Однажды преступив черту. Таёжные будни отшельников

                Глава двадцатая 
                Таёжные будни отшельников

   Над тайгой стояло затяжное ненастье. Которые сутки, не переставая, сеял обложной мелкий, нудный дождь.   
    Антип с мешком за плечами вышел из уже известной нам старой охотничьей избушки, невесть когда и кем срубленной  у речного  крутояра в трех сотнях саженей от берега Тунгуски,   со всех сторон стиснутой и ухороненной тайгой.
Простой сруб с длинными выступами лиственничных бревен,  пологая на один скат крыша, оконце с потемневшей  от времени  рамкой, подёрнутой понизу зеленоватым  мхом-лишайником, дверь, обитая снаружи лосевой шкурой. В стене, в пазах между бревнами, под козырьком кровли — деревянные правилки для беличьих и соболиных шкурок. Невдалеке от зимовья небольшая банька, срубленная Антипом из сосновых брёвен и крытая сосновой дранкой. Рядом с банькой большая груда наколотых дров, часть которых аккуратно сложена в поленницу. Подправленное и подлатанное руками Антипа зимовье вот уже в течение десятка лет служило верным пристанищем ему, Дарье и двум их малолетним детям: Оленье и Мишутке.   
   Антип, припадая на с трудом гнущуюся простреленную ногу, направлялся на берег Тунгуски осматривать выкинутые с вечера рыболовные снасти.   
   В грустной задумчивости, приспустив свои ветви под тяжестью дождевой влаги, стояли красавцы-кедры. Их раскидистые кроны начинались от самой земли и мощно возносились высоко вверх. Ноги Антипа легко и мягко ступали по влажной лесной подстилке, отдававшей прелью. За минувшие годы прибрежная тайга исхожена им вдоль и поперёк. Антип досконально изучил все здешние уголки, знал каждое дерево, куст, перевал, лесной распадок, каждую излучину Тунгуски, её мели и глыби, бесчисленные каменистые перекаты.   
   Река щедро кормила Антипа и его семью рыбой, которая была основной их пищей с весны, с момента очищения реки ото льда, до глубокой осени, до самого ледостава.
    В это благодатное время их жизнь омрачалась лишь нехваткой соли. Отсутствие её в пище сказывалось на самочувствии отшельников мышечной вялостью, сильной усталостью, упадком сил. Организм бунтовал и требовал для слаженной работы необходимую порцию соли.   
    Антип по весне уходил за двадцать вёрст от зимовья в глубь тайги к берегам Непы, где из недр земли в изобилии били солёные ключи. Подолгу выпаривал он на костре солёную ключевую воду, получая в итоге несколько пригоршней драгоценной белой массы. Или клал в мешок добытую за зиму пушнину: беличьи, ушканьи, лисьи шкурки, мех горностаев, колонков, при удачном промысле пару –две собольков, и подавался на берега Лены, к ленским деревням, к плывущим в Якутск с товарами баржам, для промена своих уловов на муку, соль, сахар, порох, одежонку для детишек и Дарьи. Не раз бывало, что бродил он и по деревенским дворам, собирая у добросердечных людей разные отрепья. Тем и жили.   
    Антип подошёл к реке. Тунгуска с шумом и грохотом катила свои мутные, наполненные обильными дождевыми стоками, воды. От сильных и длительных дождей река яростно полезла на берега. Колышки перемётов, вбитые вчера в берег, сейчас еле показывались из воды. Антип, не спеша, вытягивал бечеву перемётов, заброшенных поперек реки.  Большинство крючков на поводках были пусты, наживка объедена. Улов оказался не богатым: два небольших сига и с полдюжины мелких хариусов. Антип вновь нацепил на крючки перемётов заготовленную с вечера наживку, закинул снасти в мутный речной поток до следующего утра и зашагал к избушке.   
    За минувшие годы Антип, которому, казалось, и сносу не будет, заметно сдал. В его кудлатой рыжей шевелюре отчётливо проступила седина. Измученное таёжными лишениями лицо стало землисто-серым и густо поросло рыжей с проседью, давно нечёсаной бородой. Во всем его облике: в высокой костлявой фигуре, в  потускневшем взгляде, в померкнувшей, почти выцветшей синеве глаз, в низко опущенных плечах, когда-то могучих и сильных,  в его отяжелевшей походке, проступала  смертельная физическая и душевная усталость.   
    В избушке было жарко от затопленной и ровно гудящей, потрескивающей печки, на прогнутой хребтовине которой в ожидании рыбы уже ключом кипела в посудине вода. От печки исходил сухой металлический жар с привкусом раскаленного чугуна и смоляной запах сосновых сучьев.   
    Дети засуетились и обступили вошедшего в избу Антипа. Их глазёнки вопросительно смотрели на отца. Антип ласково улыбнулся детям и протянул Оленье улов. Та ловко перехватила из рук Антипа мешок и начала быстро осматривать его содержимое, оценивая добычу.   
 — Маменька, две больших рыбины и много мелюзги! — с радостью закричала она, передавая мешок матери.   
    Дарья проворно выпотрошила рыбу, очистила её от чешуи и заложила в бурлящий, брызгающий кипятком котел. Затем сняла с полки березовый туесок, взяла со дна его щепотку соли, бросила её в кипящую воду и подшуровала печь.   
    Дети, расположившись вокруг печки, сидели молча в ожидании и в предвкушении вкусного завтрака, не отрывая своих глазёнок от дымящегося котла с кипящей ухой, источающего вкусный и манящий рыбный аромат.   
  — Тятенька, — обратилась к Антипу Оленья, — а правда, что рысь кидается на людей. Мамка сказывает, что рысь взберется на дерево, разляжется на суку, и, как пойдешь мимо, кинется на тебя сверху.   
  — Вам матка много чего наговорит. Все это бредни несведущих людей. Рысь на человека никогда не нападает, — спокойно ответил Антип.   
  — Тятька, а ты охотился на рысь? — спросил Мишутка.   
  — За годы скитаний по тайге не часто удавалось мне видеть этого чуткого и осторожного зверя. Много раз я крался по свежим следам рыси, затаивался у остатков её добычи, надеясь, что она вернётся доесть оставленное. Но ждал я напрасно. Эта хитрая пятнистая кошка всегда чуяла меня и, тихо хоронясь в лесных чащобах, обходила меня стороной.   
    У рыси отменный нюх, зоркий глаз, острые клыки да мощные когти. На cледе её когтей никогда не видно. Они втянуты в лапу. След её всегда аккуратный, круглый, без отпечатков когтей.
       Обнаружит рысь кормящихся косуль, начинает осторожно, незаметно к ним подкрадываться. Улучив удобный момент, когда ничего не подозревающая жертва опустила голову и щиплет травку, молниеносно оказывается у неё на шее и мгновенно перегрызает ей горло. Или затаится, спрячется на дереве над лосиной тропой и настойчиво, часами подстерегает зверя. Завидев проходящего мимо лося, внезапно бросается с дерева ему на спину, вцепляется когтями в его мощную, мускулистую шею и перекусывает шейные жилы. Случается, что лось, опрометью бросившись в ближайшую чащу, успевает освободиться от опасного и кровожадного наездника и спасает свою жизнь. Но такое случается не всегда!
    Вдоволь насытившись мясом, рысь выбирает возвышенное место с хорошим обзором вокруг или взбирается на дерево и, растянувшись вдоль ветви, устраивается на дневную лёжку. Живет в тайге тихо, стараясь никогда не показываться человеку на глаза. Только следы зимой и выдают её присутствие в этих местах. А рысьи следы попадаются в тайге часто. Едал я и рысье мясо: белое, нежное, вкусное.   
    Так что, детки, никогда не страшитесь рыси в лесу. Рысь сама будет обходить вас стороной. А уж нападать на человека и вовсе не посмеет!   
    И немного помолчав, задумчиво добавил:   
  — И вообще, детки, ничего не пугайтесь в этой жизни. Нет в ней ничего страшного…   
    Глазенки Оленьи и Мишутки посветлели, и дети с укоризной посмотрели на мать.
  — Не шибко-то они пужливы. Но опаска в тайге никому не повредит. Хвороба её   знат, что у рыси на уме. Возьмёт да и кинется с голоду на человека. Хишник он и есть хишник, — не унималась Дарья, раскладывая по столешнице круглые деревянные ложки, искусно вырезанные Антипом из березовых заготовок. — Ну, а теперь все дружненько за стол, щерба упрела, хлебать пора.

(продолжение следует)