Апология ревности

               
                "Люта, как преисподняя
                ревность"

               

               
                Онан помнил хорошо, как привели Фамарь, ханаанеянку, в жену брата его Иры. Закутана она была в бледно-голубую ткань, и показалась Онану, похожей на большой кокон бабочки. Ира,  тощий, на своих худых длинных ногах припрыгивал вокруг неё  и  без конца утирал нос, на кончике которого повисала крупная капля пота. Ему не терпелось увести её в свой шатер. Когда возлегли за трапезу, Иуда приказал Фамарь обносить гостей  чашей с вином. И тут Онан увидел девушку без голубого хитона. У него захватило дух, так была она красива. Тоненькая, гибкая, как трехлетка ливанского кедра, совсем не черная, видимо, родители берегли её, и она не была обуглена солнцем. Кожа её  бархатилась, как кожица незрелого золотистого персика. Волосы, разобранные искусно на пряди, перевитые серебряной нитью, прихотливо покрывали её узкую спинку,змеясь  черными блестящими струйками по маленькой груди с кругленькими бархатными сосками, словно вызревший  лесной орешек,(так и откусил бы!), выглядывавшими из прорези ткани, когда она нагибалась, и куда уже успел тайно  юркнуть  взором – Онан, младший брат Иры. Глаз её юноша не видел. Фамарь, видно было,как розовела от каждого слова и взгляда, не поднимала глаз, затеняя взор мохнатой ресничной порослью.               
                - Такой  сладкий финик и достанется этому козлу, братцу моему, чтоб ты сдох, вдруг подумал Онан и сразу устыдился этой неожиданной своей мысли. Цепкий его глаз видел, как потел и краснел, мелко дрожа, Ира, когда Фамарь, со спрятанным взором, проходила с чашей мимо него. Онан встал  и ушел, не стал дожидаться - скоро  всех обнесут свадебной чашей,с каждым глотком из которой гости  благословляли молодоженов на  ложе, приговаривая: пусть Всевышний даст вам сыновей. Он ушел, стараясь не думать, что произойдет в шатре Иры, как только гости покинут застолье.
                Утром, хоть солнце стояло уже высоко, Ира из шатра не показался. Не встретил Онан и Фамарь. Наконец,  по полудни они вышли. Фамарь еле передвигала ноги. Нежное её личико осунулось, глаза совсем утонули в черных  зарослях ресниц и в синеве полукружий. Вот козел, глядя на довольное лицо брата, с остервенением думал Онан - закобелил девку. На следующий день отец решил послать Онана  в дальние загоны. И тот плюнув в сторону шатра старшего брата, взвалил на спину мех с молодым вином, с радостью ушел.
                Через шесть месяцев Онан возвратился домой. Он ожидал увидеть Фамарь с расползшимся станом, с округлившимся животом, наблюдая за  овцами и видя, что с ними происходит после того, как самцы покрывают самок. Но Фамарь была такая же стройная и тонкая. Тело её не разбухло. Почему-то это обрадовало его. Вот, козел, злобно думал он о старшем брате, - не способен дать ей ребенка. Вот если б она была моей женой, я бы… - что "он  бы", Онан не додумывал. Он чувствовал своё  вдруг ожившее тело,которое горело, зудело,и непонятная ему сила  рвала его изнутри, и он, смущаясь, рисовал себе, как бы он вонзался в  плоть этой маленькой, без конца краснеющей, с потупленным взором – девушки - жены брата.
                Как-то осенью мужчины отправились за хворостом. Ира сам не вернулся. Его принесли всего окровавленного, истерзанного  медведем. Оглушенные случившимся, молча похоронили в пещере, задвинув камнем. Вечером Онан нашел Фамарь, сидящую на берегу реки. Широко раскрытыми глазами, полными слез, она следила за желтыми листьями, кружащимися у берега. Наконец, он увидел её глаза. Словно две чаши с вином.  Глаза черного фиолета, умытые слезами, пристально смотрели на  воду.
                - Ты плачешь? - спросил он. - Неужели ей жаль этого козла, братца моего, который даже охотиться не мог, как подобает мужику? Она сморгнула, слезы скатились прозрачными бусинками по её  щекам. И вдруг она улыбнулась ему, блеснул ряд жемчужных зубов, сердце Онана ухнуло и,  плоским камешком подпрыгивая, покатилось по  речным щербинкам…
                А через несколько дней Иуда, отец,  сказал Онану: Взойди к жене брата своего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему. Всё внутри Онана забликовало. Он ждал этого дня, зная, что так и будет.               
                ... Утро, рассвет. Онан бодрствовал, его всего лихорадило.  Как ни вертелся (хоть и сильно устал с вечера) - заснуть не мог. Опережая одну другой, лезли в голову разные мысли, словно полевки в амбар.  Через три дня я войду  к Фамарь… Почему так не спокойно мне, и сердце, будто там паук притаился и сосет,сосет... Интересно, как она вела себя... когда её покрывал...  брат... мой?  О!О! Она придёт в мой новый шатер. О, Эли!... Онан, стараясь не разбудить младшего брата Шелу, потихоньку выбрался из летней кущи. Взглянул на небо. Звёзды уже гасили свои платиновые улыбки,встречая  розовато-золотую, нежную предутреннюю зарю. Которая робкой девушкой,рдея,словно легонько любопытничая, выглядывала из-за полога горизонта.   
                ... Что-то меня грызет... может, это ревность во мне, как ядовитый паук вьёт паутину? Ревность...ревность...ревность?! Неужели я ревнив?!  Нет, к кому мне её ревновать? Разве она - вся! - не на глазах моих? Да я за неё перережу горло  каждому, как жертвенной овце... В детстве мама называла меня "сладчайший мой, нежнейший Она". Да  нет! И злости во мне нет. Я даже добр! Неделю тому назад, когда  один одолламитянин сорвался с огромного ореха, я помог ему и отнес домой. Но вот, что касается Фамари... я ей... отомщу. Нет, накажу...  своей любовью.Пока ты, Фамарь, покорно лежала под   этим козлом, я страдал, знаешь ли ты, как я страдал?! Онан ощутил в себе какой-то прилив ярости! Нет, я не буду ломать тебя, как ломает ветер молодые кедры, я заставлю тебя  меня... ждать, дооолго ждааать, пока я возьму тебя, я дооождуууусь, когда желание будет рвааать  тебя. Мне это знакооомо, ооой, как знакомо...
                О, Эли, о чем я?! Ведь я люблю её,  давно, люблю, как только она  вошла в семью... Онан присел на край колодца, к которому уже издалека пылили стада на водопой. Что-то темное и мучительное опять поднялось в его душе. Он даже вспотел. Ополоснул лицо прохладной водой. Не помогло. И порвалась светлая мысль... Не-а, я не буду тебя брать, пока ты не дойдешь до исступления, пока  не заскулишь и сама не попросишь: возьми меня.  И даже тогда, я не прощу тебе  своего брата. Я буду кусать и неистово  ласкать  твоё тело, наслаждаясь твоим нетерпением, наблюдая, как остреют и набухают твои почти девственные  сосцы. Онан  задыхался от кипящей в нем  ярости, которая вдруг накрыла его и лишила  мира. Ага, почти! Девственные! Первым-то был этот козел,братец мой, который не смог заделать ей ребёнка… Ребёнка… А я смогу! Я силен! Я как ураган прольюсь в неё  семенем… Семенем! Онан вскочил. Сел. Побежал. Но сын, которого она зачнет от меня, не будет считаться моим. Ведь отец сказал, войдешь на ложе, как ДЕВЕРЬ! И кто это только придумал такую несправедливость?! Значит, сколько бы ни рожала Фамарь – все  семя будет не мне!  А тому козлу, который уже сгнил в пещере.  Острой ненавистью  полыхало его сердце. Вот паскуды, чего удумали. Ненавижу! Он весь трясся и кипел от негодования...
                Через три дня Онан взял Фамарь на своё ложе.  Он долго смотрел на неё. Водил по голому её шелковому телу, умащенному нардом, и издававшему нежный  теплый запах,шершавым пальцем. Чувствовал, как сокращаются мышцы её худенького животика,  то напрягаясь, то расслабляясь. И лишь когда её тело прижалось  в невыносимом желании к его, и сладостный её стон сменился  просьбой: ну же, Онан, возьми меня... Он  замер на мгновение, потом, с огромной силой прижал её к себе – и, набросившись, пронзил её и пригвоздил  к себе точно посохом.   Она вскрикнула, отвечая собой  каждому  его грубому, мощному проникновению. Их молодые  тела слились воедино, казалось вот-вот  они  достигнут гармонии души...  Немного расслабившись, Онан бросил взгляд на Фамарь. Лицо её мерцало в сумраке шатра, рот приоткрылся,её свежее  дыхание с легким привкусом яблока, слегка щекотало его ноздри, баклажанного цвета глаза слились с черными очами ночи,  и Онан не видел, что в них?
                - Вот  сссуууука, – тягуче, шурша, словно змеиная кожа о камни неожиданно для него самого зашелестело в голове, ревность расправила свои огненные стрелы, и, раздирая его сердце, они впились в мозг, в ушах загудело, сердце неистово запрыгало:  ты также стонала и под тем козлом? - вдруг рявкнул Онан. Фамарь, вздрогнув всем телом, замерла. Онан почувствовал, что какая-то сила сейчас взорвет его всего. И, ударив онемевшую девушку по лицу, выскочил из неё. Выплеснув свою горячую струю на землю, Онан затих. Злость, как пришла неожиданно, так же неожиданно исчезла. Опустошенный, он вскоре захрапел.
                И потекли дни нестройной чередой. Днем Онан мечтал о ночи, когда Фамарь, вонзит свои    ногти  от страсти в его спину, и он, задохнувшись от желания, войдет в неё. Но приходила ночь, и сердце его превращалось в раскаленный кусок    ненависти, какой-то непонятной обиды, ядовитой змеёй, жалившей его мозг: потаааскуууха,стееерва, сууука – вырывалось из его глотки, ишь чего удумала, семя моё хочешь? Не получишь! Не дам я своего семени брату моему. Не жди...
                Съёжившись, ожидая очередного удара и плевка в лицо, Фамарь молчала, глотая слезы и зажимая ладошкой рот, тихо и осторожно отодвигалась,чтобы не коснуться храпевшего Онана, который вволю надругавшись над её телом, извергнув семя на землю, спал...
                - Эли, вразуми, мужа моего. Онан, молю за тебя Бога моего, одумайся,дай мне детей, ибо накажет тебя Господь мой  за зло, которое ты учинил надо мной... негодник ты... онанист...
                - Прошел год. Свёкр с удивлением поглядывал на невестку:странно - не округлялась. Никаких признаков беременности не было. Она видела его охватывающий недоуменный взгляд. Слезы градом катились из её огромных глаз не то спелого баклажана, не то хорошо выстоянного виноградного вина из виноградников предгорья. Потупясь, она молчала.

                А ещё через год Онана  ужалила змея. Яд её оказался  смертоносным. Умирая,он цеплялся за жену. Всхлипывал и хрипел: наклооонись ко мне... наклонииись... Его  окоченевшие руки, ухватившие подол её одежды, еле разжали. Фамарь снова осталась без мужа. 
                Иуда сказал ей, невестке своей: уходи! И живи вдовою в доме отца своего, пока подрастет в мужья тебе Шела, сын мой. Не умер бы и он подобно братьям своим...