был когда-то знаменит тем, что в нем отдыхал известный поэт Осип Мандельштам и был там арестован 2 мая 1938 года. Я, впрочем, не придавал этим фактам большого значения, но теперь, став верующим, думаю, что все это было не случайно. Именно в Саматихе с 1969 по 1972 (естественно, лишь в летние месяцы) я переживал период господства в моем сознании тяжелых и, как я теперь считаю, демонических помыслов, которым я не противился в достаточной мере. Например, я воображал себя рабовладельцем, наказывающим своих рабов за малейшие провинности, а также олицетворял себя с такими отрицательными персонажами, как Жюльен Сорель ("Красное и черное") и др. Из моей души постепенно исчезало все хорошее и чистое. В частности, мое отношение к женщинам становилось жестоким и циничным. Я стал забывать о своей первой любви и перестал плакать (решение перестать плакать я принял в Саматихе в августе 1969 года).
         1972 год был для моих родителей тяжелым в финансовом отношении, и мы провели в Саматихе все лето, не выезжая на курорты (до этого каждый год я бывал либо на юге, либо в Прибалтике). В принципе, жизнь в Саматихе была здоровой: я собирал ягоды и грибы, купался в пруду. Беда состояла лишь в отсутствии друзей и вынужденной праздности в те часы, когда родители были заняты работой в больнице. В основном я занимался тем, что сидел на берегу пруда и читал книги. Как-то раз, сидя на берегу пруда и маясь от безделья, я решил затеять охоту на муравьев. Помню, что когда я с азартом уничтожал палкой ни в чем не повинных насекомых, меня вдруг объял иррациональный страх: мне показалось, что муравьи все понимают и как бы обличают меня перед каким-то грозным существом. Я испугался не на шутку и больше никогда не уничтожал бессмысленно ни насекомых, ни других животных. Сейчас я думаю, что под воздействием предваряющей благодати в моей душе тогда проснулся страх Божий. Впрочем, я не мог еще допустить до сознания мысль о Боге. Иногда я все же стыдился своих плохих поступков и мыслей, вспоминая о бабушке Александре Григорьевне или об Аиде Сергеевне, которую считал эталоном культуры. Впоследствии, когда я познакомился со стихами Мандельштама и полюбил их, я стал время от времени оценивать свои поступки "с точки зрения Мандельштама" (были у меня и другие эталоны: Анна Франк, Женя Н. - предмет моей первой любви и др.). Все это помогало мне еще до обретения веры бороться с цинизмом и жестокостью в себе.

7. "Дневник Анны Франк"

         Весной 1973 года в моей душе произошел определенный переворот. Где-то в марте 1973 года я перечитал "Дневник Анны Франк", повествующий о судьбе еврейской девочки из Амстердама, скрывавшейся от немцев во время Второй мировой войны, но все же обнаруженной ими и погибшей в концлагере. Эта книга, не производившая на меня еще года за два до этого никакого впечатления, вдруг чудесным образом раскрыла передо мной целый мир. Я впервые поставил себя на место другого человека и осознал себя частью страдающего еврейского народа (моя бабушка с материнской стороны - еврейка). Мне впервые стало стыдно за свои садистские наклонности, роднившие меня с палачами Анны Франк. Как-то я нашел слово "садизм" в словаре психиатрических терминов и ужаснулся соответствию тех симптомов, которые были описаны в статье, тому, что я ощущал в своей душе. По прочтении "Дневника Анны Франк" я как будто встал на путь выздоровления (впрочем еще в 1971 году в станице Марьянская меня остро пронзила жалость к описанному в мемуарах эмигрантского певца Вертинского старому беспомощному турку на константинопольском базаре, у которого кто-то рассыпал жареные каштаны).
        Летом 1973 года мы с мамой отдыхали в Гурзуфе. Я был очень озабочен состоянием своей кожи (это типично для большинства подростков). Впервые, пожалуй, я оценил преимущества теплого моря и южного загара. Увидев, что кожа на лице стала лучше, я поверил в себя, поверил, что могу нравиться девушкам (эта вера в себя была подкреплена тем, что там же в Гурзуфе на одной из танцплощадок какая-то девушка, студентка Текстильного института, пригласила меня на танец).
        Я жаждал любви и любил, но та девочка, которая нравилась мне еще с 5 класса, не испытывала ко мне никаких нежных чувств. И тут я совершил ужасную ошибку (за нее меня впоследствии обличил батюшка Савва. Не обращаясь ко мне лично, он, беседуя с паломниками у колодца в Псково-Печерском монастыре, сказал: вот некоторые мужчины увидят хорошую чистую девушку, попользуюся ею и бросят, вот как сорвут цветок, вдохнут аромат его и растопчут). Я не стал искать взаимности той, которую любил, а решил подружиться с той девочкой из моего класса, которой я нравился. Так началось мое падение.
        В общем, скажете вы, типичная история. Вдохновлял меня в то время пример лермонтовского героя Печорина. Как Печорин "сорвал поцелуй" (выражение нашей учительницы литературы Галины Николаевны Слепневой) у княжны Мэри, не любя ее, так и я сорвал поцелуй у этой девочки, когда она, сказав родителям, что идет в школу на новогодний вечер, провела все это время у меня в гостях. В глазах общественного мнения и своей совести я выглядел обольстителем и подлецом.



8. Посещение Киева


        Счастливый случай указал мне выход из тупика, в котором я оказался. Я думаю, что Бог благословил мой порыв к свету и к более чистой жизни, дав мне возможность принять участие в поездке в Киев с тремя своими сверстниками: Олей Б., Женей Р. (они поженились в 1977 году) и предметом моей первой любви. Мы уехали в Киев в ночь на 1 мая. В Киеве я был потрясен красотой города; посещение дома-музея писателя Михаила Булгакова, Андреевского собора и Киево-Печерской Лавры вернуло меня в мир культуры (я был тогда студентом 1 курса физического факультета МГУ и проводил большую часть времени в серых грязных аудиториях). Какой контраст представляла залитая солнечным светом Киево-Печерская Лавра и грязный, мрачный городок Загорск, который я посетил 8 марта 1974 года! Как бы то ни было, в Киеве я ощутил любовь Божию и умилился красоте Божиего творения. Особенно сильное впечатление произвело на меня посещение Владимирского собора 3 мая 1975 года (по Юлианскому календарю это была Страстная Суббота). Глядя на распятие, я, как мне казалось, понял любовь народа к Иисусу и впервые почувствовал, что эта любовь объединяет меня с народом. Я также купил крестик и с того дня стал носить его на шее (что вызвало раздражение моего приятеля Толи Н., учившегося со мной на физфаке МГУ: "Ты что, крещеный, зачем носишь крест?" Так в моем уме впервые возникла идея принять крещение). Во Владимирском соборе нам любезно предложили написать записки о здравии наших родственников. Я хотел написать имя Ирины, но меня смутило, что за молитву надо платить деньги (1 рубль), и я не воспользовался в тот раз возможностью хоть отчасти искупить свою вину. В целом, посещение Киева было большим шагом к моему обращению.

9. Выбор добра

         После возвращения из Киева мои отношения с девочкой, в которую я был влюблен, стали портиться. Я объяснился ей в любви, но так и не дождался ответного объяснения, хотя и не был отвергнут. Снова я оказался в той же ситуации, что и осенью 1973 года: любовь жаждала излиться на кого-либо (не случайно учительница литературы назвала меня как-то в шутку "любвеобильным"). Также меня сожигало желание быть любимым (Иисуса как живого друга я еще не воспринимал). Поэтому, когда в начале июня 1975 года мне позвонила девочка, которой я нравился, с предложением пойти на пляж на Москва-реку у метро "Ленинские горы", я не отказался. Мы как будто помирились и встречались весь июнь. 25 июня, после одной из встреч, я понял, что должен сделать выбор между идеалом Печорина и идеалом борца за правду (таким в моих глазах выглядел писатель Солженицын и другие диссиденты). Помню, что в конце июня 1975 года я перечитал "Один день Ивана Денисовича" и неизбежность выбора между кавторангом Буйновским и старшим лейтенантом Волковым стала для меня предельно ясна. В Волковом я увидел Печорина, а также себя со своими садистскими фантазиями и почувствовал к этому персонажу и к самому себе глубокое отвращение. Больше я никогда не предавался сознательно похотливым помыслам (я приписываю эту благодать заступничеству святого Хосемарии Эскрива де Балагера, основателя католической организации "Оpus Dei", который умер 26 июня 1975 года). Так произошел в моей душе выбор в пользу добра (тогда еще абстрактного, не персонифицированного).

10. Посещение Одессы

         Уже в начале августа 1975 года я записал в своем дневнике: "Хочу креститься, но не спешу, а жду знамения". Точных формулировок я не помню, но выражение "жду знамения" прочно осталось в моей памяти. Знамение не заставило себя долго ждать. 11 августа я отправился с родителями в Одессу. В Одессе мы жили на даче у подруги моей мамы в Черноморке. Как-то в одну из суббот я отправился в город погулять. На площади у железнодорожного вокзала, где была конечная остановка привезшего меня трамвая, возвышалась церковь (тогда не действующая), но недалеко от нее, на Пушкинской улице, был действующий храм. Я зашел туда и попал на всенощную. Вместе со всеми я подошел к елеопомазанию (или, как говорят в народе, к миропомазанию: обряд заключается в том, что священник чертит крест на лбу верующего кисточкой, которую окунает в освященное масло). Я до сих пор помню испытанное мною чувство радости после той всенощной. Пожелав повторить это приятное ощущение, я через несколько дней снова отпросился у родителей погулять по Одессе и направился в ту же церковь. Однако был будний день, и храм на Пушкинской улице оказался закрыт. С большим трудом мне удалось разыскать кафедральный собор на улице Советскoй Армии (ныне Преображенская улица). Я пришел туда уже к концу службы; елеопомазания не было и никакой радости я не испытал. Грустный и разочарованный, я побрел к вокзальной площади и сел в трамвай. В дороге я все размышлял о том, почему меня гложет тоска, и, наконец, пришел к выводу, что причина моей "депрессии" во лжи, которой сопровождались мои отношения с девочкой, которой я нравился, поскольку их приходилось скрывать от моих и ее родителей. Я дал себе обещание более не лгать, и мне как будто стало легче. Когда я вышел из трамвая, было уже темно: я вперил свой взор в звездное небо и ощутил таинственность устройства мироздания, впервые осознав слабость человеческого разума, который не может проникнуть в бесконечно отдаленные от нас миры. Я задумался о возможности сверхъестественного, и это было начало веры.
         Спустя несколько дней после этого памятного события, которое я считаю началом своей сознательной религиозности, я посетил монастырь на 16 станции Большого Фонтана. Был Успенский пост, и на всенощной (когда я зашел в монастырь, было около 6 вечера), по-видимому, читали акафист Успению Пресвятой Богородицы. Помню лишь яркий сноп света из открытого алтаря, дорогой оклад иконы и голубизну священнических облачений. Помню также, что я несколько раз перекрестился и один раз, кажется, поцеловал икону вместе со всеми: мне было неловко и я был весь красный от стыда. По выходе из монастыря я разговорился с двумя паломницами из Тамбова: матерью и дочерью (имена не помню, фамилия их - Виноградовы, и они утверждали, что в Тамбове их все знают). Краткое общение с ними произвело на меня неизгладимое впечатление. Это были люди как будто из другого мира (из мира святой мученицы Татьяны и римских катакомб?). Особенно потрясла меня дочь, девушка лет пятнадцати, совершенно не похожая на московских девушек. Я был потрясен и красотой службы, и красотой южной природы, и красотой верующих. Потом я встречал среди "христиан" отвратительных людей, но то первое впечатление, надеюсь, никогда не изгладится в моей душе.
          Во время того же пребывания в Одессе родители взяли меня с собой в гости к дочери бабушкиной подруги. Там я познакомился с Ирой Б., студенткой лет девятнадцати, недавно вышедшей замуж за выпускника мехмата МГУ. Ира явно проявила ко мне интерес, хотя в момент первой встречи с ней я этого не осознал. Оставшиеся дни моего пребывания в Одессе были омрачены искушением. Один раз, не в силах более терпеть помысел, побуждавший меня продолжить знакомство с Ирой, я напросился к ней в гости, где познакомился с ее мужем. Общение с мужем Иры немного остудило мой пыл. Главное, что я впервые понял несовместимость между нарождающейся в моей душе верой и похотливыми мыслями о чужой жене, которым я уже стыдился предаваться с прежней откровенностью. С Ирой за время моего тогдашнего пребывания в Одессе я виделся т.о. всего 2 раза, и еще один раз много позднее, когда она приезжала зачем-то в Москву и нанесла визит моим родителям (тогда я был уже убежденным верующим).

11. Искушения против веры

          Особенно хорошо мне запомнилось возвращение из Одессы в Москву 30 августа 1975 года. Я читал в поезде "Одесса-Москва" книгу русского религиозного философа Владимира Соловьева "Духовные основы жизни". Впервые я поймал себя на мысли о том, что я солидаризируюсь с автором в его вере в необходимость и полезность молитвы. Помню, что меня испугало это; в душе мелькнуло: "Я схожу с ума". И действительно, как трудно семнадцатилетнему юноше идти против авторитета родителей, школьных учителей, университетских преподавателей, товарищей по группе и т.д. и т.п. Разве человек не "общественное животное", как учил еще Аристотель? Невольно задумаешься: "Кто сумасшедший?" (Таково название книги известного диссидента, ученого-биолога Жореса Медведева, которого власти в СССР признали невменяемым). Обычно в этой связи приводят шутку из армейской жизни: "Вся рота не в ногу, один рядовой Петров - в ногу". Сомнение, пришедшее тогда в поезде, скользнуло и скрылось, затаилось в душе. Я продолжал верить в Бога еще около месяца, но не помню себя молящимся в то время. В православную церковь (расположенную на территории Новодевичьего монастыря) я зашел в сентябре 1975 года только один раз, да и то для того, чтобы спросить у священника, почему православное духовенство не защищало евреев от погромов во времена царизма. Пожилой священник спокойно накрыл своей ладонью мою руку, как бы успокаивая меня, и сказал, что многие священники в Киеве во время погромов прятали у себя евреев. На меня отрезвляюще подействовало и прикосновение руки священника, и его тихий, мягкий голос. Но веру я тогда все же не сохранил. Меня подкосил "карамазовский" вопрос: "Почему Бог попускает зло?"
         Потеря веры не была для меня закрытием вопроса, ибо я был честен в своих поисках истины. Мне, однако, хотелось поскорее закрыть вопрос и перейти к чему-нибудь другому, иными словами, мне хотелось найти ясное и убедительное доказательство того, что Бога нет. Серьезность моих исканий доказывает следующий эпизод. Как-то после лекции я подошел к преподавателю общей физики Владимиру Карловичу Петерсону и завел с ним беседу о смысле жизни. Из этой беседы, которую Владимир Карлович вел (надо отдать ему должное) в чрезвычайно искренней манере, я понял, что моих преподавателей не волнуют метафизические вопросы. Это породило во мне недоверие к ним: как можно узнать ответ, если не прикладывать систематических интеллектуальных усилий для того, чтобы найти его. Несколько больше интереса к своим духовным исканиям я встретил в кружке атеизма, который возглавляла Зульфия Абдулхаковна Тажуризина, преподаватель кафедры атеизма философского факультета МГУ. В кружке сотрудничала также историк Свенцицкая, специалист по раннему христианству. Кружок был хорош тем, что его члены имели право пользоваться библиотекой кабинета атеизма, где можно было познакомиться с "Житиями святых", трудами Константина Леонтьева,  дореволюционными православными религиозными журналами и даже Талмудом (в русском переводе).
         В поисках ответа на вопрос о смысле жизни я обращался и к знакомым моих родителей, в частности, к выпускнику физфака МГУ, философу-любителю Владимиру Ростиславовичу Рокитянскому (в октябре 1975 года, когда мы с ним познакомились, ему было 34 года). Как раз в то время Владимир Ростиславович опубликовал в журнале "Вопросы философии" небольшую заметку о Зигмунде Фрейде, из которой я узнал, что Зигмунд Фрейд считал сумасшедшими всех тех, кто задает вопросы о смысле жизни. Круг замкнулся!
         Я догадывался о том, что Владимир Ростиславович - верующий, но о вере мы говорили мало, ибо основной темой наших разговоров была политика. Владимир Ростиславович в свое время диссиденствовал, дружил с правозащитником Павлом Литвиновым. Влияние Владимира Ростиславовича, у которого я стал бывать регулярно, было решающим в плане моего решения принять крещение в Православной Церкви.

12. Принятие крещения

        В кружке атеизма я познакомился со студентом физфака  МГУ Костей Г., учившимся со мной на одном курсе, и мы решили совершить "этнографическую исследовательскую поездку" в Псково-Печерский монастырь. Выехали мы из Москвы 30 июня 1976 года, 1 июля утром уже были в Пскове, а 2 июля утром отправились на автобусе в г. Печоры.
        Выйдя из автобуса, мы сразу направились в монастырь. Шла служба. Мы ощущали себя чужими. Внезапно к нам подошла старушка и спросила нас, крещены ли мы. Когда мы дали отрицательный ответ, она предложила нам покреститься и изъявила желание быть нашей крестной матерью. Мы немедленно согласились. Я не знаю мотивов согласия Кости Г., но сам для себя я решил, что если я отвечу отказом, то более никогда не смогу стать "своим" в среде верующих (а стать "своим" мне очень хотелось, ведь я ехал в монастырь, чтобы встретиться и пообщаться с теми старцами, о которых писали Толстой, Достоевский и Леонтьев). Желание мое сбылось. Бабушка Елена (так звали старушку) вывела нас из монастыря и отвела к местному приходскому священнику г. Печоры, служившему в церкви Свв. 40 мучеников Севастийских (если я не ошибаюсь, эта церковь была тогда юрисдикционно подчинена Эстонской православной церкви, которую возглавлял митрополит Алексий, позднее ставший Патриархом Московским и Всея Руси). Нас покрестили без всяких записей и, кажется, не требуя даже документов. Деньги за крещение - 25 рублей за двоих - внесла бабушка Елена. После крещения мы вернулись в монастырь и нам поручили работать в парниках под началом пожилого монаха о. Александра (как мне показалось - украинца). Вечером 2 июля мы уехали обратно в Псков. В монастырь мы приехали снова в понедельник утром (5 июля) с намерением прожить в Печорах несколько дней. Кажется, в тот же день вечером я сделал первую исповедь, во время которой плакал. Помню, что священник спросил меня, не отрекался ли я от Бога. Я каялся в том, что играл в карты, сквернословил, курил. Мы с Костей решили не курить и выбросили сигареты в сортир. 6 июля я первый раз в жизни причастился. 7 июля, в день отъезда, мы встретили чтимого в монастыре старца о. Иоанна Крестьянкина, который подарил нам бумажные иконки, крестики и краткий катехизис, отпечатанный на фотобумаге. В тот же день мы уехали в Псков, а оттуда в Москву. Я испытывал мир и радость от сознания того, что вошел в новую, прекрасную и святую жизнь.

13. Via illuminativa

         Первый период духовного роста, по свидетельству мистиков, сопровождается духовной радостью и обильными благодатными дарами. Бог как бы носит душу на руках, подобно тому как добрый пастырь несет на плечах заблудшую овцу. Этот период называется via purgativa (путь очищения). Потоки преизбыточествующей благодати как бы смывают с души скверну греха. Но затем овца должна научиться ходить самостоятельно, а это поначалу субъективно переживается как боль (сильный свет также режет глаза, привыкшие к темноте). Однако эта полезная боль, подобная той, которую ощущают спортсмены после тренировок, необходима душе. Этот второй этап ее роста называется via illuminativa (путь просвещения). По мере того как овца все больше практикует навыки самостоятельной ходьбы, боль ослабевает и постепенно возвращается то состояние радости, которое душа испытывала в начале своего духовного пути. Эта третья и последняя стадия духовного роста называется via unitiva (путь единения). После этой необходимой преамбулы перейду теперь к рассказу о том, как начался для меня второй, очень важный, хотя и болезненный этап моей жизни.
         По возвращении в Москву из Печор я испытывал ощущение мира и любви ко всем людям (помню особенно ярко любовь к моей бабушке Рахили). Однако в чистой душе стали ясно видны первые грязные полосы. Так, читая "Историю" Ключевского, я наткнулся на эпизод, где описывалось, как кочевники-авары жестоко обращались с пленными славянами, в частности, запрягали женщин-славянок вместо лошадей в свои повозки. Описание этих жестокостей чуть было не пробудило во мне прежних  фантазий, но на этот раз в моей душе было что-то, что мешало мне всецело отдать этим фантазиям свое воображение. В душе началась борьба, которая субъективно переживалась очень мучительно. Это мучительное состояние "борьбы с помыслами" отныне сделалось для меня привычным. Помыслы возникали в разных обстоятельствах и под разными предлогами, но сценарий, по которому разворачивалось "искушение" был все тот же, прекрасно описанный корифеями духовной жизни Востока и Запада. Однако дело не ограничилось борьбой с помыслами. Вторым болезненным элементом моей духовной жизни были "падения", т.е. уступки плотским вожделениям (не обязательно сексуального характера). Первый такой случай произошел в Прибалтике, где я отдыхал с родителями во второй половине июля 1976 года. Я напоминаю, что в день встречи с о. Иоанном Крестьянкиным мы с Костей Г. выбросили сигареты в сортир. Однако не прошло и трех недель, как у меня пробудилась сильнейшая тяга к курению. В конце июля я не выдержал и закурил. Это "падение" субъективно переживалось мною очень болезненно. Мне казалось, что благодать меня оставила. Второй тип искушений был связан со страхом перед людским мнением, в частности, перед мнением родителей. Я, естественно, скрыл от них факт моего крещения, а потому не имел возможности открыто посещать церковь и нормально готовиться к причастию. Всю осень 1976 года я причащался, нарушая евхаристический пост, принятый в Православной Церкви. Это обстоятельство также меня тревожило, т.к. мне казалось, что из-за нарушения церковных канонов я лишаюсь благодати. Третий тип искушений был связан с общением с прежними моими друзьями и подругами, не знавшими и не желавшими знать о произошедшей во мне перемене. Однако самым страшным врагом моей духовной жизни был стереотип поведения с девушками, выработавшийся в течение трех лет "светской" жизни. Мне казалось, что если я нравлюсь девушке, то мой долг ухаживать за ней. Я в то время ходил на исповедь к о. Константину, священнику московского храма Ильи Пророка в Черкизово, которого я избрал в качестве своего духовного наставника, но боялся открыть ему все свои помыслы. Были также интеллектуальные искушения, с которыми я поначалу справлялся легче, чем с плотскими. Так, ко мне вернулась мысль, что Бог неправ, попуская существовать злу. Однако на этот раз я не спасовал перед этим помыслом, но ответил сам себе следующим образом: "Если я действительно жалею тех, кто становится жертвой зла, то я должен сделать все возможное, чтобы реально утешить их, облегчить их страдания. Для этого я должен иметь ум, любовь и силы. Но только Бог может сделать меня добрым, сильным и мудрым. Значит, не Бога я должен винить в существовании зла, а самого себя; Бога же рассматривать как своего Союзника в борьбе со злом".  Эту мысль я вынашивал в течение сентября-октября 1976 года.
          Что касается моих отношений с о. Константином, то они с самого начала стали складываться не вполне удачно. О. Константин не походил на монахов Псково-Печерского монастыря. Он как будто боялся меня, очевидно, принимая меня за провокатора. Тогда я еще не понимал, насколько прочно засел страх в людях, переживших сталинский террор (дед .о. Константина, священник, погиб в Соловецком концлагере). В итоге о. Константин так и не сумел научить меня правильно исповедоваться. В итоге мой духовный рост замедлился; я не только не избавился до конца от старых пороков, но и стал прибретать новые. 

14. У баптистов

          Мои связи с баптистами начались еще в 1975 году, когда я на занятиях кружка атеизма узнал, где находится их молитвенный дом. Где-то зимой 1975-76 года я один раз посетил их собрание, но особого впечатления оно на меня не произвело. Я боялся провокаторов, т.к. понимал, что по их доносу меня могут исключить из университета. В июне 1976 года, за несколько дней до поездки в Печоры, я зашел к баптистам на Малый Вузовский переулок с моей школьной подругой Наташей Р. У нас состоялась беседа с одним из пожилых прихожан, который был ответственным за встречи с гостями. Во время беседы я приводил какие-то доводы против христианства (кажется, вспоминал жестокость называвших себя христианами немецких солдат в годы Второй мировой войны). В декабре 1976 года, т.е. спустя полгода после этого разговора, мне вдруг стало стыдно, и я решил сходить на Малый Вузовский переулок, разыскать этого человека и извиниться перед ним. Я без труда и не откладывая осуществил свое намерение. К моему разочарованию, мой собеседник-баптист не выразил особого энтузиазма по поводу того, что я обрел веру и принял крещение в Православной Церкви. Однако я воспользовался возобновлением знакомства и стал захаживать на вечерние собрания баптистов, которые происходили по четвергам.
          Во время одного из моих посещений Малого Вузовского переулка я познакомился со студентом 4 курса химического факультета МГУ Колей Б. Он спросил меня, состою ли я в ВЛКСМ. До этого я не задумывался о противоречии между членством в комсомоле и принадлежностью к Православной Церкви (естественно, что ни монахами в Печорах, ни о. Константином вопрос этот не поднимался). Но у баптистов все было строже. Всякий, желающий принять "водное крещение" и стать членом баптистской общины, должен был порвать с комсомолом или коммунистической партией. Для Коли мое членство в ВЛКСМ было доказательством оскудения христианского духа в Православной Церкви. Мне нечего было возразить, ибо с формальной точки зрения Коля был прав. Однако выход из комсомола означал автоматическое исключение из университета. Тогда я еще не был готов к такой жертве. С другой стороны, я не мог не признать, что первые христиане были более бескомпромиссны в своем отношении к языческому римскому обществу, нежели я, и потому не мог не ощущать, что по духу баптисты ближе к первым христианам. Но меня настораживало то, что баптисты требовали повторного крещения (православного крещения они не признавали). Культ святых и икон был им чужд. О святом Александре Невском Коля Б. сказал: "Те, кто с ним вместе убивал, те и сделали его святым". В эстетическом отношении молитвенные собрания баптистов проигрывали в сравнении с православным богослужением. Где-то в марте 1977 года я перестал появляться у них.

15. Отец Таврион

          В мае или в начале июня 1977 года я узнал от моих православных друзей в Малаховке (с которыми я познакомился в 1976 году в Печорах), а также от Володи Рокитянского, что в Риге служит необычный священник по имени Таврион, обладающий даром "прозорливости" (т.е. видит людей насквозь и предсказывает будущее). Мне стало любопытно посмотреть на этого священника, и я так спланировал свой летний отдых, чтобы начать его с поездки в Ригу, где жила мамина школьная подруга Елена Израилевна Берзина (по мужу Гомберг) и где я уже отдыхал несколько дней в июле и ноябре 1976 года, а также в марте 1977 года. Благополучно сдав сессию, я 26 июня уже был в Риге. Почти сразу я отправился в православный храм, находящийся неподалеку от вокзала, возле рынка (кажется, храм Рождества Христова). На мои расспросы об отце Таврионе женщина, продававшая свечи, сообщила мне, что о. Таврион служит не в Риге, а где-то возле Елгавы, что она едет к нему и может взять меня с собой. Сначала я отказался ехать, т.к. мне показалось, что это далеко и утомительно. Я распрощался с женщиной, вышел из храма и пошел по направлению к вокзалу. Вдруг меня остановила внезапно возникшая в моем сознании мысль, что о. Таврион может умереть и у меня не будет другого шанса увидеть его. Я бегом вернулся в храм, застал, к счастью, ту женщину и договорился ехать с ней к о. Тавриону. 27 июня 1977 года я уже был в Спасо-Преображенской пустыни под Елгавой.
        В "Пустыньке" (так верующие называли Спасо-Преображенскую пустынь) совершались две службы каждый день. В 5 часов утра служилась литургия, а в 5 часов вечера - всенощная (как правило, с акафистом). Помню, что мужчины стояли по правую сторону, а женщины - по левую. Народу было немного (менее  200 человек), в основном, паломники. На клиросе пели монахини - насельницы Спасо-Преображенской пустыни. Отношения о.Тавриона с монахинями были напряженными. О. Таврион (фамилия его была Батозский) был родом с Украины. Он стал монахом еще до революции. При советской власти неоднократно подвергался репрессиям. Какое-то время (до 1940 года и затем в 1956-1957) служил в Перми (в том же 1977 году мне довелось беседовать с женщиной из Перми, которая его помнила). С 1940 по 1948 находился в лагере, потом - до 1956 - в ссылке в Казахстане. После своего освобождения служил в Перми, а затем был некоторое время настоятелем Глинской пустыни, в которой начал свой монашеский искус еще до революции. Естественно, что КГБ этого не потерпел, и с должности настоятеля о. Таврион был снят, якобы за "католичество" (хотя в чем это "католичество" конкретно проявлялось, так и осталось неизвестным). В начале 1960-х годов Глинскую пустынь вообще закрыли. После скитаний по разным приходам и монастырям о. Таврион обосновался в Спасо-Преображенской пустыни, где был духовником насельниц с 1969 года. Я застал о. Тавриона за год до его смерти. Он был еще бодр, несколько раз во время службы произносил проповеди (особенно меня поразили проповеди во время всенощной - такого я нигде не видел ни до ни после посещения Пустыньки). У о. Тавриона я впервые осознал, что такое причастие, а также возобновил свое обещание Богу не курить и выбросил сигареты. Я также начал ежедневно молиться о здравии близких и знакомых и читать Библию (Ветхий Завет, ибо Новый Завет я читал и раньше). Но самое главное, я увидел живого исповедника, к тому же доступного для непосредственного общения. Я общался с о. Таврионом два раза. Один раз - во время исповеди, когда он задал мне два вопроса: "Веруешь ли в Бога?" (я ответил: "Верую"), "Сознаешь, что мы грешны?" (я ответил: "Сознаю"). После этого о. Таврион прочел разрешительную молитву (времени на подробную исповедь у него не было, так как причастников было в тот день около 150 человек). Второй раз мне удалось побеседовать с о. Таврионом в день отъезда (30 июня?), когда я зашел к нему в домик для благословения на обратный путь. Я поделился с о. Таврионом своими трудностями ("Родители не верят в Бога"). -  "А ты верь! Как хорошо, когда у молодого человека есть идея!" - с воодушевлением произнес о. Таврион. Я спросил, продолжать ли мне учиться в университете или же бросить учебу (физика мне не нравилась). В ответ услышал: "Учись, учись!"
         В Пустыньке я также познакомился с тремя паломницами. Одну из них звали Нина (она позднее вышла замуж за диссидента Георгия Федотова, упомянутого в статье в "Литературной газете" - "Свобода религии и клеветники" - от 13 апреля  1977 года, и жила с мужем в г. Печоры). Тогда она была духовной дочерью о. Дмитрия Дудко и лично знала Александра Огородникова, возглавлявшего гонимый властями религиозно-философский семинар (в 1978 году Александр Огородников был арестован и освободился лишь в 1987 году). Нина дала мне свой телефон, но по приезде в Москву я не стал ей звонить, так как опасался, что за связь с диссидентами меня могут исключить из университета.
         К о. Тавриону я приезжал еще три раза: в конце января 1978 года, в конце марта 1978 года и в середине июня 1978 года. Ни в один из этих приездов я не смог лично пообщаться с о. Таврионом, а в последний, июньский, приезд даже не видел его, т.к. он был уже тяжело болен. Каждый из этих трех последующих визитов в Пустыньку сыграл положительную роль в моем духовном развитии.

16. Неудачная помолвка

          Недолго продолжался период духовного подъема и рвения, начавшийся после посещения о. Тавриона в июне 1977 года. Я, правда, успел сделать две откровенных исповеди. Первую в своей жизни откровенную исповедь я сделал в Пюхтицком монастыре, у духовника монахинь о. Бориса. В Пюхтицкий монастырь я прибыл вечером  1 июля 1977 года (там я должен был дожидаться приезда Нины и ее подруги. По прибытии в Пюхтицы я встретился с настоятельницей, монахиней Варварой (я передал ей привет от Галины Александровны П., с которой также познакомился у о. Тавриона). Мать Варвара, еще не старая женщина, приняла меня очень любезно и направила меня на ночлег в дом, где жили паломники. В ту ночь я испытал плотские помыслы. Наутро я пошел в храм и на исповеди откровенно рассказал об этих помыслах о. Борису. К моему удивлению, тот никаким особенным образом не отреагировал, но лишь сказал, что это "нормальные трудности дерева, которое растет ввысь", и дозволил причащаться. После причастия я искупался в целебном источнике, познакомился с неким Леонидом - молодым человеком из Ленинграда - и уехал, не дожидаясь Нину и ее подругу, в Ленинград, а оттуда - в Пермь.
         Вторую откровенную исповедь я сделал в Краснодаре в начале августа 1977 года. Я рассказал священнику о мимолетном плотском помысле, посетившем меня незадолго до этого на анапском пляже (я отдыхал в Анапе в конце июля - начале августа вместе с моим отцом). На этот раз реакция была иной, чем в Пюхтицах: молодой и, по-видимому, неопытный батюшка не на шутку испугался. Это было неплохим уроком для меня, так как я увидел всю тяжесть своего духовного состояния.
          В общем, события развивались нормально до начала сентября 1977 года. 7 сентября из отпуска вернулась мама. Увидев, что я от своих религиозных убеждений не отказываюсь, а 11 сентября (было воскресенье) отправился в церковь рано утром и натощак, чтобы причаститься, устроила мне ужасную сцену. Это настолько болезненно подействовало на меня, что я потерял способность здраво рассуждать и, пребывая в неуравновешенном состоянии, в тот же день назначил свидание предмету моей первой любви и сгоряча сделал ей предложение стать моей женой. Предложение было благосклонно принято. Я рассказал об этом моим родителям, и они немного успокоились, надеясь. что брак с красивой, неверующей девушкой, к тому же еврейкой (по отцу), заставит меня забыть о христианстве. Насколько они были в этом правы, выяснилось уже во время следующего свидания, имевшего место в субботу 17 сентября. Во-первых, из-за этого свидания я не был у всенощной, а на следующий день не пошел в церковь, а во-вторых, девушка выразила недовольство, что я не курю с ней за компанию. Я пролепетал, что дал обет "Мадонне" (почему-то я именно так выразился), но ради нее я нарушу его.  Это был грех, всю тяжесть которого я тогда не понял и в котором раскаялся лишь много лет спустя. Дальше все покатилось по наклонной плоскости. Единственное, что оправдывало меня в собственных глазах, это планировавшаяся нами поездка в Ригу на ноябрьские праздники: я хотел познакомить Женю с о. Таврионом и испросить его благословения на брак. Случилось, однако, так, что за два дня до предполагавшегося отъезда (отъезд планировался на 4 ноября), во вторник 2 ноября, поздно вечером, девушка позвонила мне и сообщила, что в Ригу она не едет. Помолвка расстроилась.
         В конце января 1978 года, на праздник свв. Афанасия и Кирилла Александрийских, я опять был в Пустыньке у о. Тавриона. Я был с приятелем, Андреем С., студентом 4 курса физфака МГУ (мы учились в одной группе), а потому не решился идти к исповеди и причастию. Однако из проповеди о. Тавриона я извлек для себя практическое руководство. О. Таврион говорил о том, что христиане нынче берут в жены женщин, уже побывавших в браке, и это плохо. Гораздо лучше, по его словам, брать в жены искренно верующих девушек-христианок. Я решил, что эти слова, хотя и не были адресованы мне лично, ответили на мучивший меня вопрос: «Как быть с Женей? Попытаться ли возобновить с ней отношения?». Кроме того, пребывание в Пустыньке с Андреем С., который был неверующим, показало мне, как тяжело жить с человеком, который не разделяет твоих убеждений. Перспектива семейной жизни с неверующей женщиной меня ужаснула, и я сам себе ответил на вышеприведенный вопрос.
          Еще раз я посетил Пустыньку 27 марта 1978 года. На этот раз я был один. Дожидаясь начала всенощной, я разговорился с мужчиной из Ленинграда, евреем (на вид ему было лет 30-35). Его звали Марк Мордухович Э. У этого человека оказалась интересная судьба. Его отец, Мордух Менделевич Э., был военным и притом убежденным атеистом. Марк, будучи еще студентом одного из технических вузов Ленинграда, принял крещение в Православной Церкви. Это было, скорее всего, в 1971 году. Познакомившись с ленинградскими католиками, Марк начал исповедоваться и причащаться в единственном в то время в Ленинграде католическом храме. В беседе со мной Марк поделился своим "наблюдением" (которое я тогда по неопытности принял за чистую монету), что католическая месса сильнее действует на бесов, чем православная литургия. Пока мы сидели на ступеньках трапезной, вышел из своего домика о. Таврион. Мы оба подошли к нему под благословение. О. Таврион спросил нас, откуда мы. Узнав, что один из нас из Москвы, а другой из Ленинграда, старец почему-то обрадовался и, как мне показалось, ласково на нас посмотрел. На вопрос, будет ли он на следующий день принимать паломников, он ответил уклончиво, ибо уже был болен. Шел Великий пост и причаститься можно было лишь в субботу и воскресенье, а так как тогда был понедельник, то мы с Марком, отстояв всенощную, уехали в Ригу. Я отправился к своей подруге Лене П., а Марк заночевал на вокзале. Марк пробыл в Риге еще один день, и вечером 28 марта уехал в Ленинград. Под влиянием бесед с Марком у меня впервые возникла мысль о переходе в католичество. Я в то время никак не мог причаститься в православной церкви: мне нужно было подробно исповедоваться, а в большинстве храмов была лишь т.н. "общая исповедь". Из рассказов Марка я сделал вывод, что католическая церковь более либеральная, чем православная (допускает спасение некрещеных и их поминовение на литургии), а вместе с тем и более эффективная (изгоняет бесов). Когда мы с Марком и Леной садились в такси на улице Таллинас, перед моим мысленным взором промелькнули Варшава и Амстердам (рассказы об этих городах я слышал от моиз родителей), я вспомнил о моей некрещеной маме, за которую не мог молиться в Православной Церкви, и подумал, что, перейдя в католичество, я смогу помолиться за нее и спасти ее. Но все же я тогда не решился на этот шаг. Причастился я во время моего третьего визита в Пустыньку 19 июня 1978 года, так и не сделав подробной исповеди. В этот свой последний приезд я уже не увидел о. Тавриона (он был тяжело болен и не вставал с постели).

17. Схиигумен Савва

          7 августа 1978 года я решил поехать в Печоры, где надеялся встретить Марию Дмитриевну, глубоко верующую православную христианку, с которой я познакомился в Печорах в 1976 году. У меня не было денег на обратную дорогу. но я решил положиться на волю провидения. Целью моей поездки было испросить духовного совета у кого-нибудь из старцев, например у схиигумена Саввы, о доброте и прозорливости которого я много слышал от Марии Дмитриевны. Все получилось как нельзя лучше. Денег мне хватило на билет в Печоры в общем вагоне поезда Москва-Таллин. В дороге меня любезно подкармливали соседи по вагону. Рано утром 8 августа я был уже в монастыре (от железнодорожной станции до монастыря около 4 км). Во время литургии я принес обет перед иконой Богоматери не пить крепких напитков, не курить, не прикасаться к девушкам (кроме той единственной, с которой я пожелаю вступить в христианский брак). После литургии я встретился с Марией Дмитриевной, и она познакомила меня с о. Саввой. Батюшка Савва при встрече внимательно посмотрел на меня, спросил имя (узнав, что я отмечаю день ангела 11 сентября - в праздник Усекновения главы св. Иоанна Предтечи - он вспомнил и о мне тогда неизвестных праздниках первого, второго и третьего обретения главы св. Иоанна Предтечи) и сказал, что берет меня в свои духовные чада. После этого я встречался с о. Саввой еще несколько раз и получал от него различные наставления. Помню, что о. Савва не рекомендовал мне жениться. Мысль о том, что у меня есть духовный руководитель и друг, давала ощущение душевного мира и наполняла жизнь смыслом. 13 августа, получив от батюшки Саввы денег на обратную дорогу, я отправился домой в Москву, получив повеление к празднику Успения Божией Матери (28 августа) снова прибыть в Печоры. Я не посмел ослушаться старца и, проведя неделю дома, 21 августа уже был в Ленинграде, откуда ночью поездом Ленинград-Рига прибыл на станцию Печоры. Опять денег у меня было в обрез. О. Савва вначале не узнал меня, что привело меня в смущение, но затем, узнав, был ласков со мной, дал еще денег, подарил несколько своих книг, давал читать свои стихи. Я все время размышлял о совете о. Саввы не жениться, и мне поначалу было трудно дать внутреннее согласие на одинокую жизнь. 29 августа, когда я, попрощавшись с о. Саввой, поехал в Псков, чтобы оттуда отправиться в Ленинград (у меня был обратный билет на 30 августа на поезд Ленинград-Москва), я посетил православный храм в городе Пскове, где шла всенощная. Помню, что во время этой всенощной меня охватило какое-то необычное чувство радости и надежды на спасение; при этом в моем сознании укоренилась мысль, что для спасения мне не обязательно претерпевать мученичество, но главное - регулярно ходить в храм, жить в мире с родителями и заниматься своей профессиональной деятельностью (физикой). В тот момент я ясно осознал, как много препятствий к спасению может корениться в неудачной женитьбе и насколько проще спастись одному, нежели в браке, тем более заключенном против воли духовного отца. Я также охватил внутренним взором весь православный мир: Константинополь, Афон, Иерусалим, русские города и деревни, русских эмигрантов во Франции и других странах - и понял, что можно чувствовать себя дома в любом православном храме, в каком бы городе или стране он ни находился. С этими радостными мыслями и чувствами я, по окончании службы, вышел из храма. До отправления автобуса Печоры-Ленинград оставалось еще много времени, и я решил позвонить своему другу-католику Марку Э., так как надеялся на следующий день навестить его в Ленинграде. Когда я звонил ему, я желал, чтобы мое радостное состояние, мой душевный мир передался ему и всем людям. Марк оказался дома, и мы договорились увидеться 30 августа утром в Ленинграде.
           Прибыв ночным автобусным рейсом в Ленинград, я первым делом отправился в Александро-Невскую лавру. Утреннее богослужение навело на меня какую-то тоску; не было и следа того радостного чувства, которое я испытал накануне вечером в Пскове. Выйдя из храма, я направился к станции метро "Площадь Александра Невского" и оттуда позвонил Марку из телефона-автомата. Марк был дома, объяснил, как к нему ехать, и вскоре я был у него. Дома у Марка я увидел фотокопию фрагмента католической иконы Милосердного Иисуса (точнее, картины, нарисованной в Польше согласно описанию видения блаженной Фаустины Ковальской, бывшего ей в 1931 году; оригинал ныне находится в Кракове), а также фотографии двух католических святых: папы Пия Х и Терезы из Лизье. Я ощутил благодать, исходящую от этих изображений (особенно поразили меня глаза Иисуса Христа - кто когда-либо видел икону Милосердного Иисуса, тот меня поймет). В беседе Марк объяснил мне, как католики понимают слова из евангелия от Матфея: "Ты еси Петр..."(Мф. 16,18). Я раньше никогда не задумывался об этом. Идея, что где-то есть церковь, которую не одолеют врата ада, не зависящая от КГБ, поразила меня. Передо мной открылся еще один мир, о существовании которого я не подозревал. Сознание совершившегося открытия вернуло моей душе прежнюю радость.


Рецензии
Здравствуйте, Иван! Знаете, Вы один из немногих авторов "прозыру", которого я прочитал почти целиком, - а что не прочитал, то еще прочитаю. Большое Вам спасибо - за тот путь, который Вы прошли - и за то, что Вы делитесь этим с нами. Ваше "Движение к цели", написанное, я подозреваю, безыскусно, просто по существу, как какое-нибудь средневековое "Хождение..." очень впечатляет, - наверное, потому что есть цель и она очень высока. Все в "Движении ..." невольно соразмеряется с ней, и все мы кажемся мяукающими слепыми котятами, - и еще нам учиться и учиться - видеть и говорить (думать, чувствовать, понимать, верить, любить - этому нет ни конца, ни края). Спасибо.

Сергей Черняев   20.04.2012 02:43     Заявить о нарушении
Спасибо за отзыв! Мне "Движение к цели" далось нелегко, многие меня не поняли. Тем более радостно встретить понимание. Спасибо Вам.

Иван Лупандин   20.04.2012 09:24   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.