24ое сентября

Да мы всю жизнь вместе. Вместе пошли в первый класс. Вместе распили первую бутылку портвейна за гаражами. Вместе сделали по первой затяжке. Сколько же нас связывает! Помню, когда Лешику семнадцать стукнуло, втроем скинулись ему на шлюху. Ниче так себе девчонка была. Короткая черная стрижка и длиннющие красные ногти. Закрыли их в спальне, а сами стоим за дверью и ржем. Послышался какой-то шорох. А потом Лешик что-то ей быстро шептать начал. Я представил, как он сидит за партой в синей школьной форме и что-то пытается сказать в свое оправдание. Но строгая училка с черным каре и километровыми ногтями непреклонна. Развернувшись на своих шестидюймовых шпильках, она проходит мимо него. Вихляет бедрами и из-под ее ну оооочень короткой юбки выглядывают черные трусы. А еще на ней чулки. В мелкую такую сеточку. Она подходит к своему столу, нагибается так, что из глубоченного выреза полупрозрачной блузки выглядывает красный лифчик. Облизывает указательный палец и медленно начинает переворачивать страницы классного журнала. Наконец находит нужную и выводит черной гелевой ручкой напротив фамилии Лешика жирную двойку. Затем посылает ему воздушный поцелуй и выходит из класса. А он сидит за партой еле живой. Красный. По щекам за ворот белой отутюженной рубашки стекают струйки пота. Наконец они закончили. Она толкнула дверь и вышла из комнаты, на ходу застегивая пуговицы на бордовом пиджаке. А Лешик лежал на кровати, уставившись в потолок. Мы поняли, что ничего путного у них не вышло и громко заржали. Лешик обиделся и отвернулся к стенке:
- Ничего, Сашок. Насколько я помню, у тебя на следующей неделе день рождения.
Тут Тоха и Славик заржали уже надо мной.
Я шел домой и думал, что же они мне такое подарят. Каково же было мое удивление, когда они торжественно вручили мне крутейший смартфон. Последней модели. Как же я о нем мечтал… Видел во сне, как ко мне подходит шикарная блондинистая телка из салона сотовой связи:
- Чем могу помочь?
- Ээээ… Да я только посмотреть зашел.
- Знаешь что? – я чувствую как ее руки опускаются мне на плечи, - пойдем со мной.
 Она хватает меня за мой любимый галстук в фиолетово-белую полоску и тащит за собой. Мы оказываемся в отделе самых что ни на есть крутейших средств сотовой связи. Черт, я на такой накоплю, наверное, только к глубокой старости. И то если пенсия приличная будет. Она прижимает меня к стенке. Целует в губы. У нее на языке пирсинг. Я чувствую вкус клубники. Жвачка – это хорошо. Она проводит языком по моей щеке. Кладет мою руку себе на задницу. О да… О да… Но тут она отворачивается на секунду и достает из тумбочки ЕГО. С охрененной камерой и картой памяти на восемь гигов.
- Это тебе, красавчик, - говорит она и улыбается таааак…
- Ооу… Не знаю как и благодарить вас…
- Пустяки. Просто поцелуй меня вот сюда… - она медленно расстегивает красную блузку. Опускает бретельку бюстгальтера. Я наклоняюсь и… Раздается противный писк типа японского будильника. Я шлепаю по нему со злости что есть силы. Он затыкается. А я еще раз прокручиваю в голове свой сон. Не забыть бы. А еще почаще бы такие снились. И вот ОН лежит передо мной. В новенькой коробочке, пахнущей свежей краской. Я посмотрел на Лешика и сказал ему:
- Прости, брат. Я-то твой праздник испортил…
- Ничего,- улыбается он,- до моего совершеннолетия осталось не так уж и много времени. Исправишься.
…Но я не исправился. За пару месяцев до Лешкиной днюхи его сбила машина. Мы ходили к нему в больницу. Носили апельсины и его горячо любимые фруктовые творожки. Но однажды нас к нему не пустили. Мужик в синем халате и с бейджем  «Андрей» сказал, что Лешик в реанимации. Мы прождали на больничной скамейке в компании придурковатых болтливых пенсионеров четыре часа. А потом этот Андрей вышел и сказал нам, что Лешика больше нет. Мы встали и медленно побрели к выходу. В парке сели на скамейку с многочисленными «Маша + Саша» и съели по творожку. Не пропадать же добру.
С тех пор прошло уже много лет. Но мы не забываем Лешика. Каждый год двадцать четвертого сентября мы собираемся на той самой скамеечке. И съедаем по творожку.