Однажды преступив черту. Болезнь Матрёны

      ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
      БОЛЕЗНЬ МАТРЁНЫ

            После ухода Антипа в тайгу и бегства с ним дочери Матрёна дни напролёт выплакивала своё нестерпимое горе, старалась отвлечь его от своего сердца, но не смогла. Не было у неё более близких душ на свете, кроме мужа да дочери — Фрола да Дарьи. Да вот, ещё к Антипу присохла. Только жизнь-то повернулась по-своему. И от сильного нервного расстройства Матрёна вскоре захворала: на глазах стала сохнуть, чахнуть, румянец быстро пропал с её худого лица, тоска иссушила в жилах горячую кровь. Сердце её окаменело. На душе Матрёны было нестерпимо больно, но она не искала чужого сочувствия и страдала в одиночестве, страдала молча, как умеют страдать только сильные духом женщины.
     Болезнь придавила её точно камнем. Идёт, бывало, по деревне и вся заколотится, зайдется изнуряющим кашлем, надсажая измождённую хворью костлявую грудь. Только вишнёво-карие глаза на исхудавшем, бледном   лице ещё больше стали, да зубы всё такие же остались: один к одному, белые-белые, словно жемчужинки. Через год и вовсе не стала выходить со двора. Всё сидит себе у заплота позади избы, у поленницы, и кашляет, отплевывая кровью. И всё в сторону леса, за поскотину смотрит. Все глаза проглядела. Всё ждала она, всё надеялась, что Антип с Дарьюшкой воротятся домой. Хотя всё уже перегорело у неё в душе, только пепел остался.   
     Молва по деревне шла, что сломил Матрёну злейший недуг — скоротечная чахотка, коварная спутница долгой сердечной тоски, глубокой душевной печали и безысходности. Жизнь ее угасала, болезнь добивала её.
    "Матрена наша дошла до крайности, тает на глазах, сухая как щепка — в гроб краше кладут", — с горечью переговаривались между собой  селяне.
     «Господи, за что ты мне ниспослал такие испытания, такие муки? — шептала Матрёна в редкие минуты, когда недуг немного отступал и дыхание её выравнивалось. — Почему судьба так жестоко обошлась со мной? Антип, где же ты, где ты, моя Дарьюшка? Как же мне тяжело без вас? Не могу я больше жить с такой болью и пустотой в сердце».   
     Свернуло Матрену скоро. По вешней полой воде дело было. Вспухший лёд на   Лене тронулся и река, очнувшаяся от долгой зимней спячки, взыграла и вся разом зашевелилась. Громадные льдины с шумом и треском лезли и громоздились одна на другую, сбиваясь в плотные ледяные заторы. Река ревела, как разъярённый зверь. Шалая вода быстро прибывала, заливала низины и с бешеной мощью покатилась на берега. Домишки, что стояли под угором, затопило, а которые и вовсе безжалостно посносило шальным валом. 
     Матрёна затворилась от всех в четырех стенах своей избы и не вставала с постели. Жизнь её угасала. Присматривала за ней её добросердечная соседка Пелагея: кормила, обстирывала, прибирала в избе.      
     Перед смертью судорожный кашель бил Матрену всю ночь. Удушье спирало её иссохшую грудь. Матрёна металась в кровати, хрипела, захлебываясь кровью.  И только к рассвету, вся источённая болезнью, затихла и отошла. Дружно собрался народ, бабы обмыли изглоданное болезнью тело, обрядили усопшую в посмертные одежды, вынутые из ее сундука, мужики сколотили из сосновых досок домовину и обили дешевеньким ярко красным коленкором.   
     Было светлое весеннее утро, когда деревенские мужики, осторожно ступая по ступенькам крыльца, на белых полотенцах вынесли из избы гроб с телом Матрёны, и людская толпа неспешно поплыла к погосту. Всей деревней провожали её в последний путь.   
     Хоронили её за поскотиной, на деревенском кладбище, могилу вырыли меж редкого молодого соснячка. Жалели все Матрёну. Когда гроб закрывали крышкой, зарывали, бабы рёвом ревели, голосили, по-кладбищенски выли. А помощницу Матрёны, соседку Пелагею, дабы привести в чувство, отпаивали водой. Да и у мужиков — хотя они и сдерживались — слёзы на глаза навёртывались, и они украдкой, неловко утирали их корявыми от могильной глины пальцами.
     Немного времени спустя после похорон Матрены, под осень, по причине глубокой старости, убралась на покой и бабка Лукерья (Василиха). Шибко тосковала она по своей помощнице, тяжело переживала, жалела её, никак не могла смириться с её ранним уходом. А перед смертью всё наказывала Пелагее, которая старалась хоть как-то заменить для Лукерьи Матрену, непременно схоронить ее рядышком с могилкой её незабвенного Васеньки.
     Добротный дом Матрены за высоким заплотом, за воротами с заложенной тяжёлой тесиной подворотней, несколько лет пустовал, стоял заброшенный, необитаемый, с закрытыми да с  наглухо забитыми досками ставнями, пока, как-то по весне,  озорная деревенская ребятня не спалила его по шалости. Беспощадное, всепожирающее пламя живо охватило четыре угла избы и перекинулось на амбар и домовые пристройки. И от крепкой усадьбы Матрёны осталось только унылое чёрное угарище, над которым долго еще сиротливо возвышалась белёная труба русской глинобитной печи.


(продолжение следует)