Однажды преступив черту. Встреча с тунгусами

                ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
                ВСТРЕЧА С ТУНГУСАМИ


     Который день бродит по прибрежной тайге Антип. Он мрачен и сердит. Ни лосиных лёжек, ни оленьих троп, никаких следов — ни звериных, ни человеческих, ни малейших признаков тунгусского стойбища. Кругом умолкшая, суровая, дремучая тайга, окутанная снегом, занесённая сумётами и оглушённая лютыми морозами. Только где-то на ближней сопке, в густом сосняке настойчиво долбит сухую лесину проворный, неутомимый дятел.   
   У плавной излучины реки Антип, превозмогая тупую мозжащую боль в раненной ноге, по крутому обрыву вскарабкался на противоположный берег с кустами тонкоствольного краснотала, покрытыми снежным хрусталём. Взобравшись наверх, он остановился и, переведя дух, немного углубился в чащу леса. От неожиданности сердце его учащенно забилось: на снегу были видны свежие оленьи следы. А еще через минуту из тайги потянуло дымком костра — где-то совсем рядом кочевое стойбище тунгусов!
    — Похоже, судьба всё-таки сжалилась надо мной, — шептали губы Антипа.
Судорожно раздвигая руками ветви в стороны, перебрасывая их через голову, он стал быстро продираться сквозь непролазные заросли ольшаника и шагах в пятидесяти от себя увидел тунгуса, держащего наготове ружьё. Тунгус был весь в меховых одеждах, в звериных шкурах. По всему поясу его, как бахрома, навешана подстреленная белка. Антип радостно глядел на тунгуса: он поможет, он обогреет, покормит. Неожиданно тунгус резко опустил ружьё, сделал несколько шагов назад и стал быстро удаляться прочь. 
   — Стой, стой, стой… Не бойся, не уходи, бойэ!* — закричал ему Антип.      
   Тунгус в нерешительности остановился, и Антип вплотную приблизился к нему. Молодой тунгус с опаской измерил глазами Антипа с головы до ног и гортанным голосом пролепетал:   
   — Пошто здесь, луча**, откуда? Как попаль? Сдурел ты… зима… худой одёжа.  Худо дело, околеешь…  айда в чум, гость будешь…  Тайга пропадешь… Шибко мороз!
   — Нет, бойэ, это для меня в привычке. Жена у меня осталась одна в зимовье… Голодная … Ждёт...  А у меня — ни свинца, ни пороху.
    — Э, худо… Баба одна тайга… Худо. Ну, айда в чум!
        Молодой тунгус вывел Антипа на заснеженную поляну, и он увидел перед собой раскинутый чум в виде серого конуса, утопающего в снегу. Над верхом чума клубился в густом морозном воздухе сизый дым. Здесь же, в стороне от чума, оленьи нарты. Рядом, разгребая копытами снег, паслись олени: красивые, крепкие, с блестящими чёрными глазами, с ноздрями, обросшими ледяным куржаком.   
   Антип, подняв шкуру, завешивавшую вход, вошёл в чум — сооружение из трех дюжин гладких жердей, поставленных конусом и обшитых снаружи звериными шкурами. В центре чума, под тёмным его сводом, горел огонь.
   Старый тунгус — мужичок маленький, сухонький, со скуластым, морщинистым, изрытым оспинами лицом, с жиденькой седой бородкой и длинной косичкой серебристых волос на затылке — сидел у очага и, посасывая трубку, варил  в медном калане мясо.
    — Торганей, кто с тобой? — спросил он молодого тунгуса, прищуриваясь и внимательно всматриваясь в пришедшего.
    — Амин,*** луча придти гретца... придти мало-мало кушать, — ответил тот, глядя на Антипа.
  — Здраста, гость! Здраста, русак! — поприветствовал Антипа старый тунгус. — Садись, паря... Садись, луча.
    От калана исходил вкусный мясной дух преющей сохатины. От этого духа и от предвкушения вкусной еды у Антипа помутилось в голове, он покачнулся и стал медленно оседать подле очага на звериную шкуру. Старый тунгус живо подхватил Антипа под руки и усадил за очагом, напротив входа — на почётное для гостя место в чуме.
   Антип молча сидел подле очага на тунгусском меховом кумалане, сшитым из шкур оленьих голов и камуса. Огонь калил его выветренное, загрубевшее на морозе лицо, до боли пёк глубоко ввалившиеся в орбиты глаза, и приятное тепло медленной волной разливалось по его застывшим жилам.
   Через полчаса  тунгусы угощали разомлевшего от тепла Антипа жирным мясом, сочными кусками копченого сига,  тонкими, длинными завивающимися пластиками талака — строганины  из мороженой рыбы, ароматным свежезаваренным кирпичным чаем. Антип с жадностью  накинулся на мясо и поглощал его с прожорливостью голодного зверя, запивая чаем, звучно втягивая его из большой кружки.
    Старый тунгус с угрюмо-сосредоточенным выражением лица сидел рядом,  чистил свою выгоревшую курительную трубку,  набивал её новой порцией табака и, выуживая из калана стальным  крюком  куски мяса, подкладывал  Антипу ещё и ещё, пока тот не насытился.   
   Смертельно усталого, разморенного жаром костра и обильной, сытной едой, Антипа познабливало и клонило ко сну. Растянувшись на брошенной под пологим скатом чума медвежьей шкуре, Антип тотчас заснул мертвецким сном. Торганей спал рядом. Старый тунгус Амака сидел подле спящего гостя и сосал свою трубку. Через дыру — харан — заглядывала к ним в чум полная луна.
 — Шибко, однако, устал луча. Спи, спи, — бормотал Амака, пристраиваясь на ночлег рядом с Антипом на постель из облезлых, потёртых оленьих шкур. 
   Под утро Антип занемог. Он горел, надсадно и тяжело кашлял, держась бледными, костлявыми руками за грудь. Кроме того, тупо, нудно ныло вновь распухшее колено и бедро. Антипа трясло от внутреннего озноба, в груди клокотало. На синюшно-бескровном лице проступала липкая испарина.   
   — Шипко кудо… Совсем кудо дело, — бормотал Амака, натирая воспалённую, в густой рыжей шерсти грудь гостя медвежьим жиром и кутая его в оленью шкуру. 
       Тяжело занедужил Антип, валялся в бреду влёжку, но вот на месте затянувшейся раны бедра открылся свищ и обильно отошёл гной, после чего Антипу стало легче. Стихал и кашель, жар спал, дыхание выравнивалось. Молодое, сильное тело хоть и с трудом, но перебороло недуг. Стали возвращаться былые силы, и Антип встал на ноги. Надо было возвращаться назад, к Дарье. Как там она одна в далёком зимовье, на берегу студёной реки, без провизии, без Антипа?
   — Амака, хорошо мне у вас. Хорошо! А как долго я здесь?
   — Неделя хворал, шибко хворал, слабый, однако,— отвечал старый тунгус.
   — Да, ослаб я после ранения: нога у меня наскрозь пулей пробита. А тут назябся, застудился тайгой, едва одыбал, уж подумывал, грешным делом, что пропал, богу душу отдам, — отвечал Антип.
   — Пропадать, однако, чисто беда! Жить, луча, корошо!
   — Загостился я у вас, Амака, пора и честь знать!   
   — Пошто торопись? Неделя живи, другой живи, кушай есть, амикан**** бей, мало-мало сохатый стреляй, куда спеши? Радуйся, что живой! — уговаривал Антипа Амака.
   — Баба голодает, наверняка уже потеряла меня, чую, что ревёт, беспокоится!
  — Баба корошо…  Мой баба Чина околел…  Чёрный царапка***** забрал… Мой дочка околел… Много лун минул... Одни теперь… Сын Торганэй да я… Баба Чина нет… Кудо, шибко кудо! — с грустью произнёс старый Амака.   
   Тунгусы отсыпали в пустую жестянку Антипа пороху, щедро поделились с ним свинцом, солью и чаем, нарядили в местами потертую, но ещё крепкую ездовую парку из шкуры сохатого, с вязками из замши-ровдуги, обули в добротные высокие унты —гурумы.  На голову его водрузили трёхклинную меховую шапку, и надели тёплые рукавицы-мохнушки из лисьих лап с прорехой повыше большого пальца на ладонях для скорого высвобождения руки во время охоты. В мешок его вложили кусок тёмно-розовой вяленой сохатины и пару ломтей бурой жирной медвежатины.
   Глядя на Антипа, одетого в меха с ног до головы, старый Амака лепетал: 
  — Шибко, паря, корошо. Гуляй тайга, стреляй белка, сохатый бей. Пурга, мороз нипочем... Шибко корошо!
   — Я никогда не забуду вашей доброты, Амака. Славный ты старик! Спасибо!
   — Корошо, корошо, с миром ходи, бойэ, — ответил Амака.
       Антип и молодой тунгус Торганэй вышли из чума. Был ранний час. Над тайгой за Тунгуской тихо светила мутная луна. Восток уже окрашивался алой зарею.
   — Звезда, однако, шибко блестит, дым от чума низко земля клонит… Мороз не будет… Тепло будет, — сказал Торганэй.   
   Промерзлое солнце стало медленно выползать из-за дальней сопки, когда молодой тунгус усадил Антипа с его поклажей на оленью нарту. Олени сдвинулись с места, натягивая упряжь, заскрипели нарты на полозьях.
   Спокойной рысцой под монотонный звон колокольчика-кэнгилэна живо бегут олени. Под копытами их резвых ног звучно похрустывает слежавшийся снег. В их мощных ветвистых рогах свистит и завывает морозный вихрь. И вот лёгкая нарта скатывается с высокого речного берега на занесённый снегом лёд Тунгуски. Торганэй широко размахивает хореем, гортанно кричит на оленей, и они во весь дух несутся по искрящейся на солнце снежной речной глади.   
      Как безмерно был благодарен Антип этим добродушным, приветливым, гостеприимным, до наивности доверчивым людям. В который раз они бескорыстно, по-братски, помогают ему, чужому, случайному человеку, спасают его от стужи и голодной смерти.
   На другом берегу Антип и молодой тунгус тепло простились.
  — Спасибо тебе, Торганей, и прощай, — сказал Антип. — Ты настоящий друг, настоящий гирки!******
  — Прощай, луча, прощай, гирки — с улыбкой отвечал молодой тунгус, крепко сжимая протянутую ему Антипом руку.   
       Антип с увесистым  мешком за плечами удалился  вдоль берега реки уже на полверсты, а одинокая фигурка Торганэя, помахивающего вслед ему рукой, всё  ещё  виднелась на фоне белого снежного безмолвия.

-------------------------------------------------------
* Бойэ — обращение у тунгусов к мужчине (в переводе с эвенкийского —  мужик, парень).
** Луча — так называли тунгусы русского человека (буквально: «волосатый»).
*** Амин (тунгусск.) — отец.
**** Амикан  или амака (тунгусск.) — буквально: «дедушка». Дедушкой называют эвенки медведя. Это священное и почитаемое ими животное является для них символом силы и мужества. 
***** «Чёрная царапка» — так называли тунгусы вспышку кори — тяжёлого, часто смертельного вирусного инфекционного заболевания.
****** Гирки (тунгусск.) — друг.


         (продолжение следует)