Однажды преступив черту. Таёжные житейские заботы

Глава десятая           Таёжные житейские заботы



     Между тем, катилось к закату коротенькое северное лето, и к тайге, подёрнутой охристо-жёлтой позолотой, настойчиво подкрадывалась сырая, холодная осень. Осенние утренники уже крепко сковывали морозцем землю. Осины тихо сыпали своими кроваво-багряными листьями. С корявых лиственниц медленно падали, долго паря в воздухе, невесомые соломенно-жёлтые хвоинки. Под лучами ещё жаркого полуденного солнца ярко рдели на стройных, гибких стволах гроздья рябины.   
     Сентябрь — время сбора кедрового ореха. Уродился он нынче рясным, что бывает раз в четыре года. А уродился кедровый орех — кормилец обитателей здешних мест — и тайга наполнялась жизнью. Непоседливые кедровки радостно оповещали об этом непристанными восторженными криками.   
     В ясные сентябрьские деньки Антип с Дарьей удалялись от зимовья версты за две к кедровому перевалу, в густой орешник, где один к одному, как на подбор, стояли стройные кедры. Стволы их были толсты, с буровато-серой ребристой корой, никогда не знавшей ударов колота. Из гущины их мягкой зелёной хвои в изобилии выпирали рыжие смоляные шишки.  Со всех сторон раздавалось покрикивание потревоженных кедровок, кормящихся здесь ядреным орехом.   
С утренней зари до заката эти пёстрые большеголовые, на вид неуклюжие, но проворные, хлопотливые птицы растаскивают орехи по тайге и прячут их на земле. Под клювом у кедровки вместительный зоб-мешочек, который она туго набивает отборными орешками, отбрасывая щуплые. Отлетев по тайге одну – две версты, она прячет их про запас на лесных прогалинах, на вырубках и гарях, в гнилых пнях и корягах. Отыскать впоследствии все свои разбросанные по тайге кладовые кедровка не в силах. И упрятанные под лесной подстилкой и мхом   горстки кедрового ореха прорастают, и появляется через десяток лет в редколесье тайги молодая кедровая поросль.   
     Для сбивания шишки Антип смастерил тяжёлый колот. Из ствола березы он вырубил полуторапудовый чурбак и закрепил его на длинном древке из сосновой сухостоины. Только теперь можно было приниматься за работу. С недюжинной силой нанося удары колотом по стволам, Антип сотрясал кедры, и град осыпающихся шишек устремлялся из кроны вниз. Дарья проворно собирала оббитые шишки в мешок и ссыпала в кучу. Россыпь неошелушенных кедровых шишек росла на глазах. Чистый, здоровый воздух орешника, настоянный на смоле и хвое, приятно бодрил и придавал сборщикам орехов сил.   
     Погожей порой целые дни напролет вручную шелушили собранную шишку, очищали орех от тереха, провеивая его на ветерке, подсушивали на солнце и чистый орех засыпали в мешок.   
     Заметив удобно лежащую колодину, Антип с Дарьей присели перевести дух. Со ствола кедра шагах в десяти до слуха их донёсся знакомый часто повторяющийся звук: шук – шук – шук! По стволу вниз головой резво спускалась белка с шишкой во рту. Прыгнув на землю, она присела, зажала в передних лапках шишку и ловко начала вылущивать из неё орешки. Набив ими полный рот, белка сделала несколько скачков в сторону, быстрыми движениями мордочки разрыла пожухлую траву, палые листья и закопала орешки в землю.  Несколько прыжков — и она снова у оставленной шишки. Антип с Дарьей сидели, не шелохнувшись, и с наслаждением наблюдали за неутомимым зверьком.   
     К ночи от усталости Антип и Дарья не чуяли ни рук, ни ног. Но осознание того, что орехи будут добрым подспорьем в питании в зимнюю пору, радовало их.   
«Что летом припасёшь, то зимой и на стол поднесёшь. Долгая зима всё приберёт.  А предстоящая зима по приметам обещает быть студёной: обильный орех и рябина в тайге — к морозной зиме», — говорил Антип Дарье.   
     Окончив с шишкобоем, в солнечные сентябрьские дни досушивала Дарья грибы, наколотые на сучки деревьев, собирала ягоды рябины, плоды шиповника и раскладывала их на самом припеке. В этот год был необыкновенным урожай боярки. Серокорые, шиповатые кусты её были густо усыпаны ягодой.
    Антип на закреплённых между деревьями жердях вялил впрок рыбу, валил на дрова сушняк, стаскивал к зимовью сухой валежник, на растопку огня собирал берестяные футляры сгнивших до трухи поваленных берез, запасал на зиму для заварки чая березовую чагу. По желанию Дарьи срубал с лиственничных стволов коричнево-серые, похожие на янтарь, смоляные наросты — «светляки». Из них Дарья вытапливала серу для жевания. В сибирских деревнях обожают жевать серу и ребятишки и взрослые. Дарья это делала по-особому, издавая при жевании частые, громкие щелчки. Правильно приготовленную серу можно жевать несколько дней, она долго не твердеет, не рассыпается во рту, источая особый приятный смоляной аромат. Не забыл Антип заготовить и засушить мелкой болотной осоки. Известно, что мягкая, чесаная осока — лучший материал для стелек в обувку. Она, как губка впитывает влагу, неплохо держит тепло, смягчает удары стопы при ходьбе по острым каменистым россыпям и коряжнику.   
     День стал короток. Вечер наступал быстро. Сразу после заката солнца осенняя непроглядная темень захватывала все кругом. Становилось зябко, сыро.   
Дарья натягивала на себя Антиповы штаны, старые оленьи торбаса и отцовский истертый сохатиный полушубок, но все равно мерзла и большую часть времени проводила в избушке у печки, в которую Антип все чаще подбрасывал сухие смоляные коренья для непрерывного поддержания огня.   
     За оконцем зимовья   висела непроглядная осенняя тьма. Дарья спала на лежанке, отвернувшись к стене. Антип сидел подле неё и смотрел на мерцающий в печи огонь. Пламя множеством языков пробегало по поленьям и освещало похудевшее, заросшее рыжей щетиной усталое лицо его. Вся житейская судьба Антипа, вся его жизнь разом пронеслась перед его мысленным взором. Он вспомнил родное село, свою мать, вечно хлопочущую у чела русской печи, отца, торгующего в лавке. Сердце его вновь тронула бурная, как горная река, любовь к деревенской девушке Глаше. Он смутно представил образ своего соперника Спиридона, поломавшего его жизнь, изуродовавшего всю его судьбу.
     Тоска и грусть властно овладели сердцем Антипа, всем его существом. Сон начал одолевать его, когда над тайгой уже пробивался синий   рассвет.



     Рисунок иркутского художника Валерия Фитисова-Васкецова

               (продолжение следует)