Однажды преступив черту. Оленья, Мишутка и Коленьк

      ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
      ОЛЕНЬЯ, МИШУТКА И КОЛЕНЬКА

          За истекшие десять лет Дарья брюхатела пять раз и опять носила в себе новую жизнь. Выжило лишь двое детишек: семилетняя Оленья да пятилетний Мишутка. Первые младенцы умирали вскоре после рождения от истощения, так как у Дарьи после родов никогда не было в достатке грудного молока.   
     Повезло Оленье.   
     Перед её появлением на свет в январскую зимнюю стужу Антипу посчастливилось подстрелить в тайге оленуху.  И новорожденная зимние месяцы вскармливалась мясом. Дарья пережевывала отваренную оленину и мясной жвачкой кормила девочку. Убитая оленуха спасла жизнь новорожденной. Ей удалось пережить суровую зиму. Девчурку так и назвали — Оленья.   
     По весне на глухариных токах Антип добыл несколько увесистых петухов и не раз приносил в зимовье подстреленных косачей, рябчиков. За лето Оленья окрепла на речной рыбе, лесной ягоде. В эту зиму и наступившую весну они не жили впроголодь.   
     Очередные роды Дарьи пришлись на начало февраля. Родился мальчик Коленька. Грудного молока, по обыкновению, не было, но Дарья и Антип к этому времени уже научились выхаживать детей в суровых таежных условиях, успешно вскармливая их мясом. К моменту появления новорожденного туша оленьего мяса была уже заложена в лабаз, срубленный Антипом на трех прижавшихся друг к другу соснах вблизи зимовья.   
     Родившийся младенец так же, как и Оленья, пережил холодную зиму, редко болел и не причинял родителям особых хлопот. Но судьба мальчика сложилась трагично.   
     Ох, эти распроклятые таёжные клещи! Они несметно расплодились в этих глухих местах, и переносят тяжкий человеческий недуг, приводя зачастую заболевшего к гибели. Выжившие же остаются глубокими калеками на всю оставшуюся жизнь. Чтобы продолжить свой род, самка клеща должна напиться свежей крови. Незаметно впиваясь в тело, она, раздуваясь, сосёт кровь несколько дней, передавая жертве заразное начало. Много раз клещи впивались и в тело Дарьи и Антипа, но не всякий клещ опасен. Иные из них свободны от заразы, и их укусы остаются без последствий.   
     Весной ушедшего года Дарья нашарила впившегося клеща за ушком у пятилетнего Николеньки. С трудом ей удалось выдрать его из кожи, уже изрядно насосавшегося крови.  Спустя две недели ребенок тяжело заболел: сильный жар, рвота, потеря сознания, судороги.   
     Николенька умер на пятые сутки, не приходя в сознание.
     Хоронили его рядом с могилой деда Фрола на живописном крутояре с видом на дикую и своенравную Тунгуску, которая была в эту пору в полноводии и широко разлилась по своим каменистым берегам. Никогда еще так: до изнеможения, до хрипоты не рыдала Дарья, как на могиле Николеньки.  Не было в жизни ничего тяжелее и мучительнеё для её сердца, как хоронить родное дитя.   
    «Не хочу я боле жить…  не хочу…   лучше умереть, Антип!  Нашто она така  жись!?» — разносились над крутояром надсадные вопли Дарьи.   
     Антип, сам тяжело переживая потерю сына, стоял рядом с Дарьей, бережно гладил рукой её волосы и, как умел, старался утешить её:   
    «Уймись, Дарьюшка, не круши так своего сердца, не распекай душу.    Жизнь — штука грубая, суконная. Мало радостного в ней послано человеку, всё больше горести да печали…  Давай положимся на время: оно притупит наши страдания.  Время…  время лечит душевные раны, Дарья.  Минуют дни, и на душе станет светлее…»   
     С крутояра к избушке возвращались молча. Антип поддерживал одной рукой Дарью, а другой нежно сжимал ручонку дочери. Четырехлетний Мишутка важно вышагивал рядом с матерью, крепко ухватившись за подол её старенького, полинялого платчишка.   
     Путь их лежал через заросли молодых сосен — ярких, в жёлто-золотистой коре. Тонкие, как пергамент, пластинки её были почти прозрачны, легко отставали от ствола и упруго, с шумом трепались при слабом дуновении ветерка. Медные стволы сосен стройны, как свечи. Это оттого, что выросли они в тесноте, скученно, в молчаливой борьбе за свет, за место под солнцем. Их неказистые кроны вознеслись ввысь к самым вершинам, жадно улавливая так необходимый для жизни и роста солнечный свет.   
     Под ногами ярко вспыхивали огненно-жёлтые головки жарков — Сибирской купальницы. То там, то тут на солнечных прогалинках, среди островков зеленой травы выглядывали фиолетово-голубые, с удивительным и тонким ароматом лесные ирисы — «кукушкины слёзки».   
     Но Дарья не замечала сейчас таёжных красот, не чувствовала чарующих лесных запахов. Тяжёлое горе, словно раскаленным ободом, сжимало грудь и щемило   её нежное материнское сердце.


     (продолжение следует)