Геннадий Геннадиевич

Когда мы были в Бельгии, я, по-моему, первый раз очутилась в бабьем лете. Настоящем. Начало ноября и солнце, ласковое, светлое. И влюбилась в запах какого-то дорогого табака, который пах черносливом. Геннадий Геннадиевич, рассказывая о том,что случилось на Ватерлоо, или как кризис повлиял на Бельгию, иногда доставал сверток с табаком, полоски бумаги, быстро и ловко сворачивал самокрутку, и я пару раз вдыхала аромат чернослива.

Один раз, когда он подвел нас к какому-то то ли университету, то ли старой больнице... неважно, в общем, но это место как-то было связано с Ван Гогом, Геннадий Геннадиевич почему-то моего любимого Ван Гога немного опустил. Я сначала немного обиделась на него - у него все полотна дышат чем-то, и это не отчаяние обезумевшего художника, а радость.

Однако Геннадий Геннадиевич думал не так, но в тот момент он достал из кармана плаща полоску рисовой бумаги и табак, пахнущий чернослива. Два вдоха, взгляд на ноябрьское летнее солнышко над Антверпеном; мимо прошел парень с собакой, сидящей в капюшоне его толстовки, рядом с нами проехали бабушка с дедушкой на велосипедах. Между книжной лавкой и кафешкой со столиками на улице, где сидели пара старичков, тараторящих что-то на немецком, стоял скрипач  со смешными вихрами на голове и глубокими карими глазами.

А Геннадий Геннадиевич уже докурил свою самокрутку, ту, за которую я ему простила Ван Гога.