О книгоедстве

О книгоедстве

«Чудак человек — кто ж его посадит, он же памятник».
Савелий Крамаров, «Джентльмены удачи»

Ироничный эпиграф. Автору свойственно думать иначе:
«Ну, а я б кой-кому засветил кирпичом».
Игорь Тальков

1
Цивилизация и культура — вовсе никак не единое целое.
Скорее это две резко разделенные самым явным барьером весьма и весьма более чем чисто внешне грубо скрепленные части всего этого нашего современного бытия.
Цивилизация по всей своей природе отчаянно хищна и утилитарна, она служит разве что самым простейшим плотским нуждам, сколь еще тщательно прикрывая их слащаво благостной риторикой чересчур подчас поспешного прогресса.
Культура же нередко излишне возвышенна: она парит в облаках чисто абстрактной добродетели и редко считает нужным спускаться на землю, столь обильно пропитанную людским потом и кровью.
И это между чересчур подчас возвышенной культурой и чисто внешне респектабельной цивилизованностью сколь несносно и было зажато сознание Нового времени.
То есть уж как есть промеж гулким молотом быта и чересчур не в меру раскаленной (от излишнего энтузиазма) наковальней всеблагого духа.
А отсюда и разрыв между тем, чего ведь всецело жаждет тело, и тем, чего и вправду будет еще на деле способно возвысить душу над всею унылой серостью тупого мещанства.

В этих условиях средний человек мог сколь еще запросто оказаться жалким заложником всяческих несбыточно прекрасных идей, по своим рванным краям обрамленных чудовищно темными людскими страстями.
А это как раз и открыло дорогу тем до чего безликим, но лукавым силам, что поднялись с самого дна общественной преисподней и явно сумели, считай в одночасье перемешать все так, что все доселе светлое стало темным, а непроглядная тьма в единый миг объявила себя светочем ничем непререкаемой истины.
А между тем она вот и впрямь оказалась единственно «правой» лишь потому, что люди возвышенных мыслей слишком привыкли отгораживаться от всего того грубого и неблаговидного, предпочитая жить духом великой литературы.
Это явно так будет весьма же почище — но при этом общий дух народа становится лишь тяжелее и зловоннее.
И это именно радужные иллюзии интеллигенции как раз и сделали возможным то, что до чего вот никак не в меру наивное население оказалось сколь легко так охвачено безумно пламенной идеологией лишь затем некогда только лишь еще всеобщего счастья. Успех большевиков на этом их самом бесславном поприще был поистине чудовищен — и это  именно он создал все должные условия для преступлений против всего человеческого, причем в тех самых попросту и невиданных прежде масштабах.
Наступили годы самой безнадежной разрухи, когда мораль начала  корродировать столь же быстро, как железо под проливным дождем.
Страх так и разъедал тогда души.
Даже и самая обыденная совесть при этом явно так совсем уж скукоживалась.
И ведь абсолютно любые этические принципы разом так тогда превращались в разве что самый мелкий придаток некоей более чем неотъемлемо во всем единолично же правой партийной «правоты». Все то прежнее — словно стены Иерихона — рушилось и рушилось в сущую пустоту нового абсолютизма.
И все это более чем целенаправленно совершалось именно так под лозунгом очищения мира от всей же скверны.
Причем произошло это именно вследствие самого безотчетного самозабвения цивилизации в момент ее самого наивысшего упоения своею собственной вовсе так совсем же непомерной духовной мощью.
Столь сластолюбивые доброхоты явно так начисто проморгали самое еще начало необратимого поворота массового сознания, а именно того самого, после которого нежные слова о светлом будущем превратились в утоптанный грязный снег дороги в «призрачно светлое никуда».

2
Ну а те самые людские ресурсы, доселе казавшиеся вовсе неисчерпаемыми, прямо на глазах превратились из живых индивидуальностей в одни только песчинки, поднятые ветром эпохи.
Эпохи, явно так чересчур уж спешащей к дальним далям всеобщего блага.

И это благо — не мираж.
Это вполне вот полностью реальная грядущая перспектива.
Но схватить ее сходу за хвост вовсе так именно невозможно.
Можно лишь медленно рыхлить почву, чтобы будущее стало действительно стало хоть как-то на деле светлее.
И да пребудет оно именно так.
Но тот яркий огонь перемен должен исходить вовсе из глубины человеческих душ — изнутри жизни, а не с кафедр и трибун.
Когда же свет «истин» исходит от тех, кто лишь подает чисто абстрактные идеи на широком блюде, перед нами не путь, а жалкий мираж.
И нет ничего опаснее такого миража — потому что он за собой более чем беззастенчиво манит.
А между тем следуя за маревом, будет никак невозможно построить ничего живого.
Истинное преображение может принадлежать одному только более светлому дню грядущему.
И это именно людям будущего и предстоит еще создавать и создавать условия для физического и душевного благополучия всего того пока еще и не народившегося на белый свет несколько так другого человечества.
А наша вот вполне нынешняя общественная жизнь вовсе так явно не нуждается в некоем чисто взрывном переустройстве.
Причем все дьявольски звериное в человеке гаснет только лишь с весьма верным познанием всего сущего на этой земле.
Оно никак не исчезает от весьма последовательного раздувания лютой ненависти — напротив, тогда все вот несусветно скотское и вырывается сходу наружу.
Да, человеческая жизнь вполне по-прежнему сколь еще тесно уж связана со всеми теми весьма безжалостными узами более чем безнадежно до чего и впрямь сурового угнетения.
Но нечто подобное устраняется трудом и временем, а никак не истерическими воплями о той самой, считай вековой и всеобщей куда явной несправедливости. 
Однако в то вот и дело, что уж далеко не все на деле способны понять этакие вполне вот вроде простые вещи.
А отсюда собственно и берет свое начало вся та чисто сегодняшняя страсть «одухотворенных» реформаторов к самому так вовсе немедленному очищению этого мира.
И ведь само уж собой оно разом вполне так понятно, что все их сурово идейное рвение питается одной лишь сухой и пыльной схоластикой, а не с тем сколь тяжким вот бытом всех тех ныне так или иначе окружающих нас реалий.
Их проекты более чем откровенно призрачны.
Они острым словно кинжал взором видят одну лишь яркую внешнюю сторону социальных идей, а чисто внутреннюю их гнилую социальную начинку очень даже стараются вовсе так значиться совсем не приметить.
А ведь давно было пора начать очищать не лозунги — а сами идеи от той самой весьма ведь абстрактной до чего откровенно же так и зудящей в ушах пустоты.
Да только во имя всего того кое-кому явно уж нужно будет более чем сходу оторваться от всего того весьма самодовольного самосозерцания и разом так вполне повернуться лицом ко всей той безобразно грязной повседневности.
Но именно этого многие культурные люди делать явно уж никак вовсе так совсем не хотят.
Причем все их духовное состояние до чего величаво — и одновременно так на редкость столь ведь аморфно.
Оно во все глаза смотрит в сторону яркого света, полностью при всем том до конца отвернувшись от всякой той совершенно немытой земли.
Да, с бескультурьем нельзя без особой нужды хоть как-то якшаться.
Но и защищать простой народ от притеснений власти, всячески так от него задушевно же отгораживаясь, попросту вот, считай поистине невозможно.
И прежде всего тут надо понимать ту самую достаточно же простую вещь. 
Вполне ведь настоящее преображение начинается не с общества, а самого так вполне вот конкретного живого человека.
Не с мощного подрыва всей ныне имеющейся политической системы — а с того самого вполне ведь до чего еще должного извлечения самых так отдельных же судеб из сущего мрака безвестности и духовного запустенья.
Причем всякий тот кто не умеет спасти одного, тот более чем неизбежно погубит не пошевелит даже и пальцем, когда будут безвестно гибнуть целые миллионы.
И ведь все это никак ни со зла, а только лишь по отчаянно слепому заблуждению.
Одно из самых опасных свойств подобных мировоззрений — культ чувства при некотором весьма так существенном пренебрежении к разуму.
А между тем тот самый светлый ум следует вполне плодотворно применять не только для страстного обоснования неких великих теорий, но и для вполне должного осознания весьма насущных требований реалий той самой исключительно же простой жизни.
Мир он никак вовсе не делится на до чего еще строго так черное и явственно белое.
Никаких безнадежно верных абсолютов во всей этой жизни вовсе не существует.
Человека никак нельзя мысленно переносить из яркого света в самую так непроглядную чертову тьму по неким разве что вовсе так общим схемам.
Его уж надо бы хоть как-то еще вполне попытаться очистить, никак не боясь при всем том совсем ненароком запачкать свои собственные чистые ладони.
Всякое застарелое и темное зло никак не устраняется одним только весьма бойким движением.
Тут главное будет отличить вполне сросшиеся естественно с ним сросшихся от тех кто к лютому недобру оказался прикован длиной цепью несчастий и неудач.
Но, ясное дело, что лучше всего будет в случае, когда сходу так явно уж ничего так не вышло попросту вот объявить кого-то лютым врагом.
Или вот полностью отвернуться и продолжить глядеться в зеркало лазурных далей литературной вселенной.
И она может быть прекрасна и удивительна, но внешний мир внутри нее преломлен слишком вот до чего схематично и поверхностно.
А потому тому кто в слишком вот глубоко окунается в мир чьих-то чужих фантазий явно грозит утратить всякое чувство сопричастия к бедам ближнего и судить обо всем он тогда станет чересчур так обще…
Правда когда человек не только грязен, но и грязь всячески более чем непринужденно распространяет куда-либо далее сильно жалеть его точно не стоит.
Но вот счищать с кого-то грязь это занятие вполне так более чем благопристойное.
Хотя, конечно, будет куда получше полностью отвернуться или развернуться почти все-таки изредка бросая на кого-то взгляды.      
Ну а от всего того наша жизнь чище никак ведь вовсе совсем не становится.
Причем многие цивилизованные и при этом крайне плохие вполне вот умеют спрятать клыки и при этом могут показаться крайне галантными и очень даже отзывчивыми и душевными.
С изменением внешних условий до чего легко меняется одна только форма: звериное начало ныне прячется за ширмой внешней благопристойности.
И вот подчас та самая внешняя оболочка интеллигентности выбеливается до самого блеска, а внутренняя суть остается при этом никак так нисколько уж явно нетронутой.
Туда заронить зерно чего-либо изумительно нового никак не получиться его там надо создать из того уж вполне ведь имеющегося материала.
Грязь и мрак надо не уничтожить внутри всякого человеческого я весьма так последовательно его переродить.
То есть для того, чтобы все человечество уж стало действительно лучше самого вот себя нужно будет не косметическое очищение, а дикая встряска всей человеческой натуры.
И это только после того как будет очищенно самое дно человеческого подсознания и будет возможен разговор о том доподлинно светлом разуме.
Иначе же внешнее добро будет разве что только всячески экранировать то самое внутреннее зло — самодовольную уверенность в праве управлять миром по одной только собственной крайне лихой прихоти.
И вот, в конечном итоге, самым доподлинным каноном нового бытия как раз и стали великая литература и отвлеченная философия — обе устремленные к далекому горизонту и обе оторванные от всякой грязной и вполне насущной жизни.

3
А между тем именно эти кисельные берега розовых мечтаний о якобы близком рае и сделали его еще только поболее туманным — призрачным до самой полной же его неосязаемости.
Снобам-теоретикам, жаждущим сколь скоро же дождаться плодов светлого добра, а между тем они никак вспахивали грешную землю, а только орошали ее горючими слезами по поводу сколь безысходной судьбы всякого того, кто на ней с утра и до вечера трудится не разгибая спины.
Ну а еще всем этим страстно же страждущим перемен интеллектуалам было явно ведь некогда хоть сколько-то орошать иссохшие поля людского сознания искрящемся светом вполне так достойного просвещения. 
Их мысли парили запредельно высоко, а земля под ними оставалась выжженной вековым невежеством и досыта залитой кровью.

Кровь эта лилась весьма щедро и бесславно - руками правителей, явно ведь до чего безумно  соревнующихся во всей своей жестокости и цинизме.
Серые умы в лампасах и второстепенные политики вынашивали грандиозные планы в собственных утробах, прикрывая все это разговорами о некоем чисто абстрактном народном благе.
Но хуже всего это то самое благо, которое объявляется всеобщим.
Когда «светлое счастье для всех» возносится на щит, оно становится универсальным оправданием самых диких зверств.
Именно так причем самая так последовательная деградация всех человеческих качеств более чем непременно сопровождается довольно существенным дроблением общества на враждующие фракции.
И это именно наш технический век разом так превращает людей в машины с мотором в груди вместо сердца.
А отсюда — крайняя форма отчуждения: вчерашние друзья становятся врагами, любое инакомыслие — преступлением.
Фанатизм, сосредоточенный в вере в обязательность всеобщего счастья, делает всякую общественную жизнь попросту явно никак невыносимой.
Попытка создать идеальное будущее из абсолютного ничего очень даже вскоре уничтожает или набело переписывает всякое былое и прошлое.
А затем — и настоящее.
Но есть и другая разновидность бегства от реальности: ожидание чуда от черно-белого текста в твердом переплете.
И это именно из самого так насильственного сплава всяческих литературных грез с вовсе вот для кого-то явно непереносимой казенной действительностью и порождают попытки самого насильственно привития быту тех еще вовсе заоблачных черт.
Ну а коли из всего этого вовсе вот ничего не выходит, то следовательно и виновных следует же поискать именно среди столпов старой и давно будто бы давно так обветшалой жизни.   
Отсюда радикальные мировоззрения, устремления снести все и вся не оставив при этом и камня на камне от того самого всем так уж давно опостылевшего прошлого.
Ну в после победы всех тех бравурных революционных идей разом так возникли яркие декорации во всем том гигантском театре под открытым небом в котором ныне ставилась та самая революционная оперетта.   
А за теми декорациями буквально так повсюду вот были миазмы, причем куда только поболее тяжелые, чем прежние.
И ведь при всех же переворотах гибнут прежде так всего именно самые лучшие люди.
И, конечно, вот это как раз то самое слишком утилитарное восприятие книг и привело к появлению интеллектуалов более чем явственно послуживших катализаторами до чего явственно взбудораживших серые массы народа.    
Однако многие авторы книг здесь были точно никак так не виноваты.
Писатель имеет полное право несколько преувеличивать, окрашивать этот мир в иные тона, чем то ему положено быть по своей природе. 
Он ведь в процессе своего творчества более чем явно приподнимается над всею нашей серой и никчемной повседневностью.
Он творит в состоянии упоения всем своим большим вдохновением.
И ясное дело, что куда больше во всем окажутся виноваты именно те, кто до чего сходу превращает всякую художественную метафору в самую четкую и ясную политическую инструкцию.
И есть среди нас те, кто вовсю сколь радостно питается чужим вдохновением и пытается жить среди муз, никак при этом не пачкая рук всякой серой реальностью.
И это именно те, кто подчас принимает кривое зеркало литературы за саму плоть всей этой нашей жизни.
И именно здесь и кроется самое отъявленное книгоедство.
А это превращение инструмента для ухода за садом в сам так сказать сад со всеми его цветами и плодоносящими деревьями.
А ведь литература создается людьми, часто живущими вне всякого повседневного труда.
Ну а потому миры их более чем неизбежно наполнены всякими блажными иллюзиями.
И уж эти иллюзии и впрямь-таки оказываются смертельно опасными, когда их принимают за самое так конкретное руководство к действию.
Ведь таким образом тот самый до чего только славный художественный образ сходу становится социальным клише.
Мечта — приказом. Абстракция — дубинкой.
И это вот тогда культура, оторванная от земли, вовсе же перестает быть спасением и превращается в грозное орудие всеобщего разрушения.

4
Людям, создающим красивые образы жизни, часто приходится надеяться на чудо — что судьба смилостивившись принесет им в клюве хотя бы крошку хлеба насущного.
Это более чем неизбежно отражается на их мышлении, духовности, на самом вот способе сотворения ими тех или иных литературных образов.
А у людей мелкотравчатых — это и вовсе так превращается в вовсе так невообразимую душевную муку: достучаться бы до издательских дверей то есть туда, где служащим по части эпистолярного жанра сколь отчаянно жаждущим прокормиться по сущим же крупицам выдают булки с маслом.

Причем тех истинных гениев это почти никак явно так не касается.
Но гениев — единицы. Зато желающих прокормиться художественным вымыслом — пруд пруди.
Вот почему уж довольно-таки странно было бы требовать от людей при взгляде на буквально всякую напечатанную книгу того еще самого священного трепета.
Его вот вполне так должны вызывать одни имена — подлинные имена.
Не сам факт издания.
И при всем том один из главных пороков подавляющего большинства литературных произведений — их сосредоточенность на отвлеченных идеях, лишенных живых соков повседневности.
В них нет грязи жизни, нет ее тяжелого дыхания, нет сурового напряжения свойственного человеку из-за явной двойственности столь разных материй духа и плоти.
И дело-то оно в принципе ясное к чему это вообще вот вытаскивать липкую черную грязь на ослепительно белый свет?
И впрямь ко всему этому готовы разве что лишь только немногие.
Проще писать о чем-то изумительно светлом и возвышенном.
Куда проще будет без конца строить всякие воздушные замки.
И тем более весьма так попроще будет мечтать о светлом грядущем, чем вглядываться в те самые до чего заплесневелые подвалы нынешнего настоящего.
А между тем именно там, в этой непривлекательной глубине, и сокрыта главная правда всего человеческого существования.

5
Между тем данный нам бренный мир далеко не безупречен и прежде всего в том самом исключительно остром вопросе вполне здравой оценки общественной скверны.
И эту скверну действительно предстоит весьма так последовательно очищать.
Но делать это следует до чего еще аккуратно и вдумчиво, медленно но верно отделяя зерна будущего от плевел прошлого.
Потому что кровавое «очищение» — это не путь к свету, а подлинный бал сатаны.
И подобный бал способен длиться не одну ночь, а целые столетия.
Кто-то, однако, более чем искренне верит, будто старое зло и вправду можно будет вымести до чего только цепкой метлой политического террора.
Однако этаким «пролетарским инструментом труда» выметается прежде всего сама так как она есть общественная справедливость.
Нечистоты общества вымываются вовсе не страхом, а тем до чего еще весьма терпеливым и участливым соприкосновением с его темными углами — без всякой боязни липкой и крайне застарелой грязи.
И это только сколь так тщательно ее вычистив и можно будет в той самой наиболее отдаленной перспективе вполне же изжить ту отчаянно стойкую плесень прошлого, которая и поныне никуда не исчезла.

И коли этого никак не сделать действительно вовремя, человечество явно так ожидает культурное вырождение — частичное или полное.
Потому что древняя злоба неизбежно отыщет новый способ удара, воспользовавшись уже не дубиной, а достижениями науки.
И тогда оживут те мрачные картины будущего, которые Герберт Уэллс предначертал в «Машине времени».
Его образы никак не свободны от сурового публицистического упрощения, но пугающе реальны в том пока еще явно не наступившем, только-то разве что выжидающем своего часа грядущем.
Остается лишь вопрос: каким это именно окажется данное будущее для всей уж нашей крайне беспечной человеческой расы.
Сегодня ее подчас гнетет скука и дефицит новых впечатлений.
Современный человек томится в серой урбанистической повседневности, лишенной подлинных испытаний и больших смыслов.
Его жизнь обмелела, лишилась приключения — и потому он ищет острых ощущений там, где ранее его предки искали правду и смысл жизни.

6
Мы ныне явно отгородились от живой матери природы бетонными стенами своих домов — и нас со временем явно ведь так и накрыла тоска по чему-либо вне всей этой до чего чудовищно модернистской серой обыденности.
И каждый вот сколь еще охотно глушит ее, как только сам уж сумеет.

Тут ведь все средства оказываются вполне одинаково «хороши»: алкоголь, нескончаемое подглядывание как в щелочку за чужими соитиями, а также вот данное влечение включает в себя столь откровенные поиски суррогатных удовольствий любой степени пошлости.
И главным образом тут нам на помощь приходит искусство — уводя человека в дальние дали от суровой реальности, оно нередко приучает его отворачиваться от самых низменных сторон собственной души, и от подлинных нужд всего общества.
И в этаком крайне бесславном качестве возвышенное искусство разом так превращается в псевдоинтеллектуальную жвачку — в кривое зеркало фантазии, пытающееся до чего уж блестящей своей оболочкой хоть как-то замазать серость до чего затяжных и угрюмых будней.
Человек перестает остро мыслить — он начинает переваривать внешние впечатления.
И именно с этой вот точки как раз и находит все свое довольно слащавое проявление нынешнее книгоедство: чтение не как путь к пониманию, а как форма бегства; книга не как инструмент прозрения, а как наркотик для уставшего от внешних реалий сознания.
Литература становится заменителем опыта, а эстетика — суррогатом жизни.

7
Именно подобное искусство чаще всего и навязывает серо-белое восприятие человеческих поступков — особенно в области нравственных пороков (что никак, однако, не распространяется на любые уголовно наказуемые деяния).
Есть вещи не предусмотренные уголовным кодексом, а между тем они могут омерзительнее любой обычной кражи.
Например: вполне возможно во время состоявшихся отношений вытереть свою грязную задницу об чьи-то светлые и чистые чувства.
И этого скорее всего никакие те еще внешние факторы заставить недочеловека сделать вовсе так явно ведь нисколько не смогут.
А вот ледяное отторжение может произойти по целому ряду причин и все они чисто так внешние.
Да и в самом общем смысле далеко не всему в жизни можно будет дать самое же простое и житейски удобное объяснение.
В сложных ситуациях необходимо разбирать все побудительные причины — без высокомерия и без всего того до чего только самодовольного морализаторства.
И уж тем более без привычки напяливать на чужую душу собственный, зачастую весьма неприглядный внутренний багаж — что происходит куда чаще, чем принято признавать.
То есть если уж вовсе нет возможности растопить лед в чьей-то слишком отстраненной душе, если в человеке слишком много темного и неясного, — это еще не повод спешно навешивать на него броский ярлык.
Равно как не стоит обольщаться и «светлыми людьми», искрящимися чисто внешней добротой.
Поскольку стоит только грубой силой вырвать таких людей из вполне привычной среды — и они первыми всех предадут, спасая собственную шкуру с тем еще самым более чем искренним энтузиазмом.
Таковы реальные законы жизни, а никак не благостные книжные фантазии.

Ласковое добро часто оказывается аморфным: оно держится не на внутреннем нравственном стержне, а на довольно комфортных внешних условиях.
Стоит этим условиям исчезнуть — и от показной гуманности не остается почти ничего.

8
И главное именно об этом литература чаще всего и молчит.
Даже в лучших своих проявлениях она склонна к четкому разграничению: вот злодеи, вот святые мученики, безвинно страдающие от чьих-то весьма коварных интриг.
А порой тем же ярким мазком во всю силу художественного чувства автора в ней до чего громогласно прославляются мужественные подвиги героев раз чего-либо подобного требует сама так сказать общая связующая нить повествования.

А между тем всякий человек — существо сколь удивительно цельное.
Ну а следовательно его душу явно нельзя уж вполне безнаказанно разрывать на самые отдельные фрагменты.
Однако художественная литература слишком ведь часто поступает именно так: она рвет правду о человеке на самые отдельные лоскуты, оставляя на виду лишь то, что удобно для вполне конкретного сюжетного изображения, а все «естественно лишнее» старательно прячет по дальним углам.
Как-то иначе, мол, оно будет никак совсем попросту неприлично.
Раз по-другому будет оно явно так никак вовсе уж неподобающе показывать человека во всей его более чем приземленной плоти и крови.
И тем более для подобных вещей довольно вот редко найдется место на страницах книги коли автору до чего мучительно окажется во всем и впрямь совсем неудобно сколь еще ревностно переносить на бумагу те самые крайне непритязательные, мелочные, противоречивые человеческие черты.
Срабатывает и другое: слащаво-благодушное неприятие всего, что попросту явно так не укладывается в довольно уж весьма строго очерченную авторскую картину мира.
Реальные явления общественной жизни попросту сходу выдавливаются совсем за пределы художественного пространства — как неэстетичные, как мешающие «высокой» композиции.
И в итоге перед читателем возникает не живой человек, а аккуратно отретушированная схема.

9
К тому же тот весьма возвышенный духом автор вполне искренне может решить, что рядовой читатель его никак иначе явно ведь попросту совсем не поймет — и потому как раз во имя «до чего безупречно наилучшего блага» этого самого читателя он и сочтет необходимым весьма ответственно подсластить всю ту исключительно так пресную действительность.
Да и вообще сладкие грезы и есть самый ходовой товар художественной литературы.
Их эксплуатируют все, кому оно только не лень.

Справедливости ради, корифеи жанра, заслужившие вековую славу, вряд ли занимались этим вполне ведь до конца сознательно.
Но великие писатели — тоже люди.
И они вполне могли породить до чего немало пространных иллюзий из самых наиблагих побуждений — вовсе не ради наживы, а из самого искреннего стремления утешить, вдохновить, приподнять.
Однако иллюзия, рожденная добрым намерением, остается иллюзией.
И если ею начинают искусно вживлять в реалии вполне естественной жизни - последствия уже никак не будут зависеть от всей кристальной чистоты исходного замысла.

10
И все-таки стоит еще и еще раз твердо подчеркнуть: великие мастера слова — тоже люди.
Ничто человеческое им никак не было чуждо.
Более того, непомерное возвеличивание писателей, порой доходившее до почти религиозного экстаза, нередко подталкивало их к своеобразному «подвигу великомученичества» — во имя сущего облегчения страданий народа.

Российская литература всей силой своего духа стремилась сделать все возможное, чтобы преобразить убогую действительность в некий ослепительно светлый образ совсем иного грядущего.
Но именно в этом и заключалась главная иллюзия.
Все это существовало прежде всего на белоснежной бумаге.
Начертанное там будущее оставалось критически призрачным — не более чем смутным прообразом, блеклым эскизом того, что лишь отдаленно маячило на самом дальнем горизонте.
Те «доблестные веяния», пришедшие в виде возвышенных чаяний и слащавых мыслей, оказались всего лишь ветром, разносящим пыльцу благих пожеланий.
Им не было суждено стать живыми ростками подлинного человеческого братства.
А между тем то настоящее преображение будет возможно же совершить только лишь как-то вовсе иначе.
Не через яростное разжигание сладких мечтаний, а через вполне конкретное воспитание неких отдельных личностей.
Не через опьяняющие души лозунги, а через последовательное формирование внутренней культуры внутри всех слоев общества.
К тем доподлинно лучшим дням можно будет прийти одним лишь только прямым путем — путем до чего долгого и трудного выращивания общей высокой культуры, а не окольной тропой всяких блажных иллюзий.

11
Ну а что, собственно, могли предложить миру классики мировой литературы XIX столетия?
Да ничего иного кроме разве что того самого весьма безудержного оптимизма, столь вдоволь настоянного на полете зрелой фантазии.
То есть, того самого изумительно ликующего предвкушения мира грядущего, которое они столь ведь щедро извлекали из собственного воображения.
А оно и впрямь было совсем уж чересчур разогрето бликами того пока вот должным путем никак еще никем не выверенного истинно «наилучшего будущего».

Данные новые духовные ценности более чем явственно рождались во многом как раз вот из снов наяву философствующих доброхотов, столь утонченно проживавших свой век в сущем как есть более чем надежном предчувствии самого вот начала преддверья «вполне так верного конца старого мира».
И все это было так ибо были те доблестные интеллектуалы совершенно так  ослеплены более чем доселе диковинными техническими чудесами.
Но все это на самом деле были одни лишь и только шапкозакидательские настроения — порождение стремительных перемен, чисто механически увязанных с огромным и внезапным прогрессом в области строительства машин.
И все — это при том, что сами эти открытия не стоили и выеденного яйца пред всей необъятностью тайн, по-прежнему сокрытых от человеческого понимания.
И именно на этой зыбкой почве затем и возникла эволюционная теория пока вот точно существующая в одном том ее самом так безнадежно упрощенном виде — а вслед за нею появился и социальный дарвинизм, из которого, расправив плечи под теми отныне навеки опустевшими небесами, и вырос же лютый фашизм.
И ведь сама та теория Дарвина еще изначально была сколь откровенно схематичной — слишком простой для объяснения подлинного многообразия всей уж имеющей на этой земле жизни.
Ее точно вот следует весьма вот долго и последовательно усовершенствовать.
И она в конечном итоге по ходу пьесы вполне бы должна несколько так еще и еще трансформироваться.
Подобно тому как идеальный круг орбит планет солнечной системы Коперника уступил место эллипсам Кеплера, а затем те эллипсы по теории Эйнштейна стали вот несколько так приплюснутыми на своих полюсах, так вот и дарвинизм явно нуждается в некоторых весьма серьезных уточнениях и коррекциях.
Однако кое-кто точно вот бывает до чего еще чересчур поспешен в своих более чем залихватски скороспелых выводах.
И вправду зачем — это действительно со всем тем должным долготерпением  дожидаться должного урожая всех тех только последующих широких открытий?
Куда получше будет сразу уж и начать пересоздавать этот мир заново раз он доселе существовал на тех совершенно зыбких и вовсе неправых принципах.
И ведь – это как раз именно то чересчур поверхностное знание, доверху перенасыщенное всею своей совсем же безнадежной самоуверенностью и порождает в конечном итоге самые вот необычайно жестокие социальные выводы.
И именно так всякие демонические постулаты и заняли место прежних тех еще средневековых догм.
И весь духовный «прогресс» обернулся всего лишь только заменой одних суеверий другими.
А социальное чутье и «идеологическая обработка масс» при этом все больше стали напоминать дрессировку слепо послушного своему поводырю стада.
Да, людей в разные эпохи воспитывают в совершенно так ином духе и форме.
Но главное в человеке явно так никак не меняется.
А все те до чего всемогущие технические чудеса явно так продвинули человечество вперед — главным образом в самом так вовсе иллюзорном измерении.
Они и впрямь облегчили нам быт, но одновременно с этим резко ускорили процесс оболванивания масс.
Современный человек стал апатичнее своего предка: ему создали искусственный мир, который круглосуточно смотрит на него со всяких глянцевых экранов.
И потому ясно тут лишь то одно.
Если цивилизация и не уничтожает ростки духовности окончательно, то по меньшей мере она делает их вялыми — водянистыми — лишенными внутренней силы.

12
И вообще та самая безнадежно нелепая попытка скорого и удивительно резкого переиначивания всей серой сущности человеческого духа почти неизбежно оборачивается смертным грехом — искусственно созданной первопричиной всего того последующего забвения и запустения.

Цветные миражи восторженных надежд на пресловутое «светлое завтра», совершенно так неосуществимые в обыденной житейской практике, нередко выжигают дотла все то, что просто и естественно, — подлинное человеческое естество.
И это по-настоящему гибельно для тех самых до чего далеких, но вполне возможных светлых дней будущего.
В теории все может выглядеть попросту так именно же безупречно.
Но с чистого листа никак невозможно будет начинать хоть сколько-нибудь поистине серьезные преобразования.
И пусть вокруг ад, достойный пера Данте, — это вовсе еще никак не повод, напрочь ослепнув пред призрачными вратами рая, сколь так беспечно переводить народ с третьего круга сразу же в шестой.
Большевизм даже в самых крайних своих проявлениях был не более чем шестым кругом.
До седьмого он дошел бы лишь в случае самой полной вседозволенности — возможной только при общемировом владычестве.
И, конечно, все это дела той самой необычайно усовершенствованной и по-настоящему вовсе так беспросветной средневековой мглы.
Но зачатки данной до чего дурманящей души страсти всячески «выпрямлять путь человечества» следует так поискать прежде всего в Содоме и Гоморре интеллигентских дискуссий — в салонных спорах о том, что необходимо и впрямь так немедленно всячески же грозно сокрушить.
Разрушить всем миром до самого его основания.
То  есть именно так извести все то, что кем-то совершенно так огульно вот было объявлено никак недостойным всякого своего продолжения лютым оплотом всего того былого угнетения.
Причем уж сделано — это должно было быть именно так, как в каком-либо конкретном доме более чем обезличенно и планомерно начисто выводят всяких клопов и тараканов.

13
Причем сколь еще многим до сих самых пор никак ведь оно вовсе неясно, что вместо серого настоящего в том самом бесклассовом обществе лишь разве что намечались контуры светлого будущего — к которому следовало идти медленно, без рывков, пробираясь через дебри тысячелетий самого так постепенного технического и духовного преображения мира.
И если сегодняшний мир скован всеми видами рабства, это еще не повод превращать освобождение народов в праздник осатаневшего насилия.
Этот путь ведет только в тьму новой первобытности.
Чтобы мир действительно стал лучше, его следует менять ласково и постепенно.
Лишь с подлинными извергами — серийными убийцами и насильниками — допустима крайняя строгость, вплоть до законной смертной казни.
Но нам всегда невтерпеж.
И потому долгий путь лишь удлиняется.
Есть все основания полагать, что безумное XX столетие добавило к нему еще не меньше пятисот лет — если не больше.

Слепки грядущего, начертанные во снах о светлом завтра, нельзя использовать как универсальную отмычку.
Иначе мечтатели, оторванные от реальности, будут вновь и вновь пытаться выпорхнуть из настоящего — сверкая глазами, но не видя земли под ногами.

14
Лев Толстой, к примеру, весьма вероятно, и вправду до чего ведь вполне захотел только лишь самого вот безупречно же наилучшего — ради чего он столь последовательно и надрывался, буквально лез из кожи вон.
Ему, по-видимому, было чрезвычайно так любо на одной лишь белой бумаге действительно приучить воинственно мыслящих людей совсем уж явно обходиться безо всяческих кровопролитных войн.
Да только чего вот в итоге из всего этого вышло?
Чего он и впрямь вполне реально добился, до того последовательно дискредитируя армию, проповедуя непротивление злу и внушая обществу беспочвенную надежду на то, что все само собой как-нибудь еще явно уладится и образуется?
Надо бы вот то сразу сказать: для современников его речи звучали как глас с небес.
Потому что думать собственной головой — занятие болезненное и крайне утомительное.
Интеллектуальная ленца — увы — один из весьма устойчивых человеческих пороков.
При этом в русском человеке почти так отсутствует амбициозный снобизм и убежденность в «самом естественном праве сильного», столь характерные для Западной Европы.
Нет в нем и инстинктивной тяги к жестокому завоеванию, столь уж до чего широко распространенной на ближнем и дальнем Востоке.
Русская жесткость рождается не из самодовольной агрессии, а из отчаяния.
И это вполне так принципиально разные вещи.

14
Лев Толстой, к примеру, весьма вероятно, и вправду до чего ведь вполне захотел только лишь самого вот безупречно же наилучшего — ради чего он столь последовательно и надрывался, буквально лез из кожи вон.
Ему, по-видимому, было чрезвычайно так любо на одной лишь белой бумаге действительно приучить воинственно мыслящих людей совсем уж явно обходиться безо всяческих кровопролитных войн.
Да только чего вот в итоге из всего этого вышло?
Чего он и впрямь вполне реально добился, до того последовательно дискредитируя армию, проповедуя непротивление злу и внушая обществу беспочвенную надежду на то, что все само собой как-нибудь еще явно уладится и образуется?
Надо бы вот то сразу сказать: для современников его речи звучали как глас с небес.
Потому что думать собственной головой — занятие болезненное и крайне утомительное.
Интеллектуальная ленца — увы — один из весьма устойчивых человеческих пороков и в русском характере он проявляет себя до чего еще максимально так широко.
При этом в русском человеке почти так отсутствует амбициозный снобизм и убежденность в «самом естественном праве сильного», столь характерные для Западной Европы.
Нет в нем и инстинктивной тяги к жестокому завоеванию, столь уж до чего широко распространенной на ближнем и дальнем Востоке.
Русская жесткость рождается не из самодовольной агрессии, а из отчаяния.
И это вполне так принципиально разные вещи.

15
И вновь приходится повторить главное свойство русского характера: до поры — тихая, почти безмятежная сдержанность; а затем — внезапная, отчаянная неудержимость, которую уже невозможно будет ни остановить, ни обуздать.

Именно в эту опасную паузу между терпением и взрывом Лев Толстой и внес свою лепту, настойчиво прививая дореволюционной интеллигенции псевдохристианское смирение и беспредельно растяжимую терпимость к самому так обыденному людскому злу.
Он фактически легитимизировал жертвенную пассивность.
Более того — выставил простонародное хамство как «естественное право» на законную обиду за века явной и чудовищной несправедливости.
Тем самым он до чего только невольно подкармливал внутреннюю войну — самую страшную из всех вообще же возможных, потому что она ведется не между государствами, а внутри одного народа.
Внешние конфликты еще имеют некие границы.
Гражданская вражда меры вовсе так никогда совсем уж не знает.
Где еще в истории было такое видано, чтобы брат убивал брата, а сын — родного отца?
И как подобное хоть сколько-то собирались предотвращать те, кто по самую шею погряз в непротивлении злу, — сеятели абстрактных грядущих благ?
Даже если нечто подобное и будет когда-то возможно, то лишь в условиях до чего доподлинно свободного мира.
Но никак не там, где массы морально выпотрошены суррогатом «единственно верной правды».
И вот сумеют ли подобные проповедники действительно достучаться до людей, лишенных внутреннего ориентира?
Ответ очевиден: нет.

16
И, к слову, давно уже стало почти так банальным фактом: именно Лев Толстой и насытил российскую интеллигенцию самой так бесславной идеей непротивления злу.
Ну а в результате она оказалась морально же совсем обезоруженной перед большевистским террором — перед той самой осатанелой машиной, которая последовательно отрицала само вот понятие подлинной интеллигентности.
Что же помешало мыслящим людям вовремя отряхнуться от иллюзий и попытаться хотя бы притормозить крен «Варяга Российской империи» в пучину анархии и сущего бескрайнего произвола?
Ответ прост: все начиналось с чрезмерной увлеченности красивыми идеями, впитанными из многократно перечитанных книг Льва Толстого и Антона Чехова.
Именно эта книжная гуманность, оторванная от реальной жизни, и стала затем одной из весьма существенных причин грядущего общественного взрыва — того самого, что разрушил изнутри вековое здание Российской империи.

17
Эти писатели — вольно или невольно — немало потрудились над тем, чтобы выставить российскую действительность как нечто вот хронически недоцивилизованное, ну в особенности в довольно резком ее сравнении со всем тем внешним лоском «передовых» европейских держав, виртуозно владевших до чего еще ловким умением плетения самых разных ядовитых интриг, крайне лицемерным вероломством и всякой той еще дипломатической крючкотворной хитростью.

И тут уже точно никак не стоит стесняться прямоты: возвышенный идеализм стал для Запада самым лакомым куском жирного пирога.
Его можно было вдоволь использовать — а затем без всякого сожаления растоптать его в пыль.
А почему бы и нет, если значительная часть духовной элиты огромной страны так и витала на белых облаках, совсем не желая замечать никакую грязь под собственными ногами?
Причем вся эта конструкция держалась на одном более чем откровенно явном фундаменте: влияние гигантов мировой мысли на российские умы оказалось по-настоящему безумно же разрушительным.
Бердяев не случайно называл Льва Толстого злым гением России.
Но и другие писатели были тоже вот немногим так лучше.
Лев Толстой, Чехов, а в известной мере и Достоевский, двигаясь в узком русле широких общественных настроений, исподволь подтачивая сами так основания страны, никак не различавшей границы между внутренней свободой и тотальным отрицанием всего того доселе же когда-либо существовавшего.
Так критика превращалась в самоуничижение, сострадание — в пассивность, а гуманизм — в удобную форму бегства от ответственности.

18
И при всем том существует еще один, исключительно важный аспект — порабощение людей, и без того смутно представлявших себе живую ткань повседневной реальности, тяжеловесными догмами абстрактной благости.
Им хотелось жить не в мире — а в его воображаемом отражении.
И, чего уж скрывать, они вполне всерьез попытались подогнать весь существующий порядок вещей под наскоро позаимствованные из книг философские постулаты.
Во всем этом им немало помогли те, кто безоглядно отвернулся от реальных условий жизни, объявив их недостойными внимания.

Осознав серость, тяжесть и историческую вязкость быта, некоторые «возвышенные» личности решили не возделывать старый огород, а перепахать его новыми, более острыми граблями.
Правда, они так и не удосужились понять, что выбрали совершенно неподходящий инструмент.

А может быть, им было попросту безразлично, что именно вонзать в сырую землю — лишь бы действовать шумно и эффектно.
Тот же Лев Толстой, обитая в своем любимом имении, все глубже погружался в самое так самодовольное прекраснодушие.
И потому изображение человеческого быта в его произведениях — при всех их литературных достоинствах и мировом значении — оказалось вовсе не безобидным.
Оно во многом сформировало привычку смотреть на жизнь сквозь призму морализующей абстракции — вместо того чтобы видеть конкретную боль и сопротивляться суровым реалиям.

19
Особенно же губительным все это оказалось для тех читателей, которые так и не научился проводить четкую грань между благой творческой фантазией и отчаянно подчас суровой общественной действительностью.
В душах слишком так многих российских интеллигентов художественная литература заняла чрезмерно вот главенствующее место.
Не только как форма тонкого соприкосновения с миром прекрасного, но и как способ вытеснения живой реальности красочными миражами — когда серую повседневность вполне так нарочно подменяют придуманным пространством светлых ожиданий и возвышенных грез.

И главное во всем этом явно не было бы никакой великой беды, кабы вот зло не умело столь еще искусно маскироваться под самое истинное людское благо.
Подлая корысть она до чего легко примеряет на себя одежды доверчивого добра — и тут же начинает извращать его цели.
Именно так постепенно и вызревает радикализм: нелюди и прихлебатели, прикрываясь высокими словами, доводят общество до состояния безумной спешки, столь верно при этом вооружившись всякими прямолинейными либеральными лозунгами.
А первые носители этих грозных лозунгов всего этого точно вот никак не увидят, а потому и продолжат свой славный путь, причем если и перестанут они щебетать о некоем райском грядущем, только то только тогда когда уж окажутся они лицом к лицу с плахой.
А пассивное большинство, как варилось оно в своем собственном соку, так и продолжает в нем и далее вариться — безмолвно, инертно, покорно.

20
И, разумеется, все это никак сходу не относится к людям по-настоящему сильным духом и телом.
Да только вот они подчас могут уж слишком вот ярко в диком круговороте кружиться в обнимку со всем тем красочным миром сказочных грез.
Он их чересчур увлекает облекаясь в одежды истинно настоящих реалий, а потому данные люди и идут и идут к свету никак при этом вовсе не замечая, что вокруг царит точно та же кромешная тьма.
Так она еще и сколь вот всеобъемлюще сгустилась так вот и прикрывшись словно фиговым листочком самыми наилучшими людскими чаяниями и надеждами.
Причем одним из тех крайне важных для описания качеств людей живущих внутри кокона всяческих тех еще литературных мечтаний является вот та самая слепая доверчивость ко всякому, кто изрекает длинные и пафосные речи.   
А дальше — всего только два шага до подобострастного служения нахмуренным холуям воинственно тупой идеологии.

Ее приверженцы сколь еще громогласно вещают о всеобщей сплоченности и непримиримой борьбе во имя торжества аляповатого «счастья для всех».
А в основание данного подхода к действительности легли именно те самые интеллигентские принципы, выросшие из бескомпромиссности и прямолинейности, вовсе так никак никогда не знающих меры.
И это все при том, что сама повседневная реальность изначально вовсе ведь никак не спешит хоть как-то подстроиться под всякие красивые схемы.
Она всегда грубее, сложнее и упрямее любых абстрактных построений.
Но именно тот аналитически однобокий ум, упоенный собственными концепциями, и становится самой явной первопричиной той самой «чистоты рук», никак не запятнанных мелкими житейскими коллизиями.
А вместе с этим — и источником всеядных, ласковых ожиданий скорых и непременно благих перемен.

21
А главное — непомерно высокая цена всей той изумительно благостной восторженности так ведь и скованной цепями немыслимо сладостных ожиданий, и впрямь-то ведь оказывается более чем немыслимо ужасной.
Потому как нечто подобное приводит, прежде всего, к самой явной расхалаженности душ — к привычке видеть одни лишь только книжные образы вместо более-менее доподлинных реалий жизни.
В этом ярком сне калейдоскопа радужных иллюзий можно прожить всю жизнь — и это, в конце концов, личное дело каждого.
Но когда людей такого склада среди работников умственного труда становится слишком ведь много, уж никак не приходится тогда удивляться тому, что суровые будни житейского быта и впрямь начинают собой напоминать дантов ад — и отнюдь не на белой бумаге.

При этом, конечно, почти ни у кого не было каких-либо явственно злых намерений.
Те, кто бороздил просторы литературной вселенной в поисках идеалов, хотели только добра и света — сразу для всех, а не только лишь разве что для самих себя.
Они до чего только искренне стремились приблизить свет и отодвинуть тени тьмы.
Но для всего этого требуется умение, а не одно лишь разве что страстное желание.
Ибо желаемое, растравливая воображение, не приближает цель — оно лишь делает ее более чем гораздо заманчивее.
Именно так и рождаются интуитивные ожидания грядущих благ у тех, кто сколь еще безудержно упивается сиянием ярчайших истин, весьма туманно отраженных в фолиантах философской литературы.
А в ее чертовых дебрях — слишком много извилистых троп и слишком мало прямых дорог на деле верно ведущих ко всем реалиям суровой действительности.
И главное: никакие до чего веские философские течения никак не меняют основного русла жизни.
Они лишь возводят на его пути плотины и запруды, мешая ему течь своим естественным ходом.
От пресных и сухих постулатов нередко веет сладковатым духом навек умерщвленной естественности: в книгах некоторых — далеко не всех — авторов преобладает елей самой вычурной искусственности.
А рядом с этим почти неизбежно присутствует и другое — небезобидная жажда всепожирающих перемен, яростно алчущая сказочно наилучшего будущего.

22
А между тем подлинная и горькая правда заключается в том, что для будущего счастья человечества вовсе не требовалось изобретать ничего лишнего — достаточно было просто жить и развиваться по старинке, без надрыва и безо всяческих истерических рывков.
То есть так, как это происходило до огненно-революционного перелома начала XX века.

Но кто это в ту еще дореволюционную эпоху всерьез так хоть как-то пытался обуздать чересчур уж разгулявшиеся тогда фантазии?
Кто это в то время на деле действительно занялся вполне трезвым переосмыслением самых обыденных нужд нового индустриального общества?
А ведь если уж и браться за обновление заржавленного механизма государственного обустройства, то следовало вот всегда руководствоваться логикой самой жизни, ее естественными причинно-следственными цепями, а не отвлеченными философскими постулатами, пристроенными к реальности откуда-то явно извне.
Потому что, чрезмерно увлекаясь фантазированием, совсем нетрудно будет воспроизвести до чего стародавние средневековые грезы о будущем рае — лишь под новой вывеской.
И эти ослепительно яркие, по сути мифические конструкции были затем насильно притянуты к вполне конкретным планам общественного переустройства.
Внешне все это выглядело вполне так красиво.
Но показная та величественность лишь подчеркивала убогость и аморфность прожектов, возведенных на одном только быстро высыхающем песке.

Первопричиной же всему тому стал именно тот воинственный нигилизм, загодя подтачивавший сами основы живой современности, — а также восторженное окуривание грядущего дифирамбами о скорой гибели «проклятого прошлого».
И именно в том сыром, подвально-темном сталинском грядущем этим намерениям и было суждено обрести свое практическое воплощение — в руках тех, кто пожелал захомутать массы сладковатой на вкус, но смертельно горькой по своим плодам атеистической идеологией.

23
Разумеется, подробное обсуждение перспектив лучшей жизни необходимо — и многим оно по-настоящему нужно.
Но такие разговоры никак не должны рождаться на почве яростного отрицания прошлого.
Новый дом общества не строится за весьма короткий человеческий век.
А потому разумнее укреплять стропила старого, чем расшатывать их на диком ветру внезапных перемен.
Однако для тогдашних радикалов сам факт существования древнего здания самодержавия был до самого так отчаяния оскорбителен.
То, что эта обветшалая конструкция все еще держалась, приводило их почти в исступление.
Российские либералы хотели света и общественного разума — а получили серые времена тьмы, всевластие грубой силы и торжество слепого невежества.
Между тем дореволюционной России до подлинно светлых дней было вовсе не столь уж некогда и далече.
Нужно было лишь трезво, без истерик и рывков, шаг за шагом улучшать жизнь существующего общества.
И этого уж точно никак нельзя было добиться бескрайним уничтожением неординарных людей — тех, кто действительно более чем выпукло отличался от серой массы.
Толпа всегда вполне так беспородна и стадна.
Интеллектуально она совсем так бесплодна.
И потому яркая заря новой краснознаменной эры могла быть только лишь однотонно кровавой.
Настоящий духовный прогресс был возможен лишь через индивидуальное развитие каждой отдельной личности.
Так со временем и возникает новый конгломерат общественного сознания.
Менять иконы на лозунги, а знамена — на портреты ничтожных вождей — занятие поначалу может быть и довольно веселое.
Но разве от этого хоть как-то поменяется сама природа ныне существующей  власти?
Чтобы механизм управления заработал иначе, требовалось просвещение народа — а не отравление его души сказками о скором пробуждении от векового сна и о лампочке Ильича как новом до чего только ярком солнце вселенной.
Вместо распространения восторженных прокламаций вполне следовало научить людей хоть сколько-нибудь думать.
Ну и разумеется вполне возможно было на деле раз за разом действительно пытаться хоть как-то уж еще вытаскивать самых отдельных личностей из мрака до чего только весьма сурового невежества.
Но это было сколь явно так совсем неудобно.
А еще и попросту вовсе никак невыгодно.
Куда попроще будет мечтать о великих благах абстрактного грядущего, чем терпеливо возделывать почву нынешнего настоящего.
И потому аромат светлого завтра явно подтачивал тепло внутри простого человеческого естества.
Выход оставался один — общественный взрыв.
А взрыв он всегда сколь еще оглушительно разрушителен.
Социальная безысходность, чувство унижения и неравенства годами копили темную энергию.
И стоило лишь только пообещать самое так мгновенное спасение — как она вырвалась уж сходу наружу.
Люди, ожидавшие манны небесной от книжных истин, не понимали главного:
насильственная смерть прошлого неизбежно рождает ад невообразимо грозного будущего.
Ад, затмевающий все прежние ужасы.
Правда те идеалисты были сколь еще искренни.
Они готовы были терпеть любые страдания народа ради своих единственно верных прожектов.
А между тем в это новое время следовало поднимать на щит не идеи — а знания.
Не лозунги — а просвещение.
Историю никак нельзя отменить.
Ее можно лишь перенаправить в некое иное русло.
И потому за разукрашенным паровозом помпезной идеи с красными знаменами неизменно тянулся состав самодовольной тупости — той самой, что особенно вольготно чувствует себя в той и в мирное время полуголодной стране.

24
Одной из главных причин того, почему история со скрежетом свернула в кровавую бездну социального зла, стала как раз та самая упоенная вера множества наивных людей в возможность мгновенно превратить добрую сказку в самую безукоризненно житейскую действительность.
Кое-кому явно казалось, будто будет вот достаточно разве что одного рывка — и мир вскоре явно так переменится.
Но подобные фантазии только вот ускоряют самое незамедлительное падение назад, в дикую и стадную первобытность.
А Языческий культ скорее всего потребует человеческих жертв.
И власть деспота — тем более без них жить вовсе вот никак совсем уж не может.
Причем если та плеть становится сугубо идеологической, она вот точно так тогда обретает весьма дополнительную точность и самую чудовищную смертоносность.

Это, впрочем, никак не означает, будто идеология не должна играть никакой вообще роли в жизни общества.
Обсуждение дальнейших путей развития крайне необходимо.
Но решающим здесь является не яростное навязывание некоего общего «счастья», а самое бережное раскрытие воли каждой отдельной личности.
Именно в детстве души наиболее податливы — потому школа и должна становиться местом рождения нового быта.
А вот взрослую массу нельзя насильно отрывать от той сколь давненько  знакомой ей реальности.
Серые массы простого народа можно только лишь медленно повести вперед, расчищая дорогу, а не силой волоча ее по земле за волосы.
Если людям хоть как-то помогают идти по пути духовного прогресса — они и сами тогда идут.
Правда не дружно и в ногу, но идут.
Если их тащат — они крайне агрессивно сопротивляются, или бредут куда прикажут совершенно же слепо и апатично.
Цивилизованные нормы следовало прививать сколь еще постепенно, без всяких лишних рывков.
Утопические же скачки вперед вслед за бешеной идеей более чем неизбежно порождают одни только кровавые лужи.
Причем та вовсе невинная кровь всегда при этом проливается под лозунгами приближения яркого света и весьма ответственного сеяния до чего только большого и общего добра.

25
А между тем в итоге все эти действия обернулись массовым самосудом над всем доселе минувшим.
Но судили при этом явно не прошлое — судили светлое и никак вовсе затем несостоявшееся будущее.
И главной целью «перемен» стало самое так планомерное насаждение духовной и физической нищеты.

Раз и навсегда затем в стране воцарились тупое невежество, холуйство и заискивающее хамство.
Массы сколь самонадеянно заставили уверовать, будто человеческую природу можно до чего только быстро переделать, уничтожив всякую большую собственность.
Да вот, однако, всякая человеческая сущность меняется только лишь по прошествии долгих тысячелетий.
Взрывными темпами можно напрочь разрушить былую культуру — но никак нельзя построить новую цивилизацию.
Истинное благоденствие достигается одним лишь исключительно поступательным и медленным движением вперед и сеянием должных знаний.
Никакого иного пути вовсе вот никак не существует.
Все попытки сколь неблагоразумного чисто так искусственного ускорения общества заканчиваются разве что одним только откатом в грязь, то есть одним лишь тем ни с чем тем прежним несопоставимо только лишь преумножающим сколь еще многие прежние беды.
Ну а от всего того доблестного революционного гуманизма остаются одни те вовсе безымянные могилы.
И это было именно так совсем неизбежно ни в каких закоулках времени лучшее будущее после будто бы до чего неизбежного социального взрыва вовсе вот никак явно уж не затерялось.
Все его благие ожидания были не более как одной безнадежной фантазией совсем не имевшей к настоящим реалиям жизни исключительно никакого даже и самого отдаленного касательства.      
Ну а все тогдашнее дореволюционное общество было буквально сплошь же пропитано сладким ожиданием некоего чуда.
И главное все вот видели впереди свет — но никак при этом не различали, заря это новой жизни или кровавый закат всей этой нашей доселе существовавшей цивилизации.

26
Люди, у которых разум более чем неизменно затмевают всякие необычайно «высокие чувства», мыслят крайне так однобоко.
Их идеалом становится одна только более чем безупречно стерильная правда загодя — очищенная от всего того дурнопахнущего и крайне неприятного.
Но такая правда всегда считай вот заранее крайне аккуратно урезана.
А именно потому она — самый так опасный вид социальной лжи.
Она не искажает факты — она просто исключает все явно так кому-то неудобное.
В этом вакууме и расцветает весь тот донельзя вычурный и самодовольный самообман.
Низменные стороны до чего только широкой общественной реальности при этом объявляются «несущественными», что позволяет сохранять руки в той, считай так уж символической чистоте.
А между без самого прямого участия в жизни общества воз разобщенности и коррупции никак так вовсе будет абсолютно не сдвинуть.
Да и вообще историческая задача интеллигенции заключалась никак не в суровом морализировании, а в тяжелой работе где-то вовсе невдалеке от народа.
И именно так самое безоглядное бегство от данного сподвижнического труда и породило гноящуюся язву ГУЛАГа на теле и без того многострадальной российской державы.
Стерильная правда, отказавшаяся мараться в грязи общественной жизни, слишком часто оборачивается грязью истории.

27
Да, прикосновение к суровому быту реальности более чем неизбежно пачкает руки.
Зато душа начинает дышать тем же воздухом, что и весь тот простой народ.
Чтобы посеять настоящий свет не слепящий людям глаза придется топать ногами по исключительно вязкой грязи общественного быта.
Но при этом будучи брошены в грубую почву прорастают лишь семена практического знания — не абстрактные теории.
Да и вообще выравнивание людей «под одну гребенку» уничтожает инициативу и живой энтузиазм.
Прокрустово ложе всяких безнадежно лживых социальных программ ведет лишь к братской могиле всего человеческого во всем людском социуме.
Причем во всяком социальном плане сколь еще доблестно сражаться следовало никак не с пресловутым темным прошлым, а с настоящим: с коррупцией, кумовством и беззаконием.
Не с совершенно в сущности мифическим людским неравенством, а со вполне конкретным разложением морали внутри общественного организма.
Настоящее светлое будущее строится никак не кувалдой.
Оно строится одним только весьма большим долготерпением.

28
А между тем никак так не следует чересчур уж усердно подгонять к «свету высших истин» всех тех, кто живет в самой так до чего суровой непритязательности быта.
Поскольку нечто подобное не только уж вовсе бесплодно, но и попросту до конца никак непристойно.
Ведь для начала вполне еще следовало бы на деле, а не на словах действительно выйти за пределы собственного узкого кругозора — и лишь затем на деле вот хоть как-то еще попытаться понять людей, веками сжатых тисками самой до чего только весьма примитивнейшей необходимости.
Бесконечно же сюсюкать о «тяжелой народной доле», а также вот до чего громогласно вздыхать о самом так бесславном долготерпении масс и при этом не делать ничего, кроме разговоров, — значит лишь взбаламучивать стоячую воду тихого омута всякой вот  обывательской лужи.
И итог подобных благих стенаний всегда один: беззаконие, на десятилетия становящееся самой так отчаянной нормой всей общественной жизни.
И совсем уж не случайно всю ту мыслимую и немыслимую власть над всеми происходящими в стране событиями в конечном-то итоге получает именно тот, кто начинает распоряжаться людьми как строительным материалом.
Можно, конечно, надеяться, что серые массы и впрямь сколь верно со временем вполне явно так все же преобразятся при некотором содействии возвышенных идеалов.
Может быть — да.
Ну а в том самом весьма блеклом настоящем всякую ту до чего еще грязную естественность мещанского быта будет явно уж именно попросту ведь никак невозможно вытравить всякой той до чего благоухающей искусственностью на редкость прекраснодушных фантазий.
Лучшее в людях нужно всячески так должным образом воспитывать.
А не каленным железом всячески выжигать в них то самое безумно же наихудшее.

29
И, кроме того, вовсе уж явно не следует без конца и края лить и лить в уши всякому безродному простонародью самые отчаянные дифирамбы обо всем том якобы сколь безмерно утонченном и до того ведь и впрямь более чем бесподобно возвышенном.

Потому как в подобной подаче слишком уж много всего того безнадежно аморфного и искусственного — и слишком ведь мало более чем безупречно подлинного, действительно приподнятого над всякой обыденной жизнью.
Настоящая красота никак не возникает из всяких вот самых обыденных слов.
Она рождается из большого творческого труда.
И вот оно самое же наглядное подтверждение всему тому доселе сказанному — у Ивана Ефремова («Лезвие бритвы»):
«Самый великий подвиг искусства - вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами не способные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд».

30
И именно во имя того, дабы весь этот долгий путь к лучшей жизни явно не оказался в своем конечном итоге исключительно же сизифовым, вполне еще следовало научиться быть, куда только весьма ближе к тому, что веками было перепачкано грязью неумытости, — к живому сердцу простого народа.
Но при этом никак не вздыбливать слепые еще от рождения массы куда-то уж до чего строго ведь вверх, сколь старательно нагнетая в них весь тот доселе накопленный гнев.
Поскольку куда полезнее было бы — при первой же возможности — спускаться к людям и становиться рядом с ними, на одну ногу, однако безо всякой поучений и безобразно кичливой позы.
Но при этом — не наступая им на пятки так и толкая их сугубо вперед даже во имя самых уж благих намерений и безукоризненно величавых «светлых» идеалов.

Причем вполне бы честно вот следовало признать в том числе и другое: ничего в этой жизни никак не меняется сразу.
Путь подлинного преображения общества всегда так невероятно долог и тяжел, а сытые разговоры и восторженные декларации лишь явно растягивают его еще дальше.
И это именно ими до чего напрочь отодвигаются те самые  пестрые мечты о якобы как есть совсем ведь ином бытии.
И именно здесь до чего многие явно так вконец перепутали всякую живую реальность с теми самыми чисто же придуманными образами благой фантазии.
Мнимая грядущая эпоха всеобщего счастья казалась ослепительно пламенной во всей своей более чем безусловно так правой стезе.
Однако вся эта бестрепетно сладостная кутерьма была явно нацелена лишь на одно — на воображаемое «лучшее», никак не опирающееся на славный труд всего того нынешнего настоящего.
А между тем тот самый весьма же должный вклад во все то грядущее счастье всегда потребует не дежурных восторгов, а большого труда и терпения.
Не лозунгов — а самых разных элементов воспитания подрастающего поколения.
Не яростных рывков — а медленного, упрямого движения строго вперед.

31
Казалось бы, все то отвратительно грязное и былое вполне еще следовало просто-напросто закопать в свежей могиле позавчерашнего прошлого.
Однако вот именно ради весьма доподлинного приближения будущего следовало воевать вовсе не с длинными тенями отживших свое эпох — а до чего же настойчиво выращивать живые ростки светлого грядущего.

Не крушить в капусту сами основы старого и древнего, а насаждать нечто лучшее и новое.
И ради этого вполне уж стоило бы повозиться в грязи — терпеливо, последовательно, безо всякой отчаянно брезгливой позы.
А иного вполне верного пути здесь попросту явно так никак и не существует.
И это, считай ведь именно ради создания несколько лучшего бытия и нужно было вполне еще научиться — пусть редко, пусть вскользь, но вполне на деле соприкасаться с жизненным сором всей той великой тонкостью собственной духовности.
Потому что если интеллектуальная элита и впрямь замыкается в столь стерильном вакууме всяческих абстракций, то вот тот до чего веско подслащенный яд пропаганды более чем неизбежно низводит ее роль до того совсем же невольного обслуживающего персонала всяческих чужих, сугубо собственнических интересов.
А данные интересы всегда были и остаются глубоко же враждебны всякому безупречно реальному благополучию неизменно так во всем обездоленного народа.
И речь здесь никак не о чем-то сколь давно уж ушедшем.
Наше вот вовсе явно никак несветлое прошлое до чего так зеркально отражается в этом-то нынешнем блеклом настоящем.
Отсюда и странная наивность некоторых современных представителей творческих профессий, которые с почти детской искренностью явно так объясняют собственную востребованность «вкусами публики», «пошлостью времени» и «сладким мраком эпохи».
На деле же все куда только проще.
Это не требования времени.
Это не рок истории.
Это обычный самообман — аккуратно подкрашенный под чью-то явную неразборчивость в плане достижения должных финансовых средств и неземной славы.

32
Да только любой социальный заказ искусству может быть выполнен разве что лишь в той мере, в каковой само то искусство и впрямь уж оказывается вполне на деле готово к продаже.
И никак иначе.
Но зачем — это вообще так уж собственно и возникает потребность в данном заказе?
А все дело тут именно в том, что стремление к максимально простым решениям — к удобному изгибу жизни — естественным образом продолжается и в сфере духа.
Мы привыкаем к комфорту, создаваемому техническим прогрессом, и столь же охотно переносим эту привычку в область мышления и чувств.

Техника избавляет от физических усилий.
Социальный заказ — от усилий внутренних.
И вот уже вместо живого напряжения рождается вполне так готовый шаблон.
Вместо поиска — услужливая формула.
Вместо должного умственного труда — аккуратно упакованный суррогат чисто казенного никак не здравого смысла.
Так удобство постепенно подменяет глубину, а скорость готовых ответов - настоящую интеллектуальную зрелость.
И человек, привыкший к мгновенной пользе чисто технического решения всех сложных вопросов бытия, начинает требовать того же от искусства, философии и самой жизни.
На этом самом месте и смыкаются круги: прогресс освобождает тело — и незаметно всячески подвергает дух духовной коррозии.

33
Массам — хлеба и зрелищ.
Это само собой разом вполне так понятно.
Но чего же тогда будет потребно душе баловней судьбы — новых патрициев?
Ответ он более чем удивительно прост.
Технически изощренная цивилизация неизбежно жаждет особого стиля — такого, что будет никак недоступен простым смертным и потому станет надежной оградой между необычайно «возвышенными людьми» и сколь вот откровенно совсем вот издали глубоко же прочувствованно презираемым ими плебсом.
Кое-кому точно вот возжелалось именно стиля, явно так дозволяющего интеллектуальной элите сколь еще откровенно ощущать себя некоей отдельной кастой — по праву вкуса, языка и неких уж вовсе так не житейских абстракций.

И, разумеется, всегда находятся те, кто с готовностью возьмутся исполнить данный социальный заказ.
В философии столь откровенно уходящей от живых реалий в метафизические туманы и бесконечные рассуждения о главной «сущности всего того ныне существующего бытия».
В политологии — заботливо прикормленной властью и превращающей обман доверчивого народа в культ того самого единственно правого вождя.
Как ни назови его должность — суть от этого не меняется: в России царя с тем же успехом можно было бы именовать главным кучером.
И именно под звездным сиянием весьма так обезличенно «светлого будущего» и произошло самое последовательное возрождение первобытной дикости — уже в декорациях самого новейшего века, и вправду ставшего эпохой самых изощренных открытий в области всеобщего нашего взаимоуничтожения.
Имперская помпезность лишь раздувает амбиции тех, кто силен не умом, а одной лишь весьма властной привилегией.
Военные и гражданские начальники начинают ощущать себя властелинами мира.
А между тем коли их «деяния» и отзовутся сквозь тысячелетия, то разве что вот только самым явственным чувством стыда и страха.
Наша планета весьма тонко настроена — и мы уже точно нарушили этот ее баланс, пусть чаще по глупости и жадности, чем по вполне сознательному злодейству.
И лучше бы нам вовсе не доводить до того, чтобы весь этот мир стал по-настоящему пустынным.
Идеология слепой силы, затачивающая когти хищных империй, выжигает человеческое в тех, кто принимает решения, оставляя при этом до чего широкие границы для самого так вполне же «допустимого» насилия.
Людей же превращают в винтики машины, созданной ради «государственного счастья», а не ради тихой радости каждой вот самой отдельной личности.
Такое счастье обретает плоть в образе бессменного вождя — и ослепляет собой все пространство подверженное его власти.
Символом становится не свобода, а страх.
Родное отечество начинает напоминать тюремную камеру со всем том вполне же соответствующим укладом.
Но тот самый тюремный пахан никогда уж не пересоберет всю действительность в несколько лучшем формате.
Он ведь служит лишь себе — и требует языческих обрядов, прежде так всего человеческих жертв.
И этим явно заражается не только безликая толпа — этим заражаются и образованные люди, искренне верящие, что руль истории в «надежных руках».
А ведь чтобы избавить народ от тьмы, нужно быть светочем, греющим сердца, а не фонарем, едва освещающим дорогу.
Невозможно повести народ вперед, не соприкасаясь осторожно и трезво с самими темными сторонами общественной жизни.
Они становятся смертельно опасными лишь при погружении и растворении в них.
Извне же их можно рассматривать с любого расстояния — важно лишь быть готовым дать должный отпор.
Самый страшный зверь на свете — тупое людское невежество.
Вот подлинный враг прогресса.
Трагедия же состоит в том, что нашлись идеалисты, решившие зажечь солнце гуманизма, уничтожив вместе с неким чисто абстрактным злом и всех живых его будто бы изначальных носителей.
А простой народ явно поверил всем этим кликунам, явно зовущим толпу стать «вольными господами», — и взялся за дело с искренним рвением, по-старинке готовый умирать за громкие и гулкие идеалы.
И разумеется уж достаточно так, быстро затем нашлись и те, кто этим сходу так верно воспользовался.
Верные себе демагоги шустро принялись строить общество древнего рабства в новой идеологической упаковке.
Подтянулось и «всеядное искусство», щедро кормящее массы сладкой, липкой пошлостью.
Она ведь крайне прилипчива.
И должно было смениться два поколения, чтобы стало ясно: обещанный путь ко всеобщему счастью был лишь одного только видимостью.
Однако толпу всегда можно вдохновить некими новыми лозунгами.
Она привычно со всею душою внимает своим властителям.
А потому при нужном «духе времени» массы столь же легко толкают из одного пламени в некое другое.

34
И при всем том роль искусства в формировании нового образа сознания у самого же простого обывателя поистине так велика.
Причем вовсе не обязательно, чтобы оно полностью так открыто восхваляло прелести господствующей идеологии — зачастую в этом попросту нет никакой нужды.

Достаточно и того, что подлинно талантливое искусство либо откровенно продается, либо предназначается исключительно для избранных.
И тогда из него без особого труда лепится вполне удобный для всякой тоталитарной власти инструмент — пригодный для повседневного обслуживания ее еще изначально мертворожденной доктрины.
Разумеется, здесь никак так не обойтись без помощи художников, скульпторов и кинорежиссеров, ибо именно их труд наиболее нагляден и доступен массовому восприятию.
А между тем эти духовные гиганты подчас живут в несколько ином, весьма так отрешенном измерении, нежели тот самый остальной мир.
С высоты своего Олимпа им порой были почти неразличимы страдания масс — они оттуда вполне вот кажутся далекими, абстрактными, едва заметными.
И потому деятели искусства вполне вот  искренне будут способны творить трафаретно-плакатную реальность — именно в том виде, который и впрямь оказывается наиболее удобен тем, кто в их Богом забытой стране держит власть не обладая при этом не малейшим же нравственным стержнем.

35
А люди безмерно возвышенные, пускай себе всласть наслаждаются всем тем чисто своим довольно-то малодоступным невежественным массам искусством.
Ну, а всякий простой народ при всем том еще и специально будут буквально-таки вдоволь обкармливать форменной пошлостью.
Причем  осуществляться все это будет именно так ради самого уж до чего еще более чем извечного поддержания в обществе только лишь того одного вполне ведь полностью до конца устоявшегося состояния, при котором и существует то веками нисколько не изменяющееся повседневное расслоение…
Причем это вот, в сущности, и есть, собственно, то, что уж сегодня более чем повсеместно и происходит в России.
Пошлость народу – это именно тот всеобъемлюще статный новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
И уж смотря исподлобья вертикально вверх на всю ту совсем безвольно воспарившую к сизым облакам интеллигенцию, чиновники от современной культуры так и потирают при всем том руки и сколь искренне они вполне самодовольны!
А между тем всему тому их успеху на данном поприще неизменно способствует как раз именно то обстоятельство, что российская интеллигенция буквально пресыщена своим собственным донельзя многогранным, но явно при всем том довольно же подслеповатым самоощущением …

36
Однако все это относится разве что к тем творцам немассового искусства, кто в силу своей до чего откровенно эгоистичной элитарности и вправду оказывается почти недоступен пониманию всего того «бескрылого большинства».
А вот тех, кто видит мир иначе — по-своему, но без до чего только заумного оригинальничания, — тоталитарное общество не потерпит вовсе: таких оно планомерно и методично затравливает всеми имеющимися у него средствами.

И именно так, по «многочисленным просьбам трудящихся масс», к художникам, шагающим не в ногу, в свое время и применялись вполне наглядные и само собой удивительно веские бульдозеры.
Это, собственно, и был тот редкостно убедительный аргумент в том самом безумно яростном споре, каковое место по самому своему уж определению и должно было занимать всякое искусство, попросту никак не вписывающееся в утопически оптимистический канон единственно верной социалистической действительности.

37
Причем абстракция как форма совсем чересчур же расползшегося вширь и вкось, однако при всем том отнюдь так не всегда виртуозного творчества от всего этого и близко не пострадала.
Напротив — именно благодаря всему тому происходящему она лишь только выше вознеслась на свой напрочь лишенный всякой конкретной формы многогранный Парнас.
Хотя, в сущности, свое довольно скромное место под солнцем ей было от века вполне определенно же на деле отведено.
И ведь главным образом все — это произошло именно потому, что американские политические деятели из своих до чего холодно-прагматичных соображений столь решительно и безо всяких колебаний вполне ведь разом подставили абстракции в живописи сколь уж и грубое свое капиталистическое плечо.
А между тем абсолютно любое столь ведь беззастенчивое вовлечение искусства в политические игры неизбежно еще будет затем чревато его крайне так вполне беззастенчивым опошливанием и смешением с грязью.

То есть сатрап СССР весьма основательно извозил в зловонных идеологических нечистотах не только собственную культуру — но и чужую.

38
И, кстати, до самого основания замарать великих людей — чтобы они и впрямь с головы до ног увязли в тине пошлых интриг или вот захлебнулись в тюремной параше, — было как раз-таки той самой сладкой мечтой до предела переразвитого тоталитаризма.
И коли уж нельзя было извести массовое искусство — ибо без него вся система советской киноиндустрии слишком быстро бы захирела, — то куда вот попроще оказалось вовсе так не давать ему увидеть свет, попросту никак не выпуская на широкий экран.
По-настоящему талантливые фильмы без долгих прений клали «на полку» — по этому тогдашнему универсальному и сугубо так цензурному принципу.
И все это безмерно тягостное вмешательство серой власти СССР в великое по духу творчество проистекало из одного только вполне прозрачного устремления: не допустить ни малейшего неподконтрольного отображения суровых реалий железного века.

Нет — всякое их проявление в большом искусстве должно было следовать одной-единственной, безупречно удобной начальствующему взору схеме — приглаженной, выхолощенной наглядности, существующей лишь в сознательно извращенных формах искусно распропагандированного, вычурного бытия.

39
Пейзаж сегодня, слава Тебе, Господи, действительно во многом переменился.
Однако ту самую, зияющую острой болью реальность и ныне лишь еще усерднее залепляют ведьминым отваром сладковатой пошлости — ибо ничего более «чудодейственного» в природе вещей, увы, не существует.

Ведь на деле бывает вполне достаточно всего лишь перевести хорошую книгу в дурном ключе — и она неизбежно начнет служить совсем иным целям, нежели тем, ради которых та была еще изначально задумана ее автором.
Прекрасный замысел довольно легко опошлить и затемнить грязным, слащаво-вульгарным перевоплощением на другом языке.
К тому же массовое искусство нередко намеренно низводят до трафаретно-праздничного уровня.
И делается это прежде всего ради того одного, а именно чтобы добиться искусственно облегченного восприятия реалий и без того никак нелегкой жизни.
Ее сегодня сколь беспрестанно стараются подсластить, тщательно приукрасить, обернуть во всякую легко удобоваримую мишуру.
И при этом забывают главное: подлинно народная песня почти всегда печальна — а вовсе не восторженно-слащава.

40
Причем почти весь духовный прогресс в этом вопросе шаг за шагом более чем неизменно следует за тем самым весьма безотказным и беспросветно низкопробным техническим развитием.
И вот чего только пишет обо всем этом Иван Ефремов в романе «Лезвие бритвы»:
«Создать, проявить, собрать красоту человека такую, чтоб она была реальной, живой, — это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему — ну, гнев, порыв, усилие.
Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту.
А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости».

И ведь нет ни малейшего признака хоть какой-либо подлинной устарелости в том самом сколь безупречно главном же сегодняшнем устремлении духовно «развитых» людей России и ближнего зарубежья — взять бы да весьма деятельно переложить все тяжкие общественные заботы на совершенно чужие, покатые плечи.
А между тем — это и есть то ведь самое грубое ремесленничество, но уже в сфере более чем последовательно переосмысления общественного бытия: умение упростить, обобщить, снять с себя ответственность и заменить живое усилие готовой схемой.
И именно как раз оно сегодня и пришло на смену сомнению — потому что сомнение ныне теперь оно вовсе так никак никому не к лицу.

41
И вот — в этом будто бы исключительно новом обличье — вновь возрождается то самое до чего древнее язычество, поскольку новая «кровохаркающе-нигилистическая мысль» неизменно формирует в человеке главное, чего в нем давно уже не было, — истую веру во всесильных идолов.
Только теперь они оказываются кем-то совсем не наспех созданными из реально живой плоти, а вовсе не из дерева.
А здесь и следует трезво и жестко отметить: именно те, кому пламенно достались бразды правления, и принялись при помощи чужих рук и талантов отчаянно воздвигать самые наглядные образы идеалистического толка — исключительно затем, чтобы во всей полноте проявилась «благодатная сущность» их краснознаменного царствования.
А потому-то и стала столь стремительно востребована от искусства вся эта вящая монументальность — как верная дань обожествленным во плоти людям-идолам.
И служит она сразу вот трем богам.

Во-первых, она настойчиво подчеркивает мнимую многовековую незыблемость власти, будто бы пришедшей навсегда.
Во-вторых, именно монументальность призвана подтверждать ее жизнеспособность и якобы великую мощь.
И, в-третьих, она же внушает подданным нового императорского — пусть и формально пролетарского — трона благоговейный трепет и самое неуемное восхищение.

42
И, в сущности, ничего уж безупречно нового с тех самых древних времен так ведь и не возникло — лишь привилегированная каста в ту довольно-таки далекую эпоху была сравнительно мала и, пожалуй, еще не столь всепоглощающе агрессивна в смысле вожделения всех тех мыслимых и вовсе немыслимых благ.
А едва ли не единственным — и далеко не самым худшим — «новшеством» революционных реалий стало лишь то, что общее количество нахлебников и паразитов на теле народа ныне возросло в сущие же разы.

И главное — произошло это именно ведь потому, что так и раздувшийся до самых непомерных размеров бюрократический аппарат и есть самая наглядная, наиболее устойчивая часть повседневного быта всякого царства светлых и радостных обещаний.
Причем речь здесь идет вовсе не только о государстве тех еще «освобожденных пролетариев», якобы точно вот навсегда разорвавших путы прежнего рабства.
Нет — сама по себе гигантская бюрократическая машина была и остается сколь неотъемлемым свойством любой империи, расползающейся по швам и изъеденной коррупцией от края до края.
А нечто подобное всегда предвещает ее самый скорый и весьма прискорбный конец — а вовсе не начало некоего нового, никем прежде не испытанного высокоидейного существования в далее вовсе так мнимо бесконфликтном мире.

43
Причем почти для всякой империи ее мелкие обыватели — не более чем пешки на шахматной доске поистине уж вовсе необъятной общественной жизни.
Новоиспеченный диктаторский режим в своем нынешнем обличье разве что лишь многократно укрупняет эти черты, но вовсе не создает ничего принципиально нового — ничего такого, чего человечество уже не видело прежде.
Он точно так же плодит армии осатанело амбициозных бездельников, не производящих ничего, кроме сущей пустой болтовни, — причем в самом прямом и до крайности безыдейном смысле.
И потому совершенно так вовсе напрасно взывал Антон Павлович Чехов к тому, чтобы все разом и дружно взялись за «славный физический труд».
От всех подобных горестно-слащавых воззваний остались лишь пустозвонно благие намерения — а этого, разумеется, оказалось катастрофически мало.
Для злосчастных же уроженцев сталинской эпохи все эти яркие всполохи революционных молний завершились куда прозаичнее: одной сплошной колонией строгого режима, растянувшейся вширь на немыслимо необъятную территорию всей той до чего же злосчастной шестой части суши.

44
И тот диктаторский режим, что до самого исподнего своего нутра был фактически насквозь пронизан ложью и при этом во всеуслышание объявлял себя «всенародным».
И ведь сколь еще весьма уютно он устроился под знаменем кроваво-красного вероучения.
И главное с каким же видимым удовольствием он так и принялся штамповать бездушных управителей серой человеческой массы — туповатых, словоохотливых дармоедов.
Причем производил он их самым вот для себя наиболее естественным способом, безо всяких «отклонений»: строго по теоретическим лекалам, завещанным великим демагогом Карлом Марксом.
И это именно той огромной стране и было суждено оказаться в тенетах розовощеко стремительного и крайне циничного начала, столь еще вольготно опутавшего собой всякое так вообще общественно полезное разумение.
Та власть, насквозь уж пропитанная зловонным словоблудием, так и насаждала повсюду один лишь страх, беспринципность и полное бесчестье.

Фундамент всего этого был заложен заранее — в виде до чего многоцветного книжного кликушества, вполне еще призванного стать самой надежной опорой для торжества громогласно разрушительной теории над самою правдой всякой общественной жизни.
Ее восторженное принятие «на ура» родилось из воображения, до чего щедро растравленного светлыми идеями.
Именно это нелепое следование в небо, на которое столь безапелляционно указывал чей-то перст, и вызвало буйство эмоций у части интеллектуалов, чрезмерно вознесенных собственным искрящимся духом.
И это как раз эти люди явно вознамерились до чего еще воинственно перекроить весь этот мир — разом, без крови, пота и слез, — во имя самого ведь всего того будто бы сколь многозначительно же наилучшего.

45
И главное — этим сколь еще бравым фантазерам, явно никак не в меру перечитавшим всяческих благих философских измышлений, и впрямь показалось, будто здесь и сейчас все само собой становится на редкость так окончательно ясным.
Будто бы будет вполне предостаточно разом стряхнуть с плеч тяжелые вериги беспросветно темного прошлого — и тогда желанное будущее само собою придет, без труда и каких-либо должных усилий.

Да вот, однако, во вполне доподлинном мире житейских реалий ничего подобного не существует — и существовать не может.
По всей своей сути вся эта система рассуждений была не чем иным, как прямым порождением праздного, умиленного безделья — состояния, полностью оторванного от сколько-нибудь серьезного размышления над действительно сложными и безусловно важными вопросами повседневного нашего бытия.
К тому же обитало оно на весьма значительном расстоянии от живых потоков хоть сколько-нибудь здравомыслящего общественного сознания.
Ибо именно в угаре интеллигентских дискуссий о «переменах ко всему исключительно наилучшему» разом так явно исчезла всякая внятная перспектива грядущего — того самого, которое и впрямь еще могло бы стать действительно более праведной и весьма устойчивой формой общественной жизни.

46
И все те некогда до чего богоспасительные беседы носили тогда, без тени сомнения, один и тот же злосчастный характер — характер сколь еще умиленных сладких надежд, а вовсе не строго и взвешенно выстроенных логических построений.
И вот вам самый наглядный пример — из финала романа Бесы Федор Достоевский:
«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия.
Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours*. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней».
(*Пусть Россия все та же прежняя.)

И вполне интересно лишь то одно: где и когда подобное хоть раз уж происходило в самой настоящей действительности?
А между тем из всего этого можно с полной определенностью вывести разве что только одно: великий писатель здесь и впрямь вот отдался именно так самому праздному идеалистическому мечтанию.
Причем мечтанию того самого сколь еще сентиментального разряда, что неизменно так явно оказывается совсем так бесконечно далеким от сколь еще жестких реалий всякого повседневного существования.

47
Но, скорее тут всего, что Достоевский всего-то навсего поддался внешнему влиянию — ибо российский либерализм XIX столетия был впрямь насквозь пропитан дешевыми духами Французской революции.

А гильотина новоявленным прореволюционным маргиналам весьма несомненно так показалась средством никак недостаточно радикальным: им потребовалось нечто «поновее» и якобы более же конструктивное, дабы разом изжить всех угнетателей.
Их пылающий резолюциями разум не признавал ни постепенности, ни тщательно продуманных и согласованных с реальностью более чем здравых шагов.
Им нужно было все сразу — здесь и теперь, потому что «потом» могло оказаться уже несколько так до чего только поздно: исторические события, не дай бог, были способны же развернуться и явно без их более чем деятельного участия.
Этим яростным радикалам страстно хотелось осветить мрак народного невежества тем светом, который они почерпнули из мира совершенно иного бытия.
Да только заимствовать оттуда можно было разве что с постоянной оглядкой на суровые реалии собственного, бесноватого идеями века.
Потому что если бессистемно хватать раскаленные угольки чужого вольнодумства, то обожжешь не только руки — можно и весь мир так спалить дотла.
А коли кто и вправду желает вполне полноправно участвовать в великом и сколь крайне неспешном процессе общественного преобразования, то прежде так всего следует ему усвоить именно ту исключительно простую истину: нельзя сколь еще сходу ставить телегу впереди и впрямь так чересчур сноровистой лошади.

48
И уж пиши тут не пиши о том, что люди никак не будут способны заново — а тем более лучше — наладить свой быт, обильно пустив кровь будто б и впрямь крайне безжалостных угнетателей, — всегда найдутся такие, кто неизменно отыщет лазейку, дабы благородно уклониться от неизбежного провала той уж извечно грязной, пропахшей сырой землицей их логики.
Причем именно под нее они столь безотлагательно и рьяно закапывают все, что хоть сколько-нибудь возвышается над уровнем самого обыденного общечеловеческого благоустройства.
И это именно при помощи своих искрометно пламенных идей господа товарищи, разумеется, разом так вознамерились, считай в одночасье перекроить весь этот мир — дабы он всенепременно еще стал сплошным подпольем со всеми его суровыми законами и соответствующим бытом.
Но дело тут было вовсе не в отдельных личностях, а во всей той бесславной породе «либералов-дегустаторов» грядущей всеобщей свободы.
Они сколь неудержимо возжелали до чего немедленного освобождения от любых рамок обыденности то есть от всего того, что еще сохраняло следы XVIII века.

А ведь то столетие явно так и оставалось сколь неразрывно связано с куда поболее древними эпохами — с почти целиком доиндустриальным, гужевым и парусным бытием.
И именно на это самое весьма зорко указывает Марк Алданов в своем труде «Истоки»:
«Исторический процесс есть процесс случайный.
В сущности, понятие прогресса мы выдумали на основании лишь небольшого запаса небеспристрастных, часто самодовольных наблюдений над жизнью одной второстепенной планеты в течение двух-трех последних столетий: в шестнадцатом веке люди жили приблизительно так же, как две тысячи лет тому назад, так что тогда говорить о прогрессе было бы уж совсем глупо…»

49
И вся эта ныне совсем безмерно же прославленная культура есть не более чем внешняя оболочка современного человека, тогда как внутри он по-прежнему состоит из точно тех же древних инстинктов.
Причем подчас они явно оказываются, куда сильнее всякой тщательно выверенной логики.
При всем том большинство порывов человеческой души действительно благородны и светлы — и потому вполне так достойны самого доподлинного уважения.
Однако иногда уж случается и крайне вот прямо противоположное.

И главное довольно-таки быстро становится ясно: будучи весьма надежно завуалирована внешней культурой, примитивная эгоистическая сущность нисколько не делается хоть сколько-то менее хищной.
Скорее наоборот — именно технический прогресс, а также философия, ударившаяся в ту самую до чего еще элитарную отрешенность, во многом и поспособствовали как раз тому, что цивилизованный человек почти утратил всякую жалость к ближнему.
А отсюда уже вполне естественно вытекает: к постороннему он начинает относиться лишь как тому еще весьма досадному насекомому.
И чем вот меньше вокруг окажется этих аккуратно обведенных кружочком «ничтожных представителей человечества», тем будто бы лучше, разумнее и праведнее станет весь этот мир.
Причем самой надежной вуалью на хищной морде дикости неизменно послужит некое «общественное благо» — со всеми вытекающими из него оргвыводами, согласно которым кому-то непременно так должно быть худо, ибо он, дескать, безнравственно угнетает простой народ.
Впрочем, все это — лишь грубые слова и самое так отчаянно пустое мудрствование.
Потому как то, что бросается в глаза, всегда куда нагляднее и соблазнительнее: оно игриво и радостно мельтешит прямо перед чьим-то лицом.
Ну а к весьма тщательно скрытой подоплеке вещей мало кому действительно хочется вполне всерьез так приглядываться — слишком уж это явно потребует общей трезвости всех рассуждений и внутреннего усилия.

50
Ну а дальше все уж становится до боли просто: есть, мол, подлое угнетение — уничтожить его, и никаких гвоздей.
Тем более что именно к этому всякого до конца «грамотного человека» издавна тянули и цивилизация, и чрезмерно раздутая, во многом сколь еще черство-спесивая философская мысль.

Да и современное искусство подчас до чего безбоязненно и беспрестанно занимается разве что лишь прямолинейным выпячиванием внешних черт человеческого сознания — вместо того чтобы со всей ответственностью искать подлинно глубинные, зачастую трагические причины откровенно недостойного людского поведения.
Выпуклость черных душ негодяев и геройская удаль людей достойных слишком уж прямолинейны и книжно-красноречивы.
А жизнь куда богаче, сложнее и многоплановее всего того, что способен создать даже самый талантливый и наблюдательный человек.
Вот почему нельзя смотреть в зеркало мира — художественную литературу — и видеть там одно лишь собственное лицо, никак не признавая при этом никаких иных весьма между тем существенных обстоятельств.
Ибо никакая сугубо личная индивидуальность не может быть полностью доступна чужому, поверхностно скользящему по ней взгляду.
А следовательно, всегда необходимо оставлять место должному сомнению в еще первоначальной чьей-то более чем глубокой испорченности.
Все те чисто моральные аспекты слишком запутанны, чтобы судить о людях по одним лишь обобщенным критериям.
Создавая из всего того аморфно общего единый стандарт, неизбежно так высекаешь слишком острые углы.
Причем одной из самых насущных первооснов подобного подхода стала именно та художественная литература.
Мир книг в известной мере призрачен — реальная жизнь в нем никогда не отражается полностью и до конца во всем откровенно.
Тем более таково всякое же массовое искусство.
Оно до чего безбожно укрупняет слишком так многое стадное и искусственно усиливает всякое ведь на редкость исключительно поверхностное.
И это именно оно формирует совсем необъятное по всему своему вселенскому масштабу, но при всем том крайне же неглубокое сознание среднестатистического обывателя.
И это уж с его помощью всякое аляповато-восторженное творчество тогда уж и начинает тешить беса больших и малых амбиций — у тех самых червей-буквоедов, откровенно переполненных «глубокомысленными замыслами» о самой так вернейшей реализации общенациональных и классовых устремлений.
И разумеется, по их собственному убеждению, все это непременно так еще должно было привести к тем самым «наилучшим дням» — к будущему, якобы сколь еще несоизмеримо более светлому, чем все то нынешнее и настоящее.

51
И ведь, как правило, тот самый эгоизм, который неизменно является едва ли не главным стимулом человеческих поступков при подобных крайне нездоровых поползновениях к тотальному разрушению основ прежнего общества, сходу и вполне осознанно разом стушевывается.
Зато наружу предельно отчетливо выпячивается некий «великий долг перед родиной», а также прочие подобные декларации — по сути своей смехотворные, покуда за ними не стоит самая доподлинная и чисто внутренняя чья-то с молоком матери вполне до конца усвоенная необходимость.
А за всем этим, возможно скрывается лишь одно: тот никуда из нас вовсе не девшийся, до сих самых пор так и не изжитый животный эгоизм.
И потому главная задача нашей современности как раз и состоит в том, чтобы превратить его в эгоизм развитый — в эгоизм по-настоящему во всем более чем широко человеческий.
А для всего того следовало бы еще уж и поискать пути к самому так более чем естественно медленному и постепенному высвобождению внутренних пружин личностного «я».
Причем именно так чтобы именно они и впрямь со временем вполне еще смогли вот послужить реальной первоосновой для рождения подлинно всеобщего грядущего счастья.

Да только чего тут только поделаешь, если все эти вычурные принципы политического переустройства общественного бытия — не более чем дикая фальшь и вечная игра воспаленного воображения?
Сознанию куда привычнее будет питаться блеклыми иллюзиями — и потому оно оказывается крайне так болезненно подслеповатым.
Оно считай в упор не видит того ведь самого главного.
А именно как раз того, что всем обыденным бытом праздного обывателя по-прежнему распоряжается все тот же дремучий эгоизм, доставшийся нам от безумно древнейших времен.
И если приглядеться к его свойствам повнимательнее, они явно оказываются на редкость нелицеприятны — каков бы ни был их внешний облик.
Именно об этом, кстати, пишет Уильям Сомерсет Моэм в своей публицистической книге Подводя итоги:
«Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, — даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения».

52
Да только — это самое до чего сладостное — даже и в самом своем явном предвкушении — удовольствие далеко не всегда оказывается тут хоть сколько-нибудь вполне ведь уместным.
Куда чаще речь идет о жестком требовании к самому себе, а именно той самой непомерно великой жертве, без которой человеку попросту явно так будет никак не обойтись.

Но это и впрямь совсем не романтично — и уж тем более не героично.
«Давайте-ка бестрепетно запрячем все низменное и скотское как можно так только подалее, чтобы его отныне вовсе так никто совсем не замечал», — говорит нам современная культура.
А философия вторит ей, выводя на первый план государство, а не отдельного человека.
И потому вот все то вполне естественное в человеческой психологии до чего поспешно затушевывается — во имя тех сколь угодно светлых, но при этом по-прежнему праздных мечтаний о некоей явно оторванной от всяких реалий до чего блаженной же личности.

53
И это как раз над этим искусство и та до крайности же прикладная философия как раз и поработали сколь еще особенно усердно — результатом чего и стали всякие жуткие социальные потрясения.
И никак не стоит думать, будто всему виной тут разве что некие отдельные демонические личности.

Нет — роль политических лидеров становится и впрямь по-настоящему сколь так безмерно значительной лишь только тогда, когда они явно оказываются у самого кипящего котла политической власти.
А между тем в том числе и сегодня, когда всякое вот возвышенное искусство и вправду берется обнажать низменные корни человека, делает оно это, как правило, чрезмерно пафосно и аморфно — с до чего еще отчетливым душком «святого пыла» праздности, а вовсе не в попытке показать самые подлинные истоки человеческой добродетели и самых низменных его инстинктов.
А между тем вся эта вдоль и поперек исхоженная грязь житейской обывальщины — не более чем самый необходимый строительный материал для всего того действительно большого и живого.
Причем не только как некий внешний фактор: ей надлежит стать именно так корнями того, что уж до чего глубоко зреет где-то внутри.
И это разве что прорастая из сырой земли, искусство и впрямь-таки будет вполне ведь способно как есть действительно потянуться к солнцу — и засиять красками самого подлинного и никем уж вовсе ненадуманного всеобщего бытия.
Тогда как задушевная чистота слишком часто же скрывает в себе крайне так вовсе совсем неприглядные черты самых ведь до чего еще тяжелейших пороков.
И прежде всего — порок святой наивности, один из самых опасных во всей этой вполне по-прежнему до чего только трудной и нелегкой жизни.

54
А впрочем — да: всякое подлинное искусство действительно создает широкую панораму того, что день за днем происходит в мире — блекло, буднично, в сутолоке, — раскрашивая серую обыденность множеством оттенков страстей и чувств.
Однако настоящее искусство вовсе не абстрактно.
Его сущность — не в свете, якобы более чем разом пролившемся на грешную землю с тех еще до чего только далеких небес.
Нет, в нем есть лишь разве что самая крошечная примесь неземного — преломленного под разными углами в очень богатой на эмоции душе гениальной творческой личности.
И уже потом, со страниц произведения, на нас и может вот изливаться музыка света и теней — если, разумеется, автор внутренне достоин.
Однако ни одной книгой нельзя вот укрыться от серой реальности сурового быта.
Напротив — попытка спрятаться внутри слов и букв высокого духом текста лишь делает все окружающее еще уж явно во всем до чего только безрадостнее.
Миражи «светлого будущего» стали столь выпуклы именно как раз потому, что люди начали воспринимать идеи как нечто более чем вещественное.
А ведь идеи — бесплотны, аморфны и опасны, когда их принимают за некую вполне материальную данность.
Сознание масс меняется не метафизическими формулами, а простыми, житейскими стимулами.
Философские бредни стоит оставить книжным теоретикам.
Простому человеку нужны самые элементарные вещи — ему вот точно никак не до полета чьего-то крайне утонченного ума.

Его сознание формирует до чего широкий, грубый, непритязательный общественный быт.
И многие его черты откровенно скотские и стяжательские.
Эти люди вполне способны отличить барана от баранки — но любые философские постулаты для них звучат как латинская тарабарщина врачей между собой.
Причем если обычные доктора лечат тело, то «доктора общественных язв» нередко калечат разум.
Потому как всякий тот, кто насильно притягивает заоблачные идеалы к серым житейским реалиям, губит то, что должно было прорасти из земли, а не рухнуть с небес.
Новому и светлому надлежало взойти снизу — из недр повседневной, сколь еще донельзя упрямо скотской действительности.
А это рост, а не обрушение небес на землю.
И если образованные, духовно развитые люди действительно видят на горизонте светлые дали, то пламя, возносящее души, должно быть несколько иным, чем то, что сжигает плоть инакомыслящих.
То есть оно никак не может иметь ничего общего с кострами на которых новая священная инквизиция будет сжигать всех тех даже и потенциальных противников «единственно отселе верных истин».
Да и вообще всякие нарезанные ломтями догматы сходу так превращают живую мысль в фарш.
А исходным сырьем для этого фарша становятся лучшие люди своего времени — и их во всем том дальнейшем ненародившиеся потомки.
Правда кто-то вот без всякой меры явно спешил.
Однако вот кому-то тому, кто желал «всего и сразу», следовало бы уйти куда подалее от общества и стойко воплощать в жизнь свои теории где-нибудь далеко в тайге, среди единомышленников.
Да, среди этих людей были вполне искренние, светлые души, действительно желавшие спасти весь этот мир от тьмы.
Но золотая монета истины в их речах слишком уж быстро подменялась грязным медяком.
Они не знали законов живой диалектики — или попросту разом на корню отрицали все уставы серой повседневности.
Да и вообще вот все те, кому важна была форма, а не содержание, более чем охотно примыкали ко всем вполне так искренним идеалистам — не понимая, в чем именно заключается то или иное общественное благо.
В итоге все это столпотворение праздных мечтателей вполне вот на деле  становилось смертельно же опасным для всего того, где еще теплилась искра разума.
Ну а потом настало адское время отчаянно горьких революционных явей.
И уж, ясное дело, всплеском анархии неизбежно так вскоре вот приходило сущее наводнение воинственной серости, вальяжно облачившейся в шкуру идеализма ради безраздельной власти над обезличенными массами.
Да уж одних тех весьма искренних ожиданий добра оказалось довольно-таки мало.
Книжные откровения никак не заменяют реальной работы над человеческой природой.
Именно так тот самый «сладостный скарб» возвышенных чувств обернулся сосудом скорби — в стране, где надолго воцарилось бескрайнее насилие.
Однако вот даже в годы великого террора точно те мечтатели столь же благовейно продолжили грезить о времени, когда бесподобно жаркое и сладостное добро обнимет разом так сходу всех.
Они вот уже столь доблестно построили совершенно иной мир в своем воображении — и никак не заметили, как подлинная реальность захлебывается кровью во имя лживой иллюзии.
Если же подлинное счастье когда-либо вообще и возможно, то лишь на земле, очищенной прежде всего от всякого суетливого себялюбия в людях не напечатанных на плакатах, а вполне себе явно живых и тяжко дышащих под всем гнетом своего склочного быта.
Но вместо этого вполне нашлись до чего пронырливые прохиндеи, пообещавшие до чего мгновенно же воплотить «новые принципы», а на деле они повели общество по пути, где иллюзия оказалась гораздо важнее жизни.

55
Хотя тут, разумеется, никто и спорить ведь вовсе не станет.
Да — сияюще радостное соприкосновение с возвышенным искусством действительно облагораживает душу человека, делает ее утонченнее и светлее.
Однако именно эта светлая завороженность безо всяких лишних церемоний способна разом так заслонить собой все то до чего непотребно бездонное царство социального зла.

А уж сместить его с трона никак невозможно никакими одними лишь переименованиями и перераспределениями, ибо зиждется оно не на доктринах, а на самой общественной психологии — не на лозунгах «по совести», а на глубинных привычках сознания.
Можно сколько угодно менять названия и переставлять фигуры, но главные постулаты общественной жизни при этом останутся теми же.
Подначивать же бедствующих пролетариев идти «иным путем», не меняя оснований быта, означает всего лишь облачать их в яркие одежды праздных иллюзий.
Голод и холод устраняются не декларациями — их можно ликвидировать лишь со временем, весьма так последовательно снося чертоги и сегодня так никак не вчерашнего невежества.
А достигается это одним лишь самым постепенным повышением общей образованности серых масс простого народа.
Причем просвещение должно быть по-настоящему аполитичным: того, кто не умеет мыслить самостоятельно, никаким промыванием мозгов ничему не научишь.
А те, кто способен напрягать ум, разберутся сами — дай им лишь подлинную возможность стать действительно грамотными.
Однако же воспитанные в духе восторженной праздности всегда так стремились одолеть крутой подъем одним рывком, выводя до чего простые формулы самого так мгновенного всеобщего спасения.
И почерпнули они их из книг, где черным по белому было написано, будто резкий разрыв с прошлым создает условия для будущего счастья всего человечества.
И, разумеется, дело тут вовсе не в самом искусстве.
Куда опаснее те, кто истово исповедует ту самую мнимую самовозвышенность всякого «приобщенного» то есть того, кто всею душою соприкасается с культурой издали, потребительски и крайне утилитарно.
Главной опорой этой зыбкой позиции служит самая явная убежденность, что достаточно ведь будет внимать искусству всей воспаренной душой — и этого будто бы уже явно окажется вполне вот довольно для весьма полноценного внутреннего преображения.
Между тем без труда мысли, без дисциплины понимания и без реального участия в жизни никакое эстетическое умиление не способно изменить ни человека, ни общество.

56
Однако при всем том им зачастую вовсе не было суждено хоть сколько-то вполне уразуметь главное: всякий вычурный слог произведения — всего лишь нескромная наука выставлять наружу красивое по форме, но вовсе не по всему своему подлинно величественному и трепетно духовному содержанию.
Внутреннее оно уж неизменно требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного лишь весьма благостного умиления внешней красивостью самых так разных форм человеческого творчества.

Даже живая и неживая природа, между тем, прекрасно умеет творить — что, однако, вовсе не повод для ее самого безоглядного обожествления, как это некогда делали наши до чего далекие предки.
Природное творчество всегда несет в себе собственный, не поверхностный, а прежде всего внутренний и элементарный смысл.
И творению рук человеческих надлежит быть именно таким же — иначе оно становится одной лишь бездонной пустопорожностью в красивой, внешне ослепительной обертке.
А также вот вполне уж ясно и то, что подобные яркие задумки восторженного воображения неизбежно вредны своим псевдоподобием реальным условиям некнижного бытия.
Подсахаренная жизнь более чем объективно делает действительность разве что лишь только солонее, чем она была некогда прежде.
Жизненная правда подчас слишком горька для всякого своего весьма полноценного отображения?
Да — именно так оно и есть.
Однако — это одно ведь самое честное и смелое раскрытие всей подноготной крайне уж вязкой во всей своей сущей безыдейности сколь и впрямь на редкость невзрачной действительности и будет на деле способно когда-либо по-настоящему изменить ее к чему-либо совсем безупречно явно ведь наилучшему.
Всякое же до чего сладострастное приукрашивание пресной и будничной окружающей жизни разве что лишь сколь немилосердно отягощает ее и без того многочисленные изъяны.
Причем речь тут идет как раз о той более чем обыденной современности, которая для кое-кого с самого ведь еще рождения весьма неизменно казалась до самого так отчаяния полностью же опостылевшей.

57
Причем сделать ее хоть сколько-нибудь значительно лучше — задача, и впрямь, непосильная для одного поколения действительно интеллектуально развитых людей.
И все-таки уже сегодня крайне необходимо хоть что-нибудь предпринять ради того, чтобы для наших праправнуков обычаи военного разрешения споров между царствами и государствами в конце концов превратились в нечто столь же дикое и архаичное, как древние папуасские практики поедания своих лютых врагов.
И для всего этого никак не подойдет никакая вычурная «борьба добра со злом».
Здесь требуется нечто совсем иное — то, что способно обнажить человеческую натуру во всей ее предельно неприкрытой (в пределах пристойности) до чего еще откровенной дикости.

Да только как до этого дойти, коли куда легче будет высмеивать армию, чем политиканов, подло использующих ее во имя собственных олигархических интересов?
Вонзать клинки в живую плоть — дело, оказывается до чего только, благородное.
А вот обнажать уродливую изнанку той тьмы, что до чего явственно звучит в самом громогласном слове «война», никто вот никак никогда не спешит.
И главная причина того, почему подобное обнажение никому не по вкусу, кроется именно в том, что внешний глянец восторженного героизма и пышной чувственности легко заслоняет собой целый мир страданий и страждущих.
Зато именно он сколь безотчетно наделяет некоторых недальновидных стратегов ощущением могучего импульса к тем еще самым до чего только «магическим» преобразованиям.
И тогда эти ярые зачинатели «славных дел» начинают ощущать себя настоящими чудотворцами — людьми, которым будто бы достаточно громко и раскатисто произнести нужные заклинания, чтобы все необходимое тотчас же произошло само вот собой.

58
И ведь все это — не более чем самое так весьма искрометное производное удивительно нежных чаяний, настоянных на восторженном оптимизме и слякотно-благодушных ожиданиях куда более светлых дней некой иной, чем прежде, необъятно широкой общественной жизни.
Да только все это оказалось на деле так преждевременным — донельзя аморфным и пафосным.

А для всякого своего доподлинного воплощения в жизнь все эти общечеловеческие устремления неизбежно должны были опираться на одну лишь крайне незатейливую и обыденную житейскую правду.
И добыть ее можно было разве что из всякого мелкого сора и самой неприметной серой обывальщины — не брезгуя ничем из того, что способно ненароком запятнать и надолго испачкать.
А это, в свою очередь, неизбежно же требовало самого непосредственного соприкосновения с тем крайне нежеланным и прискорбным — со всем тем, что и впрямь поднимает в душе черный мрак отвращения и горя.
И потому, чтобы не мудрствуя лукаво на деле осуществить действительно так насущные социальные перемены, искусство — вовсе не заоблачно элитарное, а живое — должно было сколь бескомпромиссно и прилюдно обнажать гниющие язвы всего того весьма современного ему общества.

59
Ну а самые всевозможные милостивые и торжественно-клятвенные начертания ласковых красивостей общественную жизнь вовсе не украшают — они лишь делают человеческую душу несоизмеримо стыдливее и одновременно с этим  приторно восторженнее.
Слащавая патока пафосного слога не рвет душу на части — напротив, она вполне во всем способствует слепому читательскому самолюбованию.

Внешнее удобство изящной формы это и есть главный признак литературы, создаваемой именно ради максимального ублажения читателя, а также ради столь же вздорного заигрывания с теми наиболее отвлеченно-мечтательными струнами в самой глубине его души.
И именно здесь пролегает та до чего суровая, ни с чем не соразмерная граница между подлинной — почти всегда «кровоточащей» — фантазией и всеми теми уловками, что более чем беззастенчиво пытаются всецело ее подменить всякими крайне дешевыми суррогатами.

60
И именно в этаком ярком свете всякая прежняя радость от всего того светлого в этой жизни сходу же превращается в самый универсальный ключ буквально ко всему в этой необъятной вселенной, которая при этом весьма резко и вполне явственно совсем так не в меру более чем схематично упрощается.
А происходит нечто подобное главным образом как раз потому, что кто-то так и не желает понять простую вещь: легкость и простота — не исходная данность, а высшее достижение тех, кто сумел создать для них вполне ведь исключительно реальные условия.
И чтобы они действительно возникли, другим людям прежде вот всего пришлось на деле запачкать свои белые манжеты — грязью труда, а не чужой кровью.
И именно так оно и должно было быть ради хоть сколько-нибудь вполне еще достойного будущего всех их грядущих потомков.

Однако ход мысли у некоторых явно пошел в совершенно так вовсе иную сторону.
Они вознамерились все и везде сходу вот переделать, сколь еще наивно при этом  полагая, что данное «исправление» и впрямь еще окажется совершенно так естественным и полностью окончательным.
А следовательно, для их горячих сердец великий оазис неземного счастья будто бы уже был где-то совсем рядом: достаточно лишь насильно распрямить согбенный стан скромного труженика — и дальше все само пойдет «как по маслу».
И именно в этом ключе зарождаются всякие благостные теории самого мгновенного преображения мира во что-то до чего только сказочно светлое.
А на этой почве и возникает само так понятие «бесслезной целесообразности», а из него далее прорастает чертополохом самая    колоссальная жестокость, прежде так и неведомая во всей и без того доселе кровавой истории.
И вскоре уже никого далее не будут вот ужасать черные реалии хищного идеями века — слишком так обыденными они тогда становятся.
Причем одной из суровых первооснов этого серого конгломерата, ставшего затем и стражем, и орденом революции, было как раз то, что человеческая масса попросту совсем перепрела в тех до чего скудных условиях нового  урбанистического быта.
А те, кто поднялся над ней, начали ощущать себя не просто господами, но и вершителями судеб — людьми, для которых законы пишутся явно так никак не про них, а для «тупых низов».
Эти выскочки вышли из мрака безвестности, и потому их души затем и оказались разве что лишь поверхностно облагорожены.
Вот почему просвещение таких людей сколь нередко лишь разом усиливает в них всю ту чисто прежнюю дикость, придавая ей форму холодного, апатичного безразличия ко всему, кроме разве что своего собственного ненасытного «я».
И в это наше якобы сколь так просвещенное время внешне культурный и респектабельный человек вполне способен, выйдя из концертного зала, тут же перейти к делам куда более прозаическим — скажем, к хладнокровному и предельно прагматичному устранению зарвавшегося конкурента.
А порой — и к чему-то несравненно вот явно так худшему.
Ибо в отчаянной борьбе за место под солнцем нынешние финансовые акулы без колебаний готовы угробить массы людей — лишь бы урвать кусок пирога, показавшийся им слаще того, что у них уже доселе был и есть.

61
Культура и искусство людей ни в чем хоть сколь-нибудь существенно не изменяют — они лишь делают их разностороннее, умственно развивают.
А нечто подобное, в случае с самыми так отъявленными негодяями, однозначно и безрадостно лишь усугубляет тот и без того самый явный ущерб, который они и впрямь еще будут способны причинить окружающему обществу.

И вот — более чем наглядный пример того, как дикарь, став почти полноценно культурным, но так и оставшись в душе тем же язычником, благодаря приобретенным им знаниям оказывается куда поболее страшным зверем, нежели был прежде — еще тот совсем примитивнейший вандал, с ними никак пока не знакомый.
Джек Лондон, «Морской волк»:
— У Спенсера?! — воскликнул я. — Неужели вы читали его?
— Читал немного, — ответил он. — Я, кажется, неплохо разобрался в «Основных началах», но на «Основаниях биологии» мои паруса повисли, а на «Психологии» я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки.
У меня не было соответствующего фундамента.
Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами.
Но из «Показателей этики» я кое-что извлек.
Там-то я и встретился с этим самым «альтруизмом» и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
«Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?» — подумал я.
Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения.
Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
— Что же еще вы там почерпнули? — спросил я.
Он сдвинул брови, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными.
Я чувствовал себя приподнято.
Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому как он привык проникать в души других.
Я исследовал девственную область. И странное — странное и пугающее — зрелище открывалось моему взору.
— Коротко говоря, — начал он, — Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так — нравственно и хорошо. Затем он должен действовать на благо своих детей.
И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.
— Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, — вставил я, — будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.
— Этого я не сказал бы, — отвечал он. — Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла.
Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы.
Это все слюнявые бредни — во всяком случае, для того, кто не верит в загробную жизнь, — и вы сами должны это понимать.

62
А между тем человек подобного склада, пока еще действительно веря в существование Господа Бога, по крайней мере хоть чего-то на деле действительно опасался: он и впрямь ожидал возможной кары — если не в этой жизни, то в той, что каждого из нас рано или поздно неизбежно ожидает.
Но, вот раз и навсегда разуверившись в существовании каких бы то ни было высших сил, — а произошло это, без всякой тени сомнения, под воздействием грандиозных усилий агностической, новоявленной философской мысли, — он разом до конца утратил последний внутренний ограничитель.
К тому же он целиком вобрал в себя веру в безусловное торжество «царя природы» над всеми прочими ее неразумными подданными.
И потому в конечном итоге такие, как он, «сверхчеловеки» и превратились в тех самых акул, которые оказались способны — пусть и на мгновение — пожирать собой само солнце.
И ведь всему этому мы, как ни крути, обязаны в том числе и тем самым неимоверно толстым фолиантам по ядерной физике.
Именно благодаря зловеще затаившимся в них великим знаниям современная наука в принципе оказалась способна столь «деловито» и «умело» усовершенствовать жизнь, что существовать на этой земле далее вполне так еще возможно смогут разве что самые примитивные бактерии.
Впрочем, это пока еще дело самого так неопределенного будущего.
И дай Бог, чтобы оно никогда не наступило, развеяв человеческий прах в ядерную пыль.
А откуда-то отсюда и следует тот самый вполне закономерный вывод.

Книги — это не только основа высокого духовного и технического прогресса.
Это еще и яд дикой мудрости, вполне способный разом погубить все живое на этой Земле.
И, по сути своей, почти все, что сегодня происходит в мире, в той или иной степени является следствием влияния самых разных книг.
Порою они и впрямь чрезвычайно довлеют над сознанием современного мыслящего человека.
Хотя разумеется, не одни лишь только книги вполне формируют светлый образ нашей духовной жизни.
Однако нельзя не учитывать их особое свойство — умение глубокомысленно создавать чрезвычайно удобную среду обитания для тех, кто ради личного уюта предпочел всячески так явно отгородиться от всего огромного и тревожного мира.
И именно это вызывает особое беспокойство.
Ибо подобная гражданская позиция — отнюдь не лучшая и не самая праведная стезя для людей мыслящих, чувствующих остро и глубоко, ясно осознающих несовершенство мира и, без всякого сомнения, по-своему исключительно благородных.

63
Но вот беда подобные интеллектуалы к нашему времени вполне уж успели начать всячески идеализировать мнимую литературную жизнь, подменяя ею — по мере сил и вкуса — все то неприглядное, простое и до отчаяния житейское прозябание, из которого и состоит реальное человеческое существование.
А между тем все то немыслимо разнообразное искусство изначально создавалось вовсе не для бегства от жизни, но для утончения чувств, для духовного развития и подлинного творческого обогащения человека.
И стало все – это уж полностью ведь на деле возможным именно как раз благодаря самому разноликому и многогранному сочетанию его форм — нередко таких, что вовсе не нуждаются в построчном переводе с языка на язык.
Скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, даже фигурное катание — все это говорит с человеком напрямую, минуя словесные ухищрения и идеологические прокладки.
Недаром Иван Ефремов в романе «Час Быка» указывает не только на способность фантазии уводить человека от повседневности, но прежде всего — на ее созидательную, спасительную силу:
«На Земле очень любили скульптуры и всегда ставили их на открытых и уединенных местах.
Там человек находил опору своей мечте еще в те времена, когда суета ненужных дел и теснота жизни мешали людям подниматься над повседневностью.
Величайшее могущество фантазии!
В голоде, холоде, терроре она создавала образы прекрасных людей…
Все вместе они преодолевали инферно, строя первую ступень подъема…»

Однако ярая фантазия авторов, часто находящихся в самом непримиримом конфликте с серой и бескрылой обыденностью, порой заходит слишком уж далеко.
Вместо живых людей они начинают создавать откровенно вычурные образы, от которых веет искусственностью и до чего навязчивым стремлением передать не человеческий характер, а отвлеченную идею.
Некоторые писатели особенно преуспевают в этом — они творят уже не лики людей, а абстрактные портреты, существующие разве что лишь в виде бесплотного духа.
И коли такие образы вообще вот хоть как-то же соприкасаются с реальностью, то исключительно как тени, а не как живая, противоречивая, несовершенная плоть.
И разве вот как раз для этого и нужно было все то на редкость многогранное и многоцветное искусство?
Разве вот ради такого глянца — изящного, сверкающего, самодовольного — его и нахлобучивают поверх всей этой нашей до чего невзрачно же скучной, однако во всем так исключительно подлинной жизни?

64
И всем этим они сколь еще наглядно засоряют души своих читателей и почитателей — души зачастую добрые, но при всем том чрезмерно наивные, принимающие все, запечатленное на бумаге, за некую самую окончательную и безупречную истину.
Причем те самые исключительно ярые поклонники некоего «великого таланта» при всем том явно не желают понимать во внимание одно то крайне уж простое обстоятельство: к любой высокой духовности неизбежно примешивается фальшь — пусть мелкая, туповатая, но вполне реальная.
Раз она более чем неизбежно существует именно как самая неотъемлемая часть человеческой природы абсолютно любых духовных гигантов.
Тот же Виктор Гюго, чьими душистыми фразами автор этих строк в своем детстве весьма ведь искренне упивался, — чего это именно он порою предлагает в своей, казалось бы полностью безупречной трилогии «Отверженные»?
«…донести на себя, спасти человека, ставшего жертвой роковой ошибки, вновь принять свое имя, выполнить свой долг и превратиться вновь в каторжника Жана Вальжана — вот это действительно значит завершить свое обновление…
Попав туда физически, он выйдет оттуда морально».

В этих строках доселе живой человек до чего явственно превращается в идеально вычерченный моральный чертеж — в абстрактный образ праведности, не знающий ни голода, ни холода, ни реальной цены такого «выбора».
Сам Виктор Гюго не испытал на себе ни нищеты, ни каторжной ломки человеческого достоинства — и потому с редкостной легкостью он призывает к той возвышенной жертве, существующей прежде всего в пространстве идеи, а не в плотской, мучительной реальности.
И именно этакое — сладкоречивое подменивание жизни моральной схемой некогда затем и формирует у его ревностных почитателей предельно упрощенное, черно-белое восприятие всего же разнообразия окружающего мира.
Где отныне уж только и есть либо абсолютное добро, либо абсолютное зло.
Где человек обязан полностью так до конца соответствовать идеалу — или быть раз и навсегда отброшенным за черту.
А между тем жизнь, как всегда, куда только намного сложнее любой, даже самой гениальной, литературной формулы.

65
И это собственно здесь и возникает самая прямая необходимость безо всякой беспочвенной деликатности высказать вещь предельно ясную.
А именно — когда любимому автору начинают внимать как голосу с небес, не подвергая его мысли ни малейшему сомнению и критике, тем самым незаметно, но неотвратимо обожествляется сам образ его творческого сознания.
А раз само его дыхание объявлено божественным и непогрешимым, то, следовательно, уже по определению не может он ошибаться ни в частностях, ни в главном — превращаясь в некоего «бога от имени литературы».
И ведь совсем нетрудно догадаться, к чему в конечном итоге приводят подобного рода, по всей сути своей, фанатические воззрения.
Ничего по-настоящему доброго нельзя ожидать от тех прямоугольных, до предела упрощенных штампов общественного поведения, что выходят из-под пера даже самого гениального автора, если его мысль перестает быть предметом живого сопротивления ума читателя.

Другие формы возвышенного искусства грешат этим в куда меньшей степени.
Хотя и им порой свойственно известное отстранение — от грубой, вязкой, нередко отвратительной повседневности, от всех ее навязчивых и мелочных проявлений.
Но именно литература во многом способствует постепенному вытеснению мира реальности целым сонмом сладких, обволакивающих грез.
Ибо, помимо почти всегда верного ощущения возвышенного парения над серой плотью быта, чтение нередко рождает еще и внутреннюю сумятицу — вследствие чрезмерно чувственного, некритичного восприятия сердцем мыслей как современных авторов, так и признанных классиков далеких эпох.
А там, где чувство начинает подменять рассудок, истина неизбежно уступает место бездумному очарованию.

66
А между тем довольно многие большие и великие писатели — люди вовсе никак совсем уж не однозначные, а потому их творения подчас сколь еще откровенно грешат самой так половинчатой правдой.
Ну а следовательно их суждения и выводы никак не могут быть приняты на веру без самого вдумчивого, кропотливого рассмотрения всей их этической сути.
Следовательно, вполне уж необходимо суметь весьма последовательно отделять действительно светлые и цельные идеи от тех темных мыслей, что так и бродят по закоулкам большого ума и души и время от времени вполне отчетливо дают о себе хоть сколько-то знать.
И если читателю действительно удастся весьма зорко разглядеть весь спектр внутренней «радуги» той или иной книги, то вот это как раз тогда и мир после прочитанного разом предстанет, куда менее плоским, менее прямолинейным — и уж точно не столь однозначно простым.
И при всем том, сколь бы радостным ни было то самое изумительно чудное соприкосновение с возвышенными струнами высокой духовности, вовсе не обязательно — да и не всегда ведь оно окажется уместным сколь еще на редкость пристально же приглядываться к частной жизни или политическим взглядам  тех или иных гениев.
Так, к примеру, личные обстоятельства Петра Чайковского или Рихарда Вагнера мало что прибавляют к пониманию той божественной музыки, что была рождена их великим воображением.
Музыка — даже там, где она облечена в слово, — почти всегда небесно чиста от быта и страстей жизни, которая у ее создателей далеко так не всегда была праведной или политически воздержанной и спокойной.

И в этом самом смысле и те прочие корифеи высокого искусства — такие же люди, как и все мы, а вовсе не греческие боги, снизошедшие к человечеству со сколь безупречно белоснежных вершин Олимпа.
Возможно, их произведения и впрямь-таки на деле проникают в наш мир из некоего иного, более высокого бытия, однако преломляются они в душах людей, нередко лишенных всей полноты простых и светлых радостей обыденной жизни.
Те самые мелкие, но столь приятные события самого же повседневного человеческого существования для многих гениев были лишь досадным отвлечением от главного — от внутреннего напряженного горения, из которого затем и рождалось их искусство.
Для этих виртуозов ярчайшего творческого созидания серая обыденность сама по себе значила крайне мало; куда важнее был дух всего того нового, искрящегося собственным светом свершения.
При этом они зачастую куда острее воспринимали все неправое, жестокое и лживое, что происходило вокруг или доходило до них в виде слухов и тревожных известий.
Чужая боль резала их слух и зрение, а собственные удары судьбы подчас кромсали сердце до самых мелких осколков.
Не случайно многие истинные мастера таланта терпели голод, лишения и унижение своего дара, а нередко и вполне сознательное, злобное стремление современников под самый корень подрезать им духовные крылья.

67
А между тем нравственные страдания душ великих духовных гигантов никак несоизмеримы с мелкими и обыденными переживаниями большинства прочих смертных, после жизни которых на этой земле, как правило, не остается ничего — кроме кучи грехов и потомства.
Обыватель по своей сути — потребитель: ему не дано родить новое слово или создать красоту из ничего, а потому его взор чаще всего прикован лишь к собственной тарелке, а не к лепнине на стенах домов, даже если судьба позволила ему жить среди этакой роскоши.
Гении же самых разных искусств обитают в собственном, особом мире.
Однако реальная действительность нередко врывается туда грубо и внезапно, являясь тем самым непрошеным гостем, всегда несущим с собой суровые и разнообразные неприятности.
А творческим людям свойственно принимать близко к сердцу не только личные беды, но и страдания окружающих, а нередко — и боль всего общества в целом.

И это далеко не полный перечень их внутренних мук.
Главное же состоит в том, что подобные души почти всегда находятся под ударом раз вот явно так еще отыщутся те, кто с весьма большой охотой и знанием дела всегда так сумеет задеть их до самой вот глубины сердца.
К тому же гениев нередко попросту не понимают — и, что хуже, совсем не воспринимают всерьез.
А порой случается и нечто более низкое: творцов великого искусства мелкие, приземленные людишки до чего вот открыто высмеивают или, не спрашивая ни согласия, ни понимания, используют их слабости в своих грязных политических и идеологических играх.
И именно тогда боль, рожденная из чужого дара, вполне ведь и становится оружием в руках тех, кто сам никогда ничего не созидал.

68
И сколь нередко именно вследствие жизненно необходимой для творческих людей потребности в том самом хмельном забытье им с самой той еще поразительной легкостью разом внушаются самые всевозможные националистически-бредовые идеи, более чем верно ложащиеся на сколь давно и заботливо взрыхленную почву внутренней неустойчивости.
Впрочем, это лишь одна — и отнюдь не главная — из множества разветвленных троп зла, столь усердно оплетающих духовно развитые натуры, и впрямь наделенные мощным и подчас сколь опасно же полноценным даром самовыражения.

И здесь разом необходимо еще и еще безо всяких экивоков до чего ведь строго так подчеркнуть одну только вещь: из всех существующих ныне видов искусства именно художественная литература в самой наибольшей степени подвержена самым разнообразным внешним влияниям и идейным течениям этой сложной, нередко сколь безумно беспощадной культурной жизни.
Однако тем не менее довольно многие, считай, уж чисто по-прежнему склонны разом ведь полагать, будто эта профессиональная культурно-просветительская сфера до чего неразрывно связана исключительно с «высокими материями», а сами авторы якобы обитают в некоем вовсе оторванном от земли царстве муз, словно существа почти неземные.
Но действительность, разумеется, на самом уж деле сколь еще далека от всякой  подобной идиллии.
И именно как раз об этом с редкой трезвостью пишет Уильям Сомерсет Моэм в книге «Подводя итоги»:
«Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержаны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они — смесь великого и мелкого, добродетелей и пороков, благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем».

69
И именно — это и есть та самая сколь доподлинная, ничем и близко никак не приукрашенная правда.
А все те восторженные измышления о неких нимбах, еще изначально якобы ведь окружающих головы великих, — всего-то лишь разве что видоизмененная форма весьма так старого идеалистического культа святых мощей, которые без воплощенной в них идеи представляют собой не более чем чьи-то давно истлевшие кости.

Однако если вполне же всерьез заговорить не о тех чисто внешних и материальных проявлениях духовности, а о ее самой доподлинной, глубинной сути, то вот никак нельзя не признать: люди действительно возвышенного склада нередко обладают тем, к чему никак невозможно прикоснуться руками, а одним лишь чистым и внимательным сердцем.
Но для великого множества обывателей подобное прикосновение разом так оказывается слишком ведь явно до чего весьма трудным.
И именно потому они явно предпочитают касаться чужого величия не руками, а ногами — попирая его, принижая и унижая.
Ведь так оно становится разом на ранг их ниже, безопаснее и понятнее, а значит — и дышать рядом с ним сделается куда только полегче и весьма вольготнее.
Впрочем, даже и без столь откровенных проявлений дикой человеческой нетерпимости до чего многие по-настоящему достойные деятели искусства подчас вот натирают себе кровавые мозоли на пятках души.
И боль эта — особенно острая, такая, какую вряд ли способен вынести кто-либо иной кроме них.
Но и здесь необходимо сделать самое принципиальное уточнение: речь идет исключительно о тех, кто не продался грязной тоталитарной власти и не ступил на низкий путь самого беспринципного подслащивания действительности — ради удобства, выгоды или сугубо мнимого общественного одобрения.

70
Именно талантливым людям почти неизменно бывает тяжко на душе — из-за многого такого, чего для подавляющего большинства попросту не существует в их извечно обыденной повседневной реальности.
Нет у бесчисленного множества рядовых смертных тех мучительных, изнуряющих забот, что способны годами разъедать душу изнутри.

Политики тем временем беспрестанно и совершенно бессовестно играют в интриги, а простые обыватели апатично тянут привычную для себя лямку — ради собственного, вполне земного и до крайности приземленного благополучия.
Разумеется, речь здесь идет лишь об абсолютном большинстве, а не о каждом человеке, живущем на этом свете.
Но даже среди тех, кто искренне интересуется общественной жизнью, лишь ничтожное меньшинство действительно «харкает кровью» из-за всеобщего будущего благоденствия.
А вот у подлинных литературных гениев все обстоит иначе.
Именно им, как правило, не давало покоя все то, что происходило неправо — в их собственной стране и далеко за ее пределами.
Их совесть не знала передышки, их душа не умела отводить взгляд, а боль за чужую судьбу становилась для них личной и неотъемлемой частью внутреннего бытия.
И, быть может, именно поэтому настоящая литература столь редко бывает утешительной — и столь часто оказывается единственно честной.

71
А впрочем, далее речь пойдет именно о российских писателях то есть о тех самых великих деятелях эпистолярного жанра, чей поистине безграничный вклад в мировую литературу вполне так и стал самым безупречным достоянием всего мыслящего человечества.
И все же их весьма значительная роль в истории формирования самосознания российской интеллигенции оказалась не только многогранной, но и глубоко трагической — притом трагической в самой наивысшей степени весьма неоднозначно.
Великих русских писателей явно тяготила повседневно окружающая их невзрачная действительность, и потому каждый из них по-своему, порой с той еще на редкость пылкой и яростной самоотдачей, явно ведь пытался всячески растаскивать бревна того самого немыслимо же стародавнего имперского острога, в котором и доселе будто бы столь так откровенно томилась их до того замшело отсталая страна.
Им может и вправду привиделось — и во сне, и наяву — зримое преображение ветхого быта в нечто вовсе иное, новое, уже никак не праздное и не унизительное.

Однако смотрели они на мир чаще всего взглядом крайне ироническим, а подчас и обезличенно-циничным.
А между тем, быть может, явно уж еще следовало им куда полнее и сердечнее сочувствовать самому вот простому народу — а не тем призрачным идеалам, которые к его извечному страданию были разве что совсем ведь умозрительно, наспех и столь нередко более чем глумливо притерты.
И все же никак нельзя забывать и другого: сами они были плоть от плоти своего ревизионистского XIX века — века, в котором почти все, без остатка, оказалось втянуто в воронку до чего устойчивого и всепроникающего сомнения, нередко переходящего в нравственную дерзость, а подчас и в откровенное богоборчество.

72
И при всем том разом уж следует весьма ведь безапелляционно отметить: все общеевропейские веяния в прежней царской России явно утрировались до степени почти баснословной — вполне естественно доходя порою до самого безысходного комизма.
Однако из всего этого вовсе не следует, будто гении русской литературы — к тому же признанные классики мирового масштаба — не знали своего народа.
Знали, безусловно знали.
Но знание это нередко носило характер глубоко умозрительный.
При всей точности наблюдений внешнего поведения внутренняя суть народной жизни от них зачастую явно так ускользнула.
Едва ли не единственным по-настоящему редким исключением здесь может считаться доктор Чехов — и отчасти Достоевский, хотя в его до самой крайности расхристанных описаниях русского общества почти неизменно присутствует чрезмерно углубленное, порой саморазрушительное самокопание.
При этом у величайших писателей XIX века, несомненно, была та сила — духовная, интеллектуальная, художественная, — которая чисто теоретически и вправду могла со временем действительно изменить довольно-таки весьма вот многое.
Но разве нельзя допустить, что и они до чего грубо так во многом ошибались?
Что пребывали в хаосе разнузданных чувств, находились во власти собственных непримиримых противоречий?

Ибо они были ровно такими же людьми из плоти и крови, как и все прочие, — со всеми неизбежными человеческими слабостями и достоинствами.
И если их необычайное усердие совсем не пропало даром — этому, разумеется, не так уж и следует действительно радоваться.
Раз сам тот вопрос так и остается открытым и отнюдь не праздным: принесло ли все это более-менее однозначную и безусловную пользу?
Автор, впрочем, вполне убежден, что польза — без сомнения — была, и, возможно, весьма так до чего только значительная.
Однако и вред от надуманных, праздных, бесцельно восторженных идей, до чего наспех внедренных в чудовищно сложную социальную ткань, со временем также оказался более чем весьма ощутим.
Правда вот все же никак нельзя не признать: классики русской литературы, что были вовсе не косноязычны в великом русском языке, а это прежде всего Чехов и Достоевский, действительно дали миру чрезвычайно так многое из подлинно глубокого, вдумчивого и безусловно ценного.

73
У потомственных дворян Толстого и Тургенева, в сущности, никогда не возникало ни малейших проблем с великим и могучим русским языком.
И все же до самого конца они вряд ли, что столь откровенно сумели на нем более или менее полно выразить все многообразие своих чувств да и вполне раскрыть глубочайшую полноту собственных мыслей — особенно если рассматривать их творчество во всей его протяженности и внутренней сколь еще явной неоднородности.
«Отцы и дети» Тургенева, «Анна Каренина» Льва Толстого — это, безусловно, моменты подлинного просветления, посетившие души классиков.
Но в целом русский язык оставался для них все же в некотором смысле несколько так чужеродным, а потому и не до конца прочувствованно эластичным в их речи.
В сугубо семейном кругу они по большей части говорили по-французски и лишь изредка, между делом, по-русски.
Однако даже такие писатели, как Достоевский и Чехов, хотя и являлись подлинно полноценными носителями русского языка, все-таки не избежали некоего иного рода искажения.

Чрезмерная, почти навязчивая перенасыщенность их великих умов общеевропейской культурой внесла в их литературный труд до чего изрядную толику проникновенно-елейного и надменно утонченного, безапелляционного нигилизма.
И со временем этот яд весьма быстро пропитал сознание их поистине многомиллионной читающей публики.
И речь здесь идет вовсе не о духовном восприятии окружающей действительности как таковой, а прежде всего о том удивительно простом логическом анализе, на котором, собственно, и зиждились все их оргвыводы — выводы, сделанные по поводу всего того увиденного ими наяву, а не в том несравненно распрекрасном и блаженном сне.

74
А кроме всего прочего, — и это следует сказать вполне прямо, — болезни классиков русской литературы, равно как и их до чего тяжелый личный жизненный опыт, весьма неизбежно сказывались и на духовном здоровье и без того до чего долгими столетиями угнетенной нации.
Так, тот же Чехов, одиннадцать лет промаявшись с той до безумия тяжелой хворью — туберкулезом, — в самом своем изначальном душевном смысле, по сути, умер.
Ушел прежний Чехов — и на его месте возник Чехов иной: злой, желчный, неуемный, считай так и впрямь же буревестник грядущей революционной бури.
Скучно ему стало жить на Руси.
Впереди мрачно и безысходно маячил конец — и вовсе не от дряхлой старости.

И даже в своем поистине великом, до сих пор никем не превзойденном по тонкости и красоте рассказе «Дама с собачкой» он допустил то, что трудно назвать иначе как попустительством к социальной грязи, до чего еще страшной занозой затем уж вошедшей в сознание всего его поколения.
Именно это — не напрямую, но исподволь как раз и стало одним из тех весьма отягощающих факторов, что явно легли в основание формирования хищного образа чисто советского грядущего: столетия смуты, тьмы и ослепительно «светлых» идей, которое сперва лишь до чего смутно маячило вдали, а затем вот разом накрыло всю же страну с головой.
И главное в том, что некогда затем произошло, есть и доля вины гения Чехова.
Это ведь как раз-таки плоды его культурного наследия Россия и пожинала на протяжении всех тех семидесяти четырех лет.
Достаточно вот вспомнить строки из «Дамы с собачкой»:
«А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми.
Какие дикие нравы, какие лица!
Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном.
Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах».

75
Да и Федор Михайлович Достоевский жил жизнью отнюдь вот никак не веселой — со всеми его и впрямь до чего бесконечными эпилептическими припадками, тяжелым нервным надломом и постоянным пребыванием на грани внутренней катастрофы.
А именно потому и не мог он действительно видеть тот столь плотно окружающий его мир во всех тех по-настоящему уравновешенных, трезвых и до конца же естественных для человеческого разума рамках.
Вот как сам Достоевский — писатель, но прежде всего человек, прекрасно знавший предмет изнутри, — описывает состояние после эпилептического припадка. Между тем подобные состояния были ему не понаслышке знакомы на протяжении почти всего его и без того крайне нелегкого творческого пути.
«Униженные и оскорбленные»:
«Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное…»

Мы ныне вот никак не знаем — и уже никогда не узнаем, — что именно могло вообразиться той бедной девушке: сроки сдачи романа, как водится, поджимали, и автор не стал задерживаться на всех тех излишне мелких подробностях.
Зато самому Достоевскому, по всей на то видимости, вообразилось нечто куда только больше.
Ему с самой поразительной ясностью на деле привиделись те самые, якобы как есть до чего бессмертно верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной диктатуры.
Причем уж такой, какой прежде явно так никогда и не знала ни одна эпоха и ни один тот или иной доселе народ.
И главное как раз вот все эти видения, рожденные на стыке боли, надрыва и гениального дара, и были затем уж приняты читателем не как симптом, а как откровение — не как предупреждение, а как самое верное пророчество.

76
И, по сути, именно так оно впоследствии и вышло — под властью тех, кто бездумно оседлал светлые мечты о всеобщем благе, оказавшись при этом вовсе не мифическими, а до самой же крайности кровожадными вампирами вездесущего  большевизма.
Эти самопровозглашенные народными трибунами до чего только всесильные гробокопатели более всего жаждали не созидания, а беспрестанного пролития человеческой крови — и столь же безудержного ничегонеделания на головокружительной вершине собственной идейной «безгрешности».
Они и в самых сладостных своих грезах не намеревались создавать народу условия для хоть сколько-нибудь действительно лучшей жизни.
Зато, разогревая себя и других пустыми обещаниями, они с почти религиозным рвением так и рассыпали повсюду посулы — мол, из сущего ничто будет вот-вот создана некая и впрямь несказанно светлая действительность.

Достоевский, по существу, выстроил именно те еще художественные декорации.
А всем прочим оставалось лишь до чего еще неспешно выйти на сцену — и вполне так разыграть грандиозный спектакль под броским названием «построение коммунизма» в стране, заранее и надолго вот обреченной на самые величайшие муки.
И вот всему тому — поразительно точное и до боли выпуклое — свидетельство из его достославных «Бесов»:
«На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть.
На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он с горячей торопливостью ответил, что “для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения — вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться”».

77
Один, как известно, в поле не воин.
Но кто это вообще сказал, будто в те — не столь уж и давние — времена Федор Михайлович Достоевский находился в этом поле в самом полном одиночестве?
Несколько позднее к нему, по-своему никак не менее разрушительно, примкнул другой классик — Антон Павлович Чехов.
Медленно отхаркивая кровью собственные легкие, он, по сути вполне так, утратил веру в Бога — и вместе с ней всякое доверие ко всем тем прежним прочным опорам всего же человеческого существования.
И именно тогда он и принялся сколь еще настойчиво и бесцеремонно разом уж весьма вот навязчиво рассуждать о некоем всеобщем, «полезном» труде, который якобы и должен был вывести человечество на единственно верный и безусловно правильный путь.

Человеку, еще недавно вполне здоровому, внезапно же понадобилась ощутимая помощь окружающих.
И Чехов — с весьма характерной для него внутренней резкостью — эту необходимость откровенно возненавидел.
Но при чем здесь все население его страны — а заодно и все так называемое «прогрессивное человечество»?
Его ум, отравленный расхолаживающим воздействием туберкулеза, безусловно, не утратил способности к точному и мощному художественному мышлению.
Однако позднее творчество Чехова оказалось уже совершенно иным по всему своему внутреннему знаку.
Это было никак так не продолжение прежнего светлого, теплого и ироничного взгляда на жизнь, а нечто качественно иное — столь же незаурядное, но при этом отчаянно заунывное.
Да, в этих произведениях по-прежнему тлела искра гениальности.
Но тлела она уже в холоде — и действовала на читателя не согревающе, а охлаждающе, выматывающе, подтачивающе.
Психика читателя той эпохи подвергалась мощной и непрерывной атаке чеховского нигилизма — негромкого, лишенного пафоса, но оттого особенно разъедающего и опасного.

78
И именно Антон Павлович Чехов, всем так посредством своих сколь еще поразительно талантливых пьес, фактически так создал то самое устойчивое психологическое давление на безнадежно хрупкую и болезненно ранимую душу русского человека.
Причем сделал он это не лозунгом и не прямым призывом, а куда так поболее опасным способом — через тихое, настойчивое внедрение определенного мироощущения.
Вот один из наиболее наглядных примеров его поздних, по существу уже откровенно просоциалистических интонаций.
«Три сестры»:
«Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги…
Лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать…
В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать».

На первый взгляд — все здесь звучит почти безупречно.
Житейски, здраво, даже нравственно неоспоримо.
И, возможно, так оно и было бы — если бы не все то, что вскоре последовало.
Далее тот же мотив развивается уже без всякой маскировки:
«Меня оберегали от труда.
Только едва ли удалось оберечь, едва ли!
Пришло время, надвигается на всех нас громада…
Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек.
Каждый!»

И вот здесь заканчивается художественная метафора — и начинается опасное пророчество.
Потому что «тоска по труду», поданная как высшая форма духовного очищения, легко превращается в нравственное оправдание лютого принуждения.
В идею, где труд — уже не свободный выбор и не человеческое достоинство, а обязательный универсальный долг, от которого нельзя уклониться никому.
Чехов, безусловно, не призывал к насилию.
Но его слово — тихое, авторитетное, гениально внушающее — подготавливало почву для той самой логики, где «каждый будет работать» означает не внутреннюю потребность, а внешнее требование.
Именно в таком виде эта мысль позже и была подхвачена — уже безо всякой чеховской деликатности, но с предельной прямолинейностью и жестокостью.
Таким образом, поздний Чехов стал не вождем и не идеологом, но психологическим предтечей: он сделал мысль о всеобщем труде не только допустимой, но и морально желанной — задолго до того, как ее превратили в кнут и лагерную норму.

79
И главное, чем только Советская власть уж точно никого не обделила, так это тем еще попросту необъятным объемом самого неэффективного принудительного труда.
Причем труда такого масштаба и такой бессмысленной тяжести, что его не осилили бы и десять волов — не то что один отдельно взятый человек.
И вот одним из наиболее наглядных и по-настоящему жутких образцов подобного «преображения новых реалий революционного века» как раз и стала добыча золота в условиях вечной мерзлоты — практика, откровенно недостойная уже вполне так техногенного XX века.
Советская система этой добычи общеизвестна: тысячи и тысячи заключенных по восемнадцать часов в сутки, с мотыгами и ломами, ковыряли промерзший грунт, твердый и крепкий, как железобетон.
А между тем существовало вполне очевидное и технически элементарное решение.

Целые пласты вековой мерзлоты можно было поднимать с помощью нескольких десятков килограммов грамотно заложенного динамита — строго по расчету, по науке, с теми разве что только предварительно сделанными лунками, с минимальным риском и несравнимо меньшими затратами человеческих сил.
Но этого почти никогда не делали.
Вместо этого — пара тысяч политических заключенных, с жалким перерывом на сон, месяцами надрывались над тем, что при разумной организации труда могли бы за каких-то восемь дней неспешно выполнить пятеро сытых, здоровых рабочих под руководством одного грамотного инженера.
И что особенно показательно: среди этих самых «политических» всегда уж находилось немало инженеров, техников и специалистов — людей, способных на деле облегчить общий труд, сделать его куда только безопаснее и заодно кратно повысить всю его эффективность.
Но все их знания и опыт в расчет у новых пролетарских поработителей страны вовсе так принципиально попросту никак не принимались.
Для большевистской власти важен был не результат — важен был сам процесс должного изнурения всех ее заклятых врагов, дабы никто из них впредь и не помыслил поднять голову в знак хоть сколько-нибудь существенного протеста.
Да и сам труд рассматривался не как средство преобразования мира, а как форма наказания, как инструмент подавления, как способ самого старательного перемалывания всей человеческой личности.
Светлые головы системе, сколь тщательно выстроенной на подозрительности, страхе и крайне мстительной за буквально всякое проявление разума уравниловке, были вовсе-то совсем попросту не нужны.
Инженер, что не был слепо покорен идее был для нее гораздо опаснее любого отпетого уголовника — потому что он думает, а не только соображает, где бы чего только себе вот чужое присвоить.
То есть любые политические поползновения отныне приравнивались к тому самому тщательно продуманному убийству.
Так идеология «освобождающего труда», выросшая из мечтаний и литературных метафор, на практике обернулась фабрикой бессмысленного истощения, где человека сознательно превращали в одноразовый инструмент — без учета разума, достоинства и даже самой бросовой цены всякой той или иной человеческой жизни.

80
Нам вполне уж наглядно показали в «Списке Шиндлера», как нацист убивает еврейку-инженера.
Да только вот в чем по-настоящему до чего еще каверзный вопрос: когда — и где — нам столь же откровенно покажут, как сытый, сколь самодовольно упивающийся всем своим полновластием большевик насилует русскую балерину
или убивает инженера, осмелившегося умничать и говорить о вполне реальной, как пить дать, еще возможности обвала в шахте?

И тот сущий невежда, слушая эти произносимые почти шепотом, через силу, по-настоящему молящие о понимании слова, мог с поразительной легкостью отреагировать примерно так:
— «Люди, говоришь, погибнут?
Да так ведь оно будет только лишь явно получше.
На несколько врагов народа меньше разом так станет.
А ты, подлая каркающая тварь, прямо сейчас, не сходя с этом места,
у меня вот загнешься».
И происходило — это именно потому, что всей своей мелкой душонкой этот вертухай был лютым врагом разуму как таковому.
А впрочем он и был призван на службу вовсе никак не ради порядка, а исключительно затем, дабы совершенно ведь инстинктивно подавлять абсолютно любое нерадивое умничанье.
И в этом смысле та самая тараканья рать явно вот окрепла совсем не на пустом месте — ей помогли и идеи, и образы, как вот и та до чего долгая привычка презирать всякую мысль как самое явное излишество.
И это в том числе — и благодаря пьесам Чехова она и обрела свою полную, во всем так до конца уверенную силу.
А если кто в конечном уж итоге и стал настоящей ломовой лошадью в лапах данной совершенно бесчеловечной системы, то это вот был именно тот простой, работящий человек.
Лентяи же никуда не делись — напротив, их стало даже больше, ибо паразитизм впервые был возведен в ранг почти что идейной добродетели.

81
И само собой разумеется, все это сводилось вовсе не к одним лишь — пусть и впрямь-таки чересчур разбитным — пьесам гениального Чехова.
Та эпоха и без того была перенасыщена иными, не менее первостепенными и по-настоящему многое определяющими факторами, яростно формировавшими те самые «новые», радикально-либеральные реалии своего времени.
И, возможно, одного лишь творчества титанов русской литературы действительно оказалось бы никак так еще недостаточно, чтобы впоследствии стало реальностью этакое почти бесстыдное право — бестрепетно обрушить лавину интернациональной дикости на головы всей той бесталанной и безответственной когорты власть предержащих.

Однако при всем том так и остается само собой истинным, то от чего уж никак невозможно будет явно так отвернуться.
Все те трое классиков общемировой литературы — почти безо всякой тени сомнения — оказались тем самым духовным заслоном, который, сам того не желая, явно так помешал появлению на свет неких иных, возможно не менее — а то и более — крупных и подлинно новых гениев уже грядущего XX века.
И это — не обвинение.
Но и не оправдание.
Социальное зло, даже в самых благих своих намерениях, всегда так оказывается безнадежно же далеко от всякого — даже чисто житейского — разума.
Люди прошлого не имели ни малейшей возможности заглянуть в то самое до чего еще отчаянно несветлое будущее, которое им предстояло вот всею душой породить.
Но это незнание никакое не оправдание.
Сюрреалистическая картина всеобщего, во всей своей серой обыденности принципиально так никак неосуществимого счастья стала весьма удобной ширмой, за которой оказалось слишком вот уж легко скрыть черноту ночи безвременного несчастья и безраздельного торжества чванливой серости.
И это как раз таков и оказался трагический итог той эпохи — эпохи, в которой гении заговорили слишком громко, а подлинно светлое будущее так и не успело сказать своего окончательного слова.

82
И вот именно те люди — чьи имена в большинстве своем так и остались полностью безвестными — были попросту напрочь стерты с лица земли чудовищно осатанелым большевизмом.

А между тем данное до чего сплоченное племя пламенных демагогов, возможно, и не получило бы власть в свои едва ли мозолистые руки
без Достоевского, Чехова, Льва Толстого и того самого, никак неотделимого от них Горького.
Именно эти жалкие, до конца полностью же ослепленные идеей ленинцы попросту ведь вполне опоили свой народ гиблым зельем неописуемой лютости,
а потому тот и загорелся самым неистовым энтузиазмом в бесславной погоне за абсолютно несбыточными мечтами.
А ведь эти мечты были в принципе никак неосуществимы без самой так коренной, глубинной перестройки всех психологических установок, вполне ежедневно определяющих мысли и чувства среднего обывателя.
Причем даже теоретически подобная трансформация могла бы быть возможна
лишь в течение долгой, медленной, почти незаметной смены поколений —
а не в ходе совсем так безумного и внеисторического рывка.
Более того, для хоть какого-то весьма же существенного шанса на подлинный успех действовать уж на деле так следовало бы более чем взвешенно, рассудительно, поэтапно — а не нестись галопом в сущую суровую неизвестность, сея безумный хаос вместо того до чего наспех и пафосно кем-то более чем пространно так более чем безапелляционно наобещанного всеобщего благоденствия.
Но раз все уж сразу понадобилось сделать считай так аврально, то без патоки лжи, кровавых интриг и откровенного насилия тут обойтись было именно уж вовсе так никак невозможно.
И кое-кто, сколь еще безусловно, теоретически до чего безупречно же выверил постулаты той самой «грядущей жизни», в которой партией должны были быть сколь еще восторженно и ласково разом обняты серые массы.
Да только вся эта жизнь с самого так начала оказалась построена совсем не на разуме, не на человеке, и даже не на труде, а на насилии, спешке и самом вот смертельном презрении к самой уж как она только есть человеческой природе.

83
Причем тем самым, попросту уж совсем немыслимо рьяным и действенным учителем этаких политических смутьянов вполне еще возможно было стать в том числе и полностью так до конца осознавая самое прямое и беспощадное противопоставление всех их никчемных идей — самой жизни.
А между тем достаточно было никак не заигрывать с их миражами - мечтами, а трезво и громко предупреждать общество о реальной опасности их отчаянно слащавого мировоззрения, показывая его не как «поэзию будущего», а как сущую технологию всеобщего разрушения.

И вот чего еще по данному поводу приводит в виде самой верной исторической справки историк Радзинский
в книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
Из письма Л. Шмидт (Владивосток):
«В журнале “30 дней” (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева — главного героя “Бесов” Достоевского.
На вопрос: “Кого надо уничтожить из царствующего дома?”
Нечаев дал точный ответ: “Всю Большую Ектению” (молитва за царствующий дом с перечислением всех его членов. — Авт.).
“Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!” — восторгался Нечаевым Ленин.
“Титан революции”, “один из пламенных революционеров” — называл его Ильич».

И здесь уже явно не требуется ни толкований, ни художественных домыслов.
Перед нами — не литературная метафора, не «ошибка времени», не трагическое недоразумение.
Перед нами — прямая, восторженная, интеллектуально оформленная апология сущего уничтожения всего того, что было доселе окружено ореолом величайшего величия.
И именно в этот момент литературный образ перестает быть предупреждением и окончательно превращается в методическое пособие.
Причем это вовсе никак не важно достойна ли была царская семья какого-либо возвышения над всем окружающим, поскольку снос всего того доселе былого точно вот никак не возвышает, а наоборот возвращает действительность ко всему тому отчаянно далекому прошлому.   

84
Как уже о том было сказано выше, трудно будет переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления Россией.
Этот великий писатель с поразительной точностью предвосхитил саму логику той власти, к которой и будут идти утопая при этом в крови и грязи все те его лишь разве что последующие верные ученики — поработители.

Правда вот вероятнее всего, Достоевский и впрямь вот хотел вполне искренне предупредить общество о той разве что только надвигающейся опасности —
медленной, тяжелой, и сколь так безумно неотвратимой.
Но при всем том он сам явно оказался одержим тем самым бесом, которого он столь непримиримо так и стремился же разоблачить.
И как раз-таки потому роман о бесах и был вот написан по правилам самих бесов.
У всякого того, кто с воинственным жаром столь откровенно возвещает людям о той разве что только грядущей катастрофе, есть мандат — и от Бога, и от сатаны.
Да и личность такого пророка более чем неизбежно накладывает глубокий и самый неизгладимый отпечаток на все его пророчества.
Достоевский тот до чего беспрестанно воевал с тенями и в этой войне он непрерывно менял роли: то он был Фаустом, то — Мефистофелем.
Ну а пророком света он вполне мог бы на деле стать — но не захотел.
Слишком рано и слишком глубоко он увлекся всякими богоборческими идеями.
И именно в них — не наспех, и совсем не случайно и был заложен корень того социального зла, которое вовсе так не уничтожается разрушением всей той ныне существующей системы.
Та система, даже вот будучи полностью сокрушенной, до чего неизбежно собирается заново — винтик к винтику, шестерня к шестерне.
Меняется одна лишь форма: вместо порядка возникает анархия, слепленная из случайных обломков, но более чем надежно удерживаемая страхом.
Чтобы такое образование тут же вот не рассыпалось, его явно приходится беспрестанно пронизывать невидимыми нитями ужаса — за малейшее ослушание, за мысль, за сомнение.
И Сталин действительно оказался великим мастером этакого до чего бесславного ремесла.
Но он был все-таки более чем неизбежно смертен.
А вот сама та никак незамысловато чугунная власть, столь еще откровенно обретшая идеологическое бессмертие, была вполне подготовлена заранее - словом, мыслью, и даже эмоцией. 

85
И то был не кто-то иной, а как раз-таки Федор Достоевский, человек до чего безудержно но — увы — безрассудно так и рвавшийся в бой с нечистой силой, одновременно провозглашая именно ее лозунги и полуосознанно размахивая чисто так ее стягами.
Да он действовал подобным образом в состоянии духовного экстаза, столь откровенно пребывая в мире всяких дремотных надежд и весьма трагически ошибочной веры в свою собственную способность вполне действенно управлять всем тем выпущенным им наружу злом.

И он вполне искренне хотел разом низвергнуть всю ту жуткую нечисть обратно же в ад то есть одним росчерком пера полностью устранить ту самую бесовщину, что столь неожиданно вышла на самую поверхность новейшей истории.
Да только сделал он это языком, который и впрямь оказался весьма убедительнее любых проповедей.
Историк Эдвард Радзинский в книге Александр II — жизнь, любовь, смерть пишет об этом с самой так пугающей точностью:
«И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову, бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет, и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов", и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева, об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить… Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов.
Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами… их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…»

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры… и высылка знаменитых философов… и равенство в рабстве… и всеобщие доносы… все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920-х годах родится анекдот.
Большевики поставили памятник Достоевскому, и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».

86
И ведь буквально всему, между прочим, можно еще без особого труда разом так окажется совсем легко отыскать вполне вот зримые истоки в том самом на долгие века бессмертном романе.
Вот лишь еще один, почти уж совсем нарочито простой и потому особенно показательный пример.
«Бесы», Федор Достоевский:
«— Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо; как могли вы узнать? — сообразил вдруг Толкаченко.
— Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю.
Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин?
А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать.
Липутин разинул рот и побледнел.
(Потом стало известно, что он о «подвиге» Липутина узнал от Агафьи, липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство…)»

И вот тут уж никак невозможно будет не узнать до боли знакомый образ: всевидящее око, всеслышащее ухо и чуткий нюх — тот самый триединый символ тотального надзора, который спустя полвека обретет институциональную форму и гордое название комитета государственной безопасности.
То есть слишком уж все это напоминает всезнающий аппарат негласного контроля, который несколько позднее станет визитной карточкой советской власти.
И поневоле при этом возникает вопрос действительно ли загодя вычитали большевики у гениального писателя все те главные основы будущего тотального надзора, еще до того, как сумели воплотить его в железе тюремных засовов решеток, бесчисленных бумагах и всеобщем людском страхе?
Да и вообще — почему, собственно, им вот было никак так не быть благодарными Федору Михайловичу Достоевскому, когда именно он с пугающей точностью и художественной убедительностью вполне сформулировал и обосновал ключевые принципы их бесовского правления?
И он дал им никак не лозунги — он дал им вполне жизнеспособную  модель управления государством всеобщего страха и террора.
Причем даже не столь уж четкие инструкции — но образ мышления, в котором донос естественен, страх рационален, а сам человек — лишь мелкий расходный материал для должного осуществления «высшей идеи».
И потому должная благодарность «бесов» оказалась никак не насмешкой, а самой так верной исторической констатацией более чем вполне безупречного факта.

87
То есть большевикам, по всей сути, оставалось лишь разве что то одно: неспешно отбросить все откровенно абсурдное и нежизнеспособное — и вполне воспользоваться тем, что уже лежало перед ними, аккуратно разложенное, словно вот на блюдечке.
И разумеется, что непременно найдется кто-нибудь, кто явно вот так и заявит.
А именно, что, мол, не будь тех до чего страшных катаклизмов, временно изменивших лицо всего этого мира, да и вообще не будь ведь той многострадальной цепи трагических совпадений и российская история могла бы пойти по совершенно так иному, куда вот более благополучному руслу.
Что — это де сами обстоятельства до чего нелепо сложились, что это злодейка судьба сыграла дурную шутку.
Ну а при том чуть вот ином стечении условий все еще могло бы пойти «как по маслу».
И все — это звучит довольно-таки убедительно — но лишь при том самом первом, поверхностном взгляде.

Недаром тот самый гениальный стратег Наполеон приводит в своих воспоминаниях одну ту до чего краткую и предельно емкую восточную поговорку, услышанную им в Египте:
«Во времена великих потрясений сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем».

Да и как, собственно, оно вообще уж могло быть хоть сколько-то на деле явно иначе?
Раз весь этот бренный мир уж как есть до чего еще изначально управляется никак не рассудком, а бесами титанических, хищных амбиций.
И для тех вполне спокойных, до конца выверенных и по-настоящему строго же логичных построений в такие моменты попросту никак ведь совсем не остается места.
А потому сколько вот ни указывай перстом на светлое грядущее, его там нет — и не будет.
Добраться до него будет возможно разве что только сколь ведь медленно, осторожно идя, причем при этом глядя под ноги и вполне конкретно отвечая за буквально каждый сделанный шаг.
А тупо толкаясь в безлико серой толпе, можно будет прийти лишь в одно только место — в «никуда», из которого возврата никак так попросту вовсе и не существует.
И главное при всем том первоначальный импульс был дан вовсе не большевиками.
Он был рожден той самой вечно кипятящейся, по любому поводу и без повода до чего ведь раздраженной и крайне взбудораженной левой интеллигенцией.
И это именно она весьма ведь основательно разогрела многоголосую революционную массу до того самого состояния истерического перегрева, то есть до почти так полного утраты всякого здравого рассудка.
Большевики разве что лишь воспользовались тем, что уже было некогда еще ведь заранее подготовлено.
А потому и стоит разом так подчеркнуть предельно же ясно: ничего подобного не могло случиться вовсе случайно.
То есть все произошедшее никак так не было одним только капризом скверной истории и не было оно совсем внезапным сбоем в общем и целом более-менее правильно работающего механизма.
А было это самым закономерным итогом долгого и последовательного процесса, в котором идеи оторвались от жизни, а слова — от ответственности.

88
И именно в этакие адски жаркие объятия революционного соблазна
людей и подталкивает сладкоречивая литературная братия —
часто так целиком состоящая из всякого безродного племени бородатых мыслителей, а также и всевозможных беспочвенных прорицателей.

А наряду с ними всегда же находится немало тех искренних, но глубоко безответственных благожелателей, истово желающих весьма искрометного счастья для всего рода людского сразу и без остатка.
И вот именно на этой зыбкой почве они с самой поразительной самоуверенностью и впрямь начинают вещать о грядущем рае сказочных и якобы совсем уж неизбежных благ.
И речь тут, разумеется, идет именно о том самом будущем достоянии, которое, по их убеждению, непременно еще станет всеобщим сразу после свержения люто ненавистной царской тирании.
Но при этом упускается из виду вещь до чего предельно так простая и вовсе неудобная: подавляющее большинство обывателей почти никогда не задумывается о политическом строе, при котором живет, работает и ест свой скудный хлеб.
И очень часто — каким бы он ни был на самом-то деле — он им вполне так кажется и светлым, и справедливым, и даже в каком-то смысле святым.
И именно поэтому подтолкнуть массы к резкому отрицанию привычного порядка
проще всего не рассуждениями, а воззваниями и художественными образами.
Любое высокохудожественное, массово доступное описание событий
неизбежно придает импульс любому общественному процессу — независимо от того, ведет ли он к созиданию или к разрушению.
И здесь проявляется одна из самых тревожных закономерностей: то, что ведет к деградации общечеловеческих ценностей, усваивается обществом куда быстрее и легче, чем любые сложные, осторожные и рассудочные разговоры о подлинном добре и реальном благе.
В итоге смелые ожидания некоего абстрактного «лучшего бытия» оказываются для масс попросту никак совсем неудобоваримыми.
А потому все эти воинственные чаяния на деле оказываются вовсе так явно бесплодны в смысле какого бы то ни было реального духовного усовершенствования широкого общественного организма.
Они возбуждают, разогревают, дезориентируют — но никак при этом не созидают.
И вместо внутреннего роста оставляют после себя одну лишь усталость, разочарование и явную готовность вновь поверить в очередную до чего простую и губительную сказку.

89
Однако строить все новые и новые благие — да притом еще и очаровательные — планы никому, разумеется, вовсе так никак совсем оно не возбраняется.
Это занятие довольно безопасное, вдохновляющее и почти всегда очень даже удобное.

Зато от всего того действительно нелицеприятного человек, доверху пресыщенный внешней культурой, открещивается мгновенно — и притом с какой-то почти щенячьей радостью.
И происходит это во многом именно благодаря все той же литературе и создаваемым ею ярким, выпуклым образам.
Причем взялось подобное никак не из воздуха.
Оно родилось вместе с тем благостным дуновением чрезмерно слащавых, наставительно благожелательных книг самых разных жанров, где реальность сглажена, страдание эстетизировано, а зло представлено в крайне удобной для всякого чувствительного ума душещипательной форме.
И именно сила таланта автора определяет тяжесть удара, который он затем и наносит стенам того дома, чья крыша — хороша ли она или плоха — все же как-никак укрывала граждан от ненастья, более чем неизбежно приносимого всякой лютой анархией.
Возьмем, к примеру, Льва Толстого.
Вместо того чтобы рассматривать армию как оплот державности, он во многих своих размышлениях пытался переиначить само мироздание так, чтобы над ним засияла звезда всеобщего счастья и братской любви.
Разумеется, делал он это не всегда и не напрямую.
Но даже там, где подобных призывов формально нет, в его мировоззрении присутствует элемент нравственного разоружения — такого разоружения, при котором зло становится не побежденным, а лишь морально совсем отвратительным для всякого чувствительного читателя.
И вот здесь и возникает опасная подмена: зло не уничтожается — оно просто становится эстетически неприемлемым.
А это совсем не одно и то же.

90
Лев Николаевич Толстой нередко выступал с предельно жесткой и почти безапелляционной критикой военной среды.
А от подобного нравственного разоружения общества какого-либо добра ожидать было крайне так сколь еще трудно.
В результате из этакого морального обличения выросло не столько очищение, сколько совсем вот иная крайность — презрение к самой идее воинской службы как таковой.
И вот он тот весьма характерный пример мышления Льва Толстого взятое автором из его «Севастопольских рассказов»:
«…Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы.
Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья».

Для своего времени это, безусловно, была вполне вот настоящая правда.
Но правда — дьявольски однобокая.
Толстой видел и показывал честолюбие, карьеризм, холодный расчет, скрытый за громкими словами о долге.
Однако подобная перспектива почти не оставляла места для иных мотивов — для подлинного служения, самопожертвования, внутренней дисциплины.
И когда подобная мысль, облаченная в гениальный художественный образ, начинает восприниматься как универсальная формула, она постепенно подтачивает саму основу воинского авторитета.
Парадокс же заключается в том, что ослабление морального уважения к армии не уничтожает амбициозных людей — оно лишь освобождает дорогу тем, кто напрочь лишен всякой нравственной рефлексии.
На смену людям сомневающимся приходят люди крайне бесстыдные.
И тогда во главе войска и оказываются никак не те, кто мучительно размышляет о цене человеческой жизни, а те, кому подобные размышления попросту явно чужды.
Так нравственная критика, задуманная как очищение, может обернуться ослаблением иммунитета — и именно в этом состоит трагическая двусмысленность великого художественного слова.

91
Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба» безжалостно прошелся по тем, кто с великой легкостью распоряжается жизнями людей, прикрываясь при этом громкими словами о «необходимых контрнаступлениях» и «высших стратегических целях».
Он показал цену подобных решений — не в штабных сводках, а в человеческой крови и сломанных судьбах.
Да только откуда вообще берется эта вот самая готовность бросать людей в самое пекло ради неких аморфных и абстрактных идей?

Можно так предположить, что еще задолго до сталинской эпохи в общественном сознании накапливались сомнения в самой так сказать ценности государственности, дисциплины, воинской иерархии.
И если Толстой беспощадно разоблачал честолюбие и карьеризм военной среды, то позднейшая реальность воплотила уже не тот самый его нравственный протест, а ту до чего еще обезличенную, безжалостную машину, которую он и пытался собственно обличить.
Однако из тихого и пасторального XIX века явно так никак невозможно было разглядеть грядущую вакханалию XX столетия.
Тогда еще казалось: перемены принесут очищение, свободу, обновление.
И почему бы не поверить, что все еще может стать действительно лучше?
Но стоило ли во имя этой надежды столь настойчиво расшатывать устоявшиеся веками основы?
Разрушить легко — заменить куда труднее.
История показала: нравственная критика, лишенная всякого чувства меры, способна невольно ослабить те структуры, которые при всех своих пороках удерживают общество от распада.
И если фундамент подтачивается слишком долго, на его месте вырастает не гармония, а хаос.
Возможно, Толстой стремился очистить нравственную атмосферу своей эпохи.
Но всякая великая мысль, выходя за пределы своего времени, начинает жить собственной жизнью — и не всегда в том направлении, которое желал ее автор.

92
Лев Толстой — да и многие ему подобные — словно так только вот и сидели перед старым, раскидистым пнем давно опостылевшей жизни и искрили мыслью лишь об одном: как бы поскорее выкорчевать его к чертовой матери.
Однако в своих размышлениях они едва ли допускали главное — что им по силам окажется разве что погубить молодую поросль, тогда как сам пень так и останется торчать в земле, до чего еще обильно удобренной всякой напрасной людской кровью.
Потому что для настоящего искоренения недостаточно ни слов, ни даже гениальных книг.
Для этого пришлось бы попросту так уничтожить все ныне существующее человечество и затем заново создать его — в ином, более светлом и просвещенном облике.
И кто-то действительно вознамерился осуществить именно этот кроваво-красный замысел.
Но вовсе так он явно опростоволосился и просчитался.

Ибо «великое обновление» на деле воплощают именно те, кто загодя поворачивает оглобли обратно — ко всему тому стародавнему, примитивному, до конца и поныне ведь не изжитому способу дремуче эгоистического существования.
Светлый путь в подобных обстоятельствах превращается в одно лишь внешнее покрывало сладковатой идеологии, тогда как внутри воцаряется тьма фанатичной, бездушной канцелярщины.
Ее адепты — на всех ступенях пирамиды власти — неизменно преисполнены раболепной преданности очередным всесильным владыкам.
Пафос обновления вырождается в дисциплину всеобщего до дрожи в коленях страха.
Мечта о свободе — в жесткий регламент.
И все же часть рьяных интеллектуалов до чего только искренне верила, что в этом бурном и крайне осатаневшем процессе явно так зреет конец всякого сурового насилия над душой и плотью простого человека.
Им казалось, что сквозь хаос проступает рассвет.
Но рассвет оказался всего лишь слепящим глаза блеклым прожектором будущего невозможного к осуществлению путем насилия над плотью и душами людскими. 

93
И главное, все эти беглые поиски чего-либо нового и как есть совсем ненаглядно же светлого в их-то устах вовсе не более чем одна труха из гнилой колоды дремотного духа самой отъявленной демагогии…
И она разве что вот слепо сеет бездушную ненависть, проливая народную кровь во имя неких чисто внешне величественных абстрактно же скороспелых и полностью дутых идеалов.
Причем само, то их на редкость подобострастно ласковое словесное употребление только ведь и послужит одним лишь до чего так необычайно блеклым прикрытием для всей той промозгло серой действительности полной диковинных чудес бессмыслия, отчаянной показухи вместо вполне реальных успехов.
Да и вообще как-никак, а после тех безумно ярких первых дней мнимой свободы сколь же вкрадчиво и неприметно все те светлые мечты о том наиболее ближайшем грядущем всецело ведь вскоре явно переродятся в самое обыденное существование наиболее так темных свойств всего же человеческого духа.
И все, это именно потому, что тяжеленая телега общественного быта, будучи поставлена впереди лошади, только лишь резко сдаст назад, и задавит всех и вся, полностью повернув свои оглобли к тому, что будто бы было доселе совсем изжито, хотя на самом-то деле оно было разве что только покрыто дерном новой цивилизованной действительности.
Ну а теперь более чем полноправно оно и вылезло целиком же наружу в тех самых вполне подходящих для всего того условиях «бесподобно и невозмутимо массово-идейного жития-бытия».
А вот и те исключительно так выпукло яркие строчки, что были совсем напрочь вымараны цензурой из произведения донского атамана Краснова, причем как раз из-за их нисколько совсем нестерпимо болезненного сурового неудобства.
И это именно в них, кстати, между тем, и имеется то самое безукоризненно наглядное уж до чего безысходное доказательство всему тому, что несколько выше было автором вполне так верно ведь разом изложено.
И только в аудиокнигу эти слова никак уж ныне не «постеснялись» как-то до чего ненароком все-таки втиснуть промеж всех других строк.
Вот она в конце цитаты.
Генерал Краснов, «На внутреннем фронте»
«- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать.
- А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев, - сказал я.
- ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ, - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ.
- МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. - ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ, - СКАЗАЛ Я».
(Выделено мной для сущей наглядности - Авт.)
 
94
Но все это явно так сказано еще слишком уж необычайно мягко.
На деле революция оказалась фактически призвана никак не стереть в труху все то стародавнее темное прошлое, а во многом сколь так вполне успешно воспроизвести самые вот мрачные его черты — только лишь в ином, куда поболее радикальном и системном виде.
И главное при всем том намерения ее вдохновителей, безусловно, декларировались как самые наиблагие.
Однако жизнь не улучшается одними только громкими декларациями.
Она вполне меняется лишь тогда, когда повышается сознательность и политическая зрелость всего того ныне существующего общества.
А подобное никогда не совершается до чего только резким скачком.
Это будет возможно разве что лишь исключительно так в результате самого ведь последовательного воспитания нескольких поколений — воспитания разностороннего, полностью так до конца свободного от тенденциозности и всякого догматического нажима.

И уж тем более розовые мечтания о грядущем счастье никак не следовало бы объявлять единственно верной дорогой для всех и каждого.
История не терпит монополии на истину.
Интеллигенция вполне могла бы подать народу совсем иной пример — пример трезвого, гуманного и никак не восторженно-ослепленного отношения к повседневной правде жизни.
Не разрушать тьму невежество вместе со всем тем светлым, что в нем все-таки было, а постепенно просвещать массы простого народа.
Не возбуждать их против всего и вся, а постепенно реформировать всю эту до чего отчаянно несветлую жизнь.
Медленное, взвешенное и последовательное изменение приземленных реалий начала прошлого века действительно могло бы быть явно усвоено народом — если бы оно на деле преподносилось народу не в форме страстных манифестов и молний огненных резолюций.
И, пожалуй, главное — подобные идеи должны были бы впитываться не напрямую через книги, столь откровенно обнажающие суровую правду во всей ее крайне суровой наготе, а косвенно: через живые, искренние, человеческие взаимоотношения между мыслящей частью общества и теми, кто только еще лишь разве что начинал приобщаться к чтению и размышлению.
И действовать тут нужно бы никак не через броский лозунг — а именно так через личный пример.
Не через жуткое обрушение всего того старого мира — а через самое постепенное изменение человека где-то внутри него.

95
И главная, по-настоящему глубокая трещина на светлом челе современной цивилизации заключена, пожалуй, как раз именно в том, что социальное зло до чего только нередко выступает в обличье благости и величия.
Оно вполне умеет казаться возвышенным, исторически неизбежным и даже нравственно оправданным.
Особенно легко оно овладевает умами тех, кто решительно и навсегда отвернулся от всякой веры в Создателя.

Разумеется, нельзя исключать, что когда-нибудь атеизм обретет свою окончательно верно выстроенную и строго научную форму, и тогда, быть может, все мы, верящие в Бога, окажемся никак так совсем неправы.
История человеческой мысли нисколько не знает каких-либо окончательных приговоров.
Однако в конце XIX — начале XX века произошло не научное осмысление безбожия, а скорее эмоциональный разрыв с традицией.
Молодые люди, с воинственным пылом сбросив с себя цепи опостылевшей веры, уверовали в нечто иное — в саму так сказать возможность самого мгновенного всего этого переустройства мира.
Им казалось, что окружающая действительность устроена шатко, небрежно, неправильно.
Что буквально все в ней можно будет весьма же успешно перекроить, стоит лишь проявить к тому вполне должную решимость.
И в их сладких мечтах им действительно виделось, что уж будет достаточно одного исторического рывка — и мир станет не только справедливее, но и разумнее.
Но вся тут беда заключалась именно в том, что они сколь наглядно же перепутали более чем невероятную сложность всего того ныне существующего бытия с самой явной так небрежностью всего его нынешнего политического обустройства.
И вот вместо исключительно так медленного и постепенного исправления всех его самых бесчисленных недостатков они вот явно попытались произвести самое тотальное пересоздание всего того нынешнего бытия.
А этот мир никак нельзя будет перекроить, считай так вовсе вот в одночасье.
Он либо медленно и поэтапно меняется вместе с человеком, либо довольно-таки быстро сломается — вместе с ним.

96
И Федора Достоевского, между тем, на протяжении всей его по-настоящему трудной и внутренне надломленной жизни неизменно так и бросало из крайности в крайность.
Резкие переходы от одного мировоззрения к другому редко бывают признаком внутренней цельности — скорее они свидетельствуют о безумно напряженной, болезненной борьбе внутри самого человека.
Подобный маятник был характерен для многих русских писателей XIX столетия.
Но именно у Достоевского он качался с самой наибольшей амплитудой.
Сказались и каторга, и ссылка, и постоянная материальная нужда, и мучительная зависимость от рулетки — та самая страсть к «зеленому сукну», которая не раз ставила его на грань гибели.
Все его творчество пронизано темой душевных мытарств, нравственного надлома, искушения и покаяния.
И потому оно вряд ли могло служить успокаивающей микстурой для общества, которое и без того было отравлено внутренними противоречиями еще до чего задолго до большевистской катастрофы.

Разумеется, намерения Достоевского были сколь уж более чем безупречно высоки.
Он был весь в поисках истины, предостерегал, тревожился, обличал.
Но одних только благих намерений будет еще явно так никак недостаточно для того, чтобы предопределить светлое будущее своей страны.
Историю в решающие моменты спасает не восторженная идея, а вовремя проявленный здравый рассудок.
И именно его чаще всего и не хватает в эпохи бурных преобразований —
когда решительные, но непродуманные планы начинают претендовать на роль самых величайших вершин здравого смысла.
Многие иллюзии того времени рождались из чудовищно блеклых абстракций, начисто
затерянных во всяких философских построениях, а потому и оторванных от живой, упрямой, совершенно так непримиримой к фантазиям реальности.
Невозможно, оседлав политически возбужденную массу, в одночасье достигнуть седьмых небес «райского бытия», а в
особенности если разом предполагается, что это бытие должно быть полностью и навсегда всецело отлично от самой природы человеческой жизни — со всей ее сложностью, слабостью и неизбежной обыденностью.

97
И вот что вполне так особенно показательно: следуя, казалось бы, строго логическому замыслу, из самых светлых и возвышенных, но внутренне непродуманных намерений нередко рождается результат прямо противоположный изначальной цели.
Именно так, по убеждению автора, произошло и с фильмом «Семнадцать мгновений весны».
Картина создавалась для прославления советской разведки военной поры, для утверждения героического образа служения государству.
Однако при всей своей идеологической заданности она совсем так неожиданно романтизировала саму атмосферу Третьего рейха — его эстетику, холодную дисциплину, серо-коричневую символику.

Если говорить откровенно, без этой многосерийной эпопеи неонацистские движения современной России, вероятно, недосчитались бы довольно заметной части своих поклонников — очарованных не смыслом показанного, а его внешним стилем.
Речь, разумеется, не о сравнении творчества Достоевского с телевизионной некоей довольно банальной советской лентой.
И совсем тут все дело никак не в актерской игре, которая во многом была уж действительно сильной.
Да и не настолько вся вот беда была сконцентрирована в том еще самом до чего только строго выдержанном идеологическом сценарии.
Главное — в ином: форма способна породить последствия, не предусмотренные автором.
Хотели воспитать верность системе — а породили эстетическое обаяние врага.
Хотели укрепить идеологическую стойкость — а невольно создали романтический миф.
И так оно довольно уж нередко бывает, когда на почву общественной наивности сеются семена самого ведь резкого неприятия всей окружающей действительности.
Тот есть нечто подобное может случиться, когда уж сама реальность ныне объявляется окончательно так ведь совсем вовсе негодной, а взамен всему нынешнему до чего наспех предлагается та чисто абстрактная, идеализированная конструкция.
Да, социальная среда может быть и впрямь довольно суровой и совсем отчаянно несправедливой.
Но никакими риторическими формулами ее будет никак невозможно наспех переделать буквально так в одночасье.
Общественная жизнь куда устойчивее, чем кажется ее критикам.
А следовательно любые насильственные, политически навязываемые обществу перевороты неизбежно окажутся сопряжены с огромным риском.
История XX века убедительно показала: мораль нельзя ввести обществу в виде всеисцеляющий сыворотки буквально никаким вот всесильным декретом.

98
Народ, если он действительно стремится сохранить самую подлинную душевную цельность, неизбежно нуждается в общем — почти едином для всех — духовном наследии.
И потому великий Пушкин — прежде всего русский поэт.
И вовсе не случайно в советскую эпоху его столь старательно превращали в некоего удобного, почти же прозаичного классика, последовательно сглаживая и отодвигая в сторону всю его неистовую страстность, весь тот живой огонь его натуры.
Да и кто вообще столь еще нелепо решил, будто свои лучшие строки он писал какой-то заезжей графине именно в то время, когда был безумно, исступленно влюблен в свою Натали?
Натужная «прекрасность» — это вовсе не та подлинная, пережитая страсть.
Куда проще, как видно, культивировать страсть к яростному уничтожению «порочной» действительности, чем говорить о любви — тихой, человеческой, земной.
Разрушительный пафос всегда звучит громче, чем светлое чувство.

И вот Некрасов — поэт тоски, неволи и обреченности — своими пространными, будто бы бессмертными виршами невольно возродил в общественном сознании атмосферу той самой древней, суровой, карающей государственности, явно так напоминающей времена опричнины Ивана Грозного.
Не буквально, разумеется, а психологически — через непрерывное нагнетание образов страдания, унижения и исторической безысходности.
Ибо слово, даже рожденное из сострадания, формирует не только мысль —
оно формирует настроение целой эпохи.

99
Да и великий Лев Толстой, когда вот он столь ревностно обличал «бесовскую» хитрость управляющих помещичьими имениями, едва ли в полной так мере представлял себе, откуда именно берутся ее подлинные корни.
Между тем вполне же очевидно, как ясный день: питается она вовсе не одной только русской почвой, а во многом — именно той утонченной, внешне блестящей европейской культурой, что веками вырабатывала особую форму самого так изощренного социального лицемерия.
А из этого вполне закономерно следует: всякий, кто стремился насильственно толкнуть Россию на аналогичный путь общественного развития, неизбежно создавал предпосылки для повторения — уже на русской почве — трагедии Французской революции.
И все то кровавое смертоубийство, что некогда потрясло культурную Францию, в сравнении с грядущими русскими потрясениями оказалось лишь одним только бледным предвестием.
Ибо в России революция не просто смела старый порядок — она словно бы обезглавила саму возможность эпохи всеобщего благоденствия, во имя которой она якобы вот явно же и совершалась.
Причина всему тому коренилась вовсе не в одном том, что некоторые восторженные умы бездумно зачитывались всякой вовсе так чуждой философией.
А между тем все дело тут было куда только значительно глубже: французское и вообще «заграничное» проникало в российскую жизнь вместе с образом существования, с привычками, с идеями, которые усваивались, считай неосознанно — почти как вполне естественная норма общей культурности.
И именно как раз потому в сознании аристократии и творческой интеллигенции постепенно уж оседала эта самая двойственная смесь:
с одной стороны — вера в просвещение и гуманизм,
с другой — оторванные от реальности, абстрактные логические конструкции, нередко разъедающие простой житейский смысл.
Так и возникает тот самый парадокс: старая ложь, облаченная в одежды новизны, начинает звучать как истинное откровение.
Тот чисто внешний блеск придает яркой как фольга фальши убедительность подлинной ценности.

И главное подобная зыбкая видимость — скрывающая суровую действительность — существовала в Европе еще со времен античных империй.
В Россию же она в полной мере пришла лишь с эпохой петровского культурного заимствования, когда вместе с просвещением были переняты и все его самые неизбежные тени.
И с тех пор эта двойственность — между внешней культурной формой и внутренней исторической реальностью — стала одной из самых глубоких и неразрешимых драм русского общественного сознания.

100
И именно здесь европейская внешняя утонченность сколь еще неожиданно слилась — почти воедино — с той самой древней, жесткой и крайне настороженной азиатской хитростью.
А в результате самые так искренние и благие намерения нередко превращались лишь в глухое урчание пустого желудка — в фактор, который только лишь разве что раздражал общество, но никак не исцелял его.
И главное так и поныне российская социальная ткань продолжает страдать от тех же самых крайне застарелых болезней: от разрыва между провозглашаемыми идеалами и реальным положением вещей.
Ярчайший художественный пример подобного противоречия дал сам Лев Толстой в «Войне и мире», описав поездку Пьера Безухова по своим имениям.
Пьер, искренне стремясь облегчить жизнь крестьян, был убежден, что его реформы приносят благо.
Везде его встречали благодарностью, показывали новые школы, больницы, богадельни, рассказывали об уменьшении повинностей.
Однако за этой тщательно подготовленной картиной скрывалась совсем иная реальность:
— каменные здания строились теми же крестьянами, лишь увеличивая их повинности; — уменьшение барщины существовало только на бумаге;
— священники и управляющие продолжали обременять народ поборами;
— благодарственные встречи устраивались как продуманный спектакль.

Сам Толстой с беспощадной точностью показывает главную трагедию:
добрые намерения, оторванные от понимания реальной жизни, становятся удобным инструментом обмана.
Пьер, искренне желавший добра, в итоге оказался игрушкой в руках хитрого управляющего, который прекрасно понимал его наивность.
Именно в этом — глубинный смысл эпизода.
Речь идет не о злонамеренности реформаторов, а о вечной социальной иллюзии: добро, не опирающееся на трезвое знание человеческой природы и реальных механизмов власти, легко превращается в свою противоположность.
Так благие проекты, вдохновленные высокими идеями, нередко не лечат общество, а лишь маскируют его болезни, позволяя старым порядкам продолжать существовать под новой, благородной оболочкой.
И в этом Толстой, возможно, сам того не желая, показал одну из самых устойчивых закономерностей истории: между идеалом и действительностью почти всегда пролегает пропасть, которую невозможно преодолеть одними только добрыми намерениями.

101
Однако при всем том вполне следует явно ведь до чего сходу заметить именно ту весьма немаловажную деталь: в «Войне и мире» Лев Николаевич Толстой вовсе уж еще не берет быка за рога и не утверждает того вполне прямо, что сама по себе огромная частная собственность — сосредоточенная в руках людей, далеких от всякого реального труда, — является источником социальной несправедливости.
В ту пору его прежде вот всего мучит нечто совсем иное — бесправие и поистине скотское положение крепостных крестьян.
И именно через эту боль он подводит читателя к нравственным прозрениям своего героя.
Так, богач Пьер Безухов, оказавшись в плену у французов, впервые на собственной шкуре познает нужду, голод и полную беспомощность.
Именно тогда он впервые по-настоящему соприкасается с простым народом — не как наблюдатель, а как равный среди равных.
Через это испытание он начинает понимать глубинную мудрость и внутреннюю стойкость русских людей.

И главное само уж переживание этакого нравственного переворота Лев Толстой передает с совершенно ведь удивительно гениальной силой.
Но здесь, однако, до чего неизбежно вступает в действие извечный враг всякого прекраснодушия — голая правда.
А такая правда, как известно, до чего только редко бывает более чем безупречно же благовидной.
Она нередко крайне груба, резка, пахнет отчаянной сыростью жизненного быта, а также начисто лишена всякого эстетического блеска.
Почему так оно происходит?
Да только потому что подлинная правда никогда не существует сама по себе —
она всегда должна быть «одета» в самые конкретные жизненные обстоятельства, объяснена и подана в форме, которую человек будет способен внутренне принять и осмыслить.
Если же она преподносится как абсолютная аксиома, без живого контекста, она превращается не в руководство к пониманию, а в бесполезный балласт — тяжесть, которая оседает в сознании, не принеся с собой ни ясности мысли, ни осознания вполне так необходимых для осуществления действий.
И именно таким — во многом до чего еще трагическим — образом нередко же и складывалось восприятие даже и самых так великих истин, высказанных БЕССМЕРТНО ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ Львом Толстым.

102
Однако при всем том Лев Толстой так и не предложил ни единого по-настоящему продуманного, и вполне конкретно же более-менее вполне практически осуществимого решения вопроса угнетения трудового крестьянства.
Он не выработал никакой четкой и ясной программы действий, не сформулировал всем вот понятного механизма преобразований.
Вместо этого он чаще всего ограничивался нравственными декларациями — морщил лоб, кривил губы, погружался в размышления о том, как бы это только вообще еще приспособить принципы совершенно так абстрактного духовного существования к реальной жизни.
Но сами эти принципы явно существовали главным образом в пределах его собственного сознания — сознания человека, воспитанного в атмосфере барского уклада, пусть и искренне стремившегося преодолеть все то великое скопище весьма стародавних предрассудков - наследие всех его предков.
Да вот беда Лев Толстой всею душой желал распространить некие чисто абстрактные нравственные идеалы на всю ту до чего необъятную русскую землю.
Причем сами истоки его благомыслия, безусловно, во многом восходили к Евангелию.
Однако он их чрезвычайно вот своеобразно переосмыслил, пропустив сквозь собственный жизненный опыт — сквозь всю ту до чего сложную смесь барства и холопства, которая веками формировала духовный климат огромной империи, одновременно тяготеющей и к Европе, и к Азии.
И именно здесь, пожалуй, и заключалась главная слабость его общественной позиции.

Льву Толстому вполне следовало бы взглянуть на всю окружающую его действительность куда поболее трезво — не смешивая простые социальные проблемы с высшими нравственными идеалами, а также никак не подменяя реальные задачи всеми теми уж до чего и впрямь вовсе так отвлеченными моральными формулами.
Потому как те самые чисто абстрактные постулаты — какими бы благородными они бы вот ни были никак уж нельзя превращать в самые универсальные и безошибочные истины, вполне применимые ко всей человеческой жизни без самого последовательного учета всех ее самых конкретных обстоятельств.
И вот когда нечто подобное действительно уж вполне еще происходит, они явно перестают быть живыми нравственными ориентирами —
и превращаются в догмы, никак неспособные дать обществу ни ясного направления, ни практического выхода из общего кризиса.

103
В тех еще до чего чрезвычайно тяжелых условиях беспросветно коррумпированной российской жизни действительно был необходим — и давно тот самый до чего всеобъемлющий, беспристрастный контроль над тем, что происходит на всей ее территории: от столичных кабинетов до самого отдаленного таежного поселка.
И главное вот подобный механизм контроля впоследствии и был введен большевиками — причем в исключительно жесткой, тоталитарной форме.
Однако применялся он вовсе никак не для защиты общественного благосостояния и не ради того, чтобы предотвратить расхищение народного имущества.
Его назначение оказалось вовсе так иным — сугубо политическим.
Тот контроль был направлен прежде всего на подавление любой самостоятельности и на удержание общества в состоянии постоянного, считай уж вечного страха.
При этом вовсе никак нельзя не признать: в деле охраны государственного добра от собственного, зачастую более чем неизменно полуголодного населения, власть проявляла поистине самое так фанатичное рвение.

Но существовала и другая сторона всей этой системы.
Стоило лишь государственному имуществу попасть на склад — как оно вполне так уж при этом могло вот совершенно безнаказанно оттуда исчезать по всяким «хозяйственным» каналам, зачастую не вызывая при этом почти никаких последствий для тех, кто обладал к ним самым прямым же доступом.
Ну а следовательно вот явно так при этом возникала до чего еще жестокая моральная асимметрия.
Кража, продиктованная голодом, — естественная и трагическая реакция человека на самое крайнее лишение — не предполагала в СССР ни малейшего же снисхождения.
Она каралась с самой максимальной жесткостью.
Зато системное расхищение в верхах зачастую оставалось вне всякого должного наказания.
Так и возник парадокс: простых граждан в тюрьмы и лагеря отправляли на фоне всеобщей же крайней нищеты и диких лишений, тогда как представители новой номенклатуры жили в условиях привилегий, оправдывая свое положение риторикой о самой скорой мировой революции и всеобщем будущем благоденствии.
Идеология при этом явно сохраняла всю свою чисто внешнюю сияющую оболочку.
И главное во всех ее еще первоначальных лозунгах действительно звучали мотивы справедливости, равенства и освобождения.
Однако довольно-таки быстро за этакой слащавой риторикой явно так начали проступать совсем иные черты — грубое хамство власти, фанатичная нетерпимость и дикость нового политического мышления.
И вот одним из наиболее тяжелых последствий этакого идеологического давления как раз и стало самое постепенное огрубление общественного сознания.
Когда громкие лозунги о всеобщем счастье превращаются в пустой ритуал, они перестают возвышать людей — и, напротив, начинают оправдывать наиболее примитивные формы поведения, закрепляя в массовом сознании атмосферу страха, подозрительности и морального одичания.

104
Общечеловеческий разум хоть сколько-то верно укрепляется вовсе не всеобщим энтузиазмом и никак не коллективным перевозбуждением серых народных масс.
Он развивается — последовательно и устойчиво — через рост буквально  каждой же отдельной личности, с явным учетом всех ее вполне так конкретных  особенностей и способностей.
Любой насильственно навязанный «всеобщий путь развития» неизбежно уничтожает частное, индивидуальное, зрелое.
А вместе с тем стирается и то главное, что действительно вот должно было бы развиваться в человеке — его личная ответственность и нравственная самостоятельность.

Социальная справедливость, сведенная к механическому равенству, — фикция.
Это утешительная формула для сколь еще перезревших благодушных умов, но никак не прочная основа государственного обустройства.
Лишь экономически устойчивое государство способно вполне достойно обеспечить своих немощных граждан всем им необходимым.
Революция же, «грызущая камень прошлого быта», оказалась способна главным образом отнимать — но не создавать.
Отнять она могла многое, но дать что-либо по-настоящему созидательное было уже вне всякой ее компетенции.
Именно от этаких до чего бессистемных, чисто так сверху навязанных преобразований на Руси уж не раз вот взрывался и без того давно перегретый общественный котел.
История показывала это до чего многократно.
Настоящее созидание будет возможно только лишь там, где уважаются закон и порядок — не как абстрактные лозунги, а как реальные нормы всякой повседневной жизни.
Внешняя неприглядность власти, ее грубость или несовершенство, сами по себе не отменяют ее легитимности и права на существование.
Куда опаснее оказывается насильственная попытка разом разорвать связь времен, прикрываясь всякими полубредовыми передовыми теориями.
Принудительная сплоченность людей, сколь неизменно всегда различающихся по убеждениям и природе, ведет не к свету, а к возвращению в мрачную средневековую тьму.
Там, где единомыслие достигается одним только страхом, явно так исчезает живая ткань общества.
Со временем масса людей, втянутая в до чего беспрестанные политические дрязги, либо фанатично «блюдет интересы всего народа», либо становится объектом обвинений в самом так подлом двурушничестве.
Но в обоих случаях постепенно же исчезает главное — всякая внутренняя убежденность.
Ну а когда общество перестает во что-либо верить, начинается медленное разложение.
Творческая энергия угасает.
Любая личная инициатива становится подозрительной.
Безразличие превращается в самую так обыденную норму.
Между тем большинству людей явно необходим тот самый положительный стимул — ясная и понятная цель, ради которой стоит вполне так прикладывать все те должные усилия.
Без всего этого они сколь еще неизбежно начинают думать не о том самом более-менее добросовестном исполнении обязанностей, а о чем-либо ином — чаще всего разве что о только вот чисто личном своем выживании.
А между тем работа большого государственного аппарата может быть действительно разумной и полезной лишь тогда, когда она внутренне вполне согласована.
Ну а для этого центральная власть обязательно так должна была обладать самой достоверной информацией о происходящем на местах — не чисто формальными отписками, а вполне реальной картиной текущих событий.
И именно этот аспект государственного обустройства весьма отчетливо сформулировал Петр Аркадьевич Столыпин в своей речи в Государственной думе 16 ноября 1907 года:
«Правительство, сильное правительство, должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами.
И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти».

Эта мысль проста и трезва: без действенного, ответственного и профессионального аппарата управления невозможно ни порядок сохранить, ни созидание осуществить.

105
Именно подобный подход к государственному делу Николай Гоголь весьма настойчиво и предлагал.
Если бы его «Ревизор» был воспринят не как сценическая насмешка, а как серьезное руководство к вполне реальному очищению административной жизни, данное произведение могло бы с честью выполнить свою наиболее главную миссию.
Оно звонким голосом сатиры предупреждало: никакие бесчинства не прекратятся до тех самых пор, пока не будет установлен строгий и повсеместный контроль над всем тем, что происходит во всех тех дальних и забытых провидением уголках огромной империи.
То есть Гоголевский «Ревизор» до чего беспощадно обнажал гниющие язвы старой государственной системы.
Он показывал сам механизм порока — не для смеха, а для его последующего исправления.
Но голос Гоголя оказался гласом вопиющего в пустыне.
И это при том, что в своей чисто житейской правоте он был поразительно точен.
Он видел социальную болезнь не в отдельных злоупотреблениях, а в самой структуре чиновничьего быта — в привычке подменять закон удобством, долг — услугой, честь — выгодой.
Реформы же, даже когда они уж через силу и происходили, свершались громогласно — для отчета, для украшения внешнего фасада.
Подлинные механизмы продолжали действовать негласно, кулуарно, по точно тем до чего еще стародавним правилам обхода и приспособления.
И вот они весьма характерные слова Гоголя из его «Мертвых душ»:
«Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей… Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься… черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники».

В этих строках — вся ирония столь тоже ведь весьма уж безысходного тогдашнего времени.
Из-за тех чисто внешних нововведений форма изменилась — сущность осталась.
Взятка не исчезла — она лишь стала хитрее и будто бы «благороднее».
Точно тот же прежний порок просто куда благочиннее переоделся.
Ну а для подлинного преображения общества еще уж вполне вот необходимо было никак так не замести весь тот прежний мусор под пыльный ковер показного благочиния, а весьма последовательно перестроить саму систему управления — сделать ее прозрачной, подконтрольной и считай так по-настоящему за сколь еще многое ответственной.
Но колоссальные силы и ресурсы государства направлялись тогда на совсем  иные цели — прежде всего политические и идеологические.
Созидательное же оздоровление административного механизма оказалось чем-то мало кому нужным и вторичным.
И именно потому гоголевская сатира так и осталась литературой —
вместо того чтобы стать самой той еще повседневной практикой государственной жизни.

106
А между тем та самая имперская тайная полиция, некогда вполне обладавшая сколь еще немалой властью и влиянием, могла бы явно добиться совершенно так иного исторического результата.
И для всего того только и стоило ей разом направить хотя бы треть своего неистового рвения на самое последовательное выявление злоупотреблений местной администрации.
И уж тогда вот в стране вполне еще возможно было бы установить довольно-то устойчивый, повседневный порядок.
Ибо без до чего ясного и зримого примера сверху российская чернь вряд ли могла бы обресть столь укоренившиеся привычки к воровству, пьянству и откровенно демонстративному нравственному разложению.
Главной причиной этих явлений тут был явно не некий «природный порок» народа, а самый так беззастенчиво дурной пример алчной и безответственной местной власти.
Разложение всегда начинается сверху — и лишь затем становится нормой внизу.
К тому же всякий призыв к бунту во все времена воспринимался толпой как внезапно дарованная благодать — как будто каждому же лично врученная в руки свобода от всякого закона и всякой морали.
И именно потому народ с такой легкостью и переходил затем к сущему разрушению, а еще и к самому неустанному, безудержному, почти ведь исступленному.
Особенно же легко толпу было направить против тех, в ком ощущалась хоть какая-то малейшая чужеродность.
И именно на них прежде так всего разом уж и обрушивалась ярость освобожденной от всяких ограничений стихии.

107
Евреи до чего только нередко и почти без всякого разбирательства сходу так объявлялись во всем виновными — «христопродавцами», то есть людьми, на которых заранее возлагалась некая коллективная вина, зачастую никак не связанная с их реальными поступками.
Такое отношение рождалось не только из религиозных предрассудков, но и из вполне земных социальных напряжений, вполне требовавших некоего довольно удобного объекта для выражения всего того отчаянно глубокого общественного раздражения.
И главное, как раз уж эдаким совсем ведь никак недружелюбным настроем царская власть вовсе нередко же пользовалась, а главное весьма расчетливо и прежде-то всего, считай как есть только лишь ради защиты своих собственных политических и имущественных интересов.
Тем самым она явно достигала сразу уж нескольких важных целей: отвлекала народное недовольство от самой себя, направляла его в весьма вот совсем будто бы до чего еще безопасное для царского режима русло и одновременно при этом весьма значительно усиливала давление на уже и без того уязвимую группу населения.
Механизм был прост и именно потому вполне эффективен — и власть применяла его со всей до чего так холодной и хлесткой практичностью.

А впрочем, подобного рода практика вовсе так никак не была исключительно так российским изобретением.
Она ведь пришла на древнюю Русь из Европы, где на протяжении всего позднего Средневековья да и последующих затем эпох анти-еврейские преследования были явлением до чего широко откровенно же распространенным.
Да, формы этих преследований порою весьма так значительно различались.
Во многих странах куда почаще прибегали к изгнанию, чем к массовому физическому уничтожению.
Но объяснялось это не столько особой гуманностью общества, сколько сдерживающим влиянием церковной позиции и институциональных ограничений, которые далеко не всегда позволяли насилию принять самые уж вовсе крайние формы.

108
В России практика изгнания евреев из мест их проживания применялась значительно реже, чем во многих странах Европы.
Не устраивались здесь и официальные массовые сожжения Талмуда, равно как и публичные казни евреев-еретиков, насильственно обращенных в христианство, — явления, достаточно характерные для западноевропейской религиозной истории.
Однако это еще вовсе не означало отсутствия всякой вот чрезвычайной жестокости.
Иных форм насилия в России явно хватало попросту вот с избытком.

И главное сами причины кровавых погромов при всем том нередко представлялись миру как стихийный гнев простого народа — якобы самое так естественное проявление глубокой и искренней ненависти всех славян к еврейству.
Но на деле за многими подобными вспышками явно стоял более чем весьма прагматичный расчет.
То есть та самая наиболее главная цель почти ведь гласного «науськивания» черносотенных организаций на почти же беззащитное еврейское население заключалась именно в том, чтобы вполне еще дозволить народному раздражению более чем сходу так выплеснуться во вполне при этом сколь до конца управляемом направлении.
Это было своего рода заранее разрешенное, считай так безупречно верное разрядное насилие — способ выпустить пар из перегретого котла общественного недовольства.
Для весьма значительной части правящей элиты такие погромы и впрямь вот казались до чего своеобразной «профилактической мерой» — грубой, но якобы действенной прививкой против всех тех только еще возможных революционных потрясений.
Предполагалось, что локальные вспышки жестокости отвлекут массы от более опасных форм политического протеста.
Однако результат оказался прямо так скажем полностью противоположным всему тому кем-то вот ожидаемому.
Подобные бесчинства лишь разве что только усилили радикализацию значительной части еврейской молодежи.
Одни выбирали эмиграцию, другие — уход в революционные движения, прежде всего в марксистские организации, где находили и защиту, и идеологическое оправдание борьбы со всем тем ныне существующим порядком.
Тем самым, пусть и косвенно, создавались дополнительные предпосылки для возникновения того самого тоталитарного государства, в котором прежние социальные различия были уничтожены не свободой, а всеобщим рабским подчинением.
Исчезли привилегированные сословия — но вместе с ними исчезли и всякие былые гражданские права.
Все оказались равны — прежде всего в бесправии перед новой исключительно бесчеловечной властью.
И все же искать во всех тех или иных исторических катастрофах исключительно «еврейский заговор» — глубокая ошибка.
Разрушение старой Российской империи имело куда только более сложные и весьма закономерные причины.
Среди них — прежде всего удивительная живучесть феодальных структур и привычек старого мира внутри общества, которое внешне стремительно модернизировалось и с самой так восторженной верой всецело устремилось к самому так весьма лучезарному светлому будущему.
Обществу тогда и впрямь сколь беспрестанно внушали, что впереди — эпоха без господ и без всяких рабов.
Но истинная реальность при этом совершенно по-прежнему явно так оставалась буквально же насквозь пронизанной иерархией, зависимостью и социальным неравенством, лишь прикрытыми новыми словами и новыми надеждами.

109
Однако именно последующий век с поразительной силой сконцентрировал в самом уж себе почти все глубинные противоречия и пороки тех еще доселе уж бывших прежних эпох.
Он словно вобрал их в себя — сжал, усилил и вывел наружу в куда только более разрушительном виде.
И именно потому более чем, возможно, что совсем так напрасно Виктор Гюго столь уж страстно обличал мрачную, косную и бесконечно несовершенную действительность своего времени.
Будущее, которому он столь страстно пророчил торжество разума и гуманности, оказалось отнюдь не мягче — а во многом значительно суровее.
То, что показалось ему пределом исторической тяжести, впоследствии обернулось лишь одним только прологом к новым, куда только поболее масштабным потрясениям.
Виктор Гюго, «Отверженные»:
«Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается.
Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком.
Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций…
Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы… ни войн…
Настанет всеобщее счастье».

Так говорил человек XIX века, до чего еще искренне уверенный, что человечество уже вступило в эпоху самого так окончательного нравственного взросления.
Но история распорядилась совершенно так явно иначе.
XX столетие никак не стало венцом просвещения — оно стало ареной вовсе и невиданных прежде катастроф, мировых войн, массовых репрессий и идеологий, возведших насилие в ранг самой так острой государственной необходимости.
И потому слова Гюго сегодня звучат не столько как пророчество, сколько как трагическое свидетельство той вечной человеческой надежды, которая неизменно опережает реальность — и почти всегда до чего еще жестоко ею явно опровергается.

110
Просвещение, когда оно становится бездушным и серым — или, что еще куда вот явно опаснее, чрезмерно отрывается от реальной жизни и уходит в самую беспредельную мечтательность, — нередко подменяет живые человеческие чувства абстрактной, всеобъемлющей идеей.
Такая идея, претендуя на универсальность, постепенно вытесняет все частное, конкретное, непосредственное — все то, что кажется мелким и незначительным, но из чего уж собственно и состоит всякая подлинная ткань человеческого существования.
В подобной системе координат живой человек легко превращается в средство — всего лишь инструмент продвижения общества к той самой кем-либо заранее заданной цели.
Массовое самовозвышение социальных групп — особенно тех, кому внушено ощущение исторической миссии, — неизбежно рождает нравственную глухоту.
Общее благо становится знаменем демагогии и объектом поклонения, а повседневная жизнь — не более чем фоном, не заслуживающим никакого вот должного внимания.

Многолетняя лживая пропаганда, непрерывно формирующая утилитарное сознание, приводит к тому, что материальные потребности начинают восприниматься как единственная вполне так до конца реальная потребность.
Культура, нравственность, духовная преемственность объявляются второстепенными или вовсе так совсем отныне излишними.
А это прямой путь к разрушению того, что можно назвать праведной общественной жизнью, то есть должному существованию вполне так основанному именно вот на внутреннем чувстве меры, ответственности и взаимного уважения.
Однако тревожнее всего другое.
Человек, внешне ставший цивилизованным, внутренне остается существом никак так вовсе незавершенным.
До подлинной зрелости человечеству, возможно, еще предстоят до чего только долгие и тяжелые столетия самого так постепенного и поэтапного взросления.
И на лестнице восхождения слишком уж много крутых ступеней, на которых современный человек неизменно так сильно спотыкается.
Причем угроза всеобщей погибели может явиться вовсе так никак не обязательно в форме открытой войны.
Она способна возникнуть и из-за других достижений величавого и крайне кичливого разума, а именно из преждевременных, недостаточно так до конца осмысленных открытий.
Ну а в особенности как раз и из их до чего еще совсем безоглядного применения.
Человечество ныне научилось высвобождать энергию атома.
Научилось перестраивать молекулы, словно тасуя при этом колоду карт.
Все глубже вмешивается в самые так фундаментальные механизмы природы — не всегда при этом понимая последствия собственных действий.
Мировая политика все чаще напоминает беспощадный передел пространства и ресурсов между соперничающими центрами силы.
Их прежде всего интересует устойчивость собственного положения — контроль, безопасность, сохранение власти.
Судьба человека как такового оказывается для них совершенно вторичной.
История при этом неизменно же весьма иронична.
Те, кто доверху переполнен амбициями до чего еще безмерно расширить всякие границы своей власти, в конечном счете получают лишь тот клочок земли, который способен вместить их бренное тело — и никак так того не более.
Да вот, однако, каждая новая клика только ведь и мечтает закрепиться на чужой земле и оставить ее своим потомкам.
Те же, кто живет на ней сейчас, объявляются раз и навсегда лишними, а потому и потому подлежащими самому полному уничтожению.
И так уж человечество разом и возвращается в каменный век да только ведь в его чисто модернизированной форме.
И это как раз-таки потому современные государства явно ведь переживают до чего глубокий кризис — не только политический, но и исторический, цивилизационный.
На них сколь еще жестко давит груз всего того ужасного прошлого, неразрешенных противоречий, незавершенных преобразований.
И вполне оно возможно, что весь привычный ход истории явно так способен оборваться внезапно — если разум, нравственность и чувство меры нисколько так не возобладают над стремлением ко всяким чисто насильственным решениям.
Ну а могло ли все еще сложиться явно иначе?
Вероятно, всего явно так нет.
Но это никак при этом не отменяет главного: исход по-прежнему зависит от выбора — медленного, трудного, но вполне при этом полностью естественного пути всякого внутреннего общечеловеческого развития.

111
Да оно, в принципе, само собой разом и понятно.
Ведь все это проистекает собственно так как раз из того, что ныне
изменилась не столько сама жизнь, сколько средства ее на редкость весьма ведь посильного осмысления.
Новейшее техническое переоснащение разве что только ведь и дозволило человечеству куда и впрямь поглубже и настойчивее проникать в структуру собственного сознания — наблюдать, фиксировать, анализировать то, что прежде оставалось полностью же размытым и крайне неуловимым.
Но тяжелее так всего — это обернулось именно для России.
Именно здесь на протяжении веков существовала почти уж непримиримая несовместимость между интеллигенцией, витающей в облаках отвлеченных идей, и тем самым обывателем, который изо дня в день только лишь и выживал в суровых объятиях до чего еще суровой и вполне прозаической реальности.
Во Франции, например, ничего подобного не было в столь вот исключительно так резкой ее форме.
Там общество никогда не разрасталось вширь настолько уж совсем духовно разобщенным, чтобы те самые различные его слои практически напрочь утратили способность к какому-либо вообще вот взаимному пониманию.
Их жизненные пути могли расходиться, но никогда не становились настолько взаимоисключающими.
А в той до чего извечно заснеженной России именно эта пропасть и образовала ту безнадежно страшную щель, через которую затем и оказалось вполне возможным до чего запросто протолкнуть лезвие массового террора.
И это вовсе не голос некоего постороннего наблюдателя, до чего далекого от всех реальностей страны.
Вот чего обо всем этом пишет белый эмигрант Николай Головин в книге «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.»:
«Прочитывая цитированную уже несколько раз сводку, нельзя не обратить внимания на искреннее отчаяние членов Государственной Думы, когда им пришлось воочию столкнуться с этим взаимным непониманием.
Полученные в деревне книги, — говорится в одном из отчетов, — были написаны языком… каким угодно, только не тем, на котором говорит народ.
И чем хотели добросовестнее здесь отнестись к своей задаче и выполнить ее при помощи серьезных первоклассных сил, тем получалось хуже: вместо хлеба давали камень.
Требовались переводчики с этого непонятного языка на язык народный.
Нет слов, — пишет делегат из Псковской губернии, — передать о том смущении, стыде и боли, которые охватывают человека, убежденного, что так скудно, так мало даваемое — по существу представляет камень вместо хлеба, ибо оно непонятно, чуждо, темно по самому изложению, по самому языку своему для деревни».

Правда то уж нечто само собой разумеющееся, что тот самый юридический, экономический или технический язык явно ведь отличается от всякой той или иной повседневной речи.
И то вовсе при всем том никак так совсем не является великой и страшной общечеловеческой бедой.
И так ведь оно происходит буквально во всем этом мире.
Но при этом нигде более различия в самых простых навыках человеческого общения явно вот вовсе никак еще не доходили до такой степени, чтобы между разного склада людьми и впрямь сходу совсем же разверзлась пропасть почти полного взаимного недопонимания.
Нет нечто подобное тому было трагедией именно России.
И данному суровому фарсу вместо нормального течения времени истории было суждено возникнуть как раз-таки только потому, что вместо медленного и осторожного сшивания разорванной ткани общества — его явно попытались до чего спешно же перекроить в полном соответствии с тем изумительно новым, нигде еще доселе никем не виданным фасоном.


112
И главное до чего многое из того, что действительно было сколь еще чисто  исторически необходимо и впрямь со временем неизбежно же должно было на деле произойти.
Однако вот все это вполне могло совершиться и безо всякого исключительно излишне насильственного взнуздывания общества, а уж тем более без всего того на редкость агрессивного понукания со стороны чрезмерно разгоряченных умов.
Следовательно, никак не стоило столь беспечно же торопить те самые грядущие события, которые и без того были исторически вполне так заранее явно вот предопределены.
Тем более — когда подобная поспешность весьма откровенно противоречила самому так элементарному здравому смыслу.
Ведь всякая попытка насильственно смешать все и вся в некое искусственно однородное целое — это, по сути, не что иное, как гибель самого разума.
Общество никак не может обновляться мгновенно и целиком.
Процесс постепенного развития неизбежно обходит стороной ту его часть, которая буквально при любом раскладе всегда ведь остается глубоко инертной, косной, как и отчаянно же невежественной.

И потому людям мысли нередко приходится держаться от подобной публики на вполне известном весьма почтительном расстоянии.
А отсюда и та самая — во многом чисто вынужденная — элитарность интеллигенции.
Это явление вовсе так никак не национальное, а общецивилизационное.
Ему ведь вовсе неведомы политические границы.
Человеческое общество в основе своей всецело едино — несмотря на большое различие языков, культур и исторических судеб народов.
И потому все ведь тут едино нигде вот не следует совершенно так бессмысленно подталкивать его к некоему духовному развитию.
Ну а коли чего-то такое и делать то тут ведь будет явно уж необходима самая так великая масса терпения и надо бы тут сколь точно ведь обойтись совсем безо всякой спешки и отчаянно фанатического рвения, которое столь и впрямь часто граничит с коллективным безумием.
И вот будучи недюжей силой приподнято над всею серой действительностью общество начинает уж жить в тех столь откровенно навязанных ему миражах некоего всеобщего и неизбежного счастья до которого было велено шагать в ногу и без всяких лишних вопросов.
 
А между тем такая вера явно становится массивными кандалами.
И люди, скованные ею, идут вперед, задыхаясь от чувства внутренней несвободы.
Отсюда — безволие и вездесущий страх.
Ну а также безвозвратная утрата всякой личной инициативы.
Ну а еще и самое уж вовсе неизбежное постепенное обеднение всего человеческого характера.
Правда все вышесказанное еще никак не указывает на то, что общество совсем не следует вовсе так никак нисколько воспитывать.
Вот пусть именно этим и занимается массовое искусство ему в этом и карты в руки. 
То есть да, время от времени необходимо пытаться хоть как-то вот приподнять сознание общества над всею той так и засасывающей трясиной повседневной инерции.
И это — суровый, но вполне естественный долг всякого подлинно мыслящего человека.
Так развивается цивилизация: шаг за шагом, усилием мысли, внутренним ростом.
Человечество оно ведь ныне уже явно переросло пеленки своего до чего только долгого в широком историческом плане детства.
Но нечто подобное вовсе так никак не значит, что ту самую серую массу и впрямь вот следует считай так насильно тянуть к свету.
Сколь еще многое она должна постичь именно так сама.
И до чего многое ей следует объяснять — на до конца понятном ей языке, в тех самых действительно доступных ей образах.
И прежде всего следует же понять всю абсолютную тщетность сладкой мечты об удивительно мгновенном и окончательном преображении всего этого мира.
Да только как это еще вот можно будет сделать, когда народ и интеллигенция явно же существуют в полностью разных плоскостях сознания.
И именно потому взаимопонимание между ними почти везде достигается с самым огромным трудом — если вообще еще хоть как-либо только действительно достигается.

113
Однако далеко в не везде в этом мире те, кому действительно доступна культура — причем совсем не в ее сколь еще примитивно-массовом, а в том самом доподлинно глубоком выражении, действительно склонны считать себя считай так изначально ею избранными и потому во всем до чего духовно же возвышенными.
Однако там, где подобное самоощущение все-таки явно возникает, интеллектуалы и впрямь начинают смотреть на окружающих откровенно так свысока — словно на существ низшего порядка.

И если в чьих-то глазах «серая масса» будто бы явно вот всецело заслуживает подобного презрения, то дело тут вовсе не только в самом мелкотравчатом мещанстве, приучающем обывателя умиляться пустякам и до чего незначительным же страстям.
То есть именно того от чего человека весьма взыскательного ума и вправду так может до чего только сильно же передернуть.
Да только уж нет.
Поскольку наиболее главным мерилом здесь становится самое самозабвенное чванство — чувство собственной исключительности, более чем явственно доведенное до почти религиозного экстаза.
Именно оно и превращает зачастую довольно условное культурное превосходство в самое так откровенное нравственное отчуждение.
А между тем всякому простому человеку всегда ведь будет явно необходим духовный поводырь.
Без него он постепенно глохнет и слепнет — внутренне, смыслово, и чисто так вовсе по-человечески.
Когда в серой мгле невзрачных будней вполне напрочь исчезают более-менее ясные духовные ориентиры, люди сколь неизбежно отдаляются друг от друга сердцем.
Ну а потому их отношения и становятся совершенно черствыми и анемичными.
То есть в этом нашем новом техногенном мире живое общение явно так уступило место самой откровенной замкнутости.
Человек все чаще утыкается в тот самый безмолвный экран, вместо того чтобы разговаривать, спорить, делиться переживаниями — просто быть вместе с другими людьми.
И общество, оставаясь внешне до чего только крепко связанным, где-то внутренне явно при этом распадается на великое множество совершенно безмолвных одиночеств.
А ведь когда-то все было как-никак на деле иначе.
Однако те новые, столь гордо именуемые цивилизационными веяния одним же махом обратили в прах до чего многие доселе устоявшиеся традиции многовековой культуры.
Разумеется, и прежде мир был далеко не так уж и гуманен.
Крепостной человек не воспринимался как личность — он считался движимым имуществом, грубой рабочей силой, пригодной лишь для одного вот только физического труда.
Ну а в век машин отпала даже и эта прежняя сколь еще утилитарная в нем необходимость.
И из всего этого более чем неизбежно и следует новое, куда поболее тревожное обстоятельство: человек оказался не нужен уже не только как личность, но даже как функция живой силы.

Для новых хозяев общества он все чаще будет существовать разве что как элемент производственного процесса — без лица, без внутреннего содержания, без права на всякую вполне самостоятельную человеческую значимость.
Он отныне во всех же смыслах будет являться в руках тех, кто правит миром не как некая индивидуальность, а как ресурс, которым можно будет воспользоваться со вполне конкретными и отнюдь подчас не благими целями.
Раз уж всякий человек он полный жизненных соков субъект, а один только весьма дешевый расходный материал.
И именно в этом заключена одна из самых подчас затаенных, но и самых же глубоких рытвин на теле всей нашей современной цивилизации.

114
Человек на производстве ныне все чаще оказывается одной лишь только живой частью огромного механизма.
Не его хозяином — и даже не участником процесса, — а всего лишь в нужном месте и в нужное вполне должным образом функционирующим элементом.
Ну а в те самые старые, «добрые» времена, когда он безраздельно принадлежал своему господину душой и телом, о нем все-таки в известной мере явно заботились.
Хотя, разумеется, забота эта была сугубо утилитарной — и уж никак не превышала заботы о сохранности любого иного ценного имущества.
На него смотрели не как на личность, но и не совсем как на вещь — скорее как на нечто промежуточное, полуживое, только лишь на добрую половину принадлежащее самому вот только себе.
Причем именно в этом и заключалась вся суть холопского существования — быть никем и ничем.

Душами крепостных торговали, словно скотом.
А обращались с ними подчас и хуже, чем со скотом.
Однако в новые времена лучше так явно вот нисколько не стало.
Изменились одни лишь критерии практического использования всякого подчас подневольного человека.
Если прежде он был прикреплен к земле и хозяину, то теперь он оказался мелким винтиком в системе, функцией которого было вот только уж и вертеться во всем способствуя общему производственному процессу.
И потому его прежняя зависимость оказалась несколько иной по форме, однако по существу во многом довольно-таки схожей с тем, что было в эпоху крепостничества.
Однако при этом уже без всей той стародавней, веками устоявшейся определенности, которая хотя бы вот придавала бесправному рабству до чего ясные и четкие очертания.
Теперь же всякая зависимость стала вот вовсе абсолютно безличной.
Ранее человек знал, что он принадлежит вполне конкретно кому-то, а ныне он оказался растворен в чем-то совершенно не ясном и ему довольно малопонятном.
И потому освобождение, лишенное внутренней опоры, твердой привязке к земле вполне так оказалось для многих крестьян не столько благом, сколько засквозило оно зияющей пустотой.
Ну а потому и вовсе неудивительно, что бывшему крепостному порой только вот  и хотелось лишь одного — найти себе нового хозяина.
Пусть даже и не самого лучшего — но хоть какого-нибудь вообще.
Потому что жить без хозяина им оказалось довольно-таки странно, тревожно и неуютно.
Свобода без внутреннего содержания сколь так легко превращается в сущую растерянность.
И в итоге произошло самое так явно уж парадоксальное: человек, избавленный от внешней зависимости, начал сам искать новую форму подчинения более привычную, и вполне так ему всецело понятную.
Он вполне добровольно отдавал себя тому, что обещало порядок, защиту, смысл, и главное твердую принадлежность.
А результатом как раз и стало то, что старое рабство сменилось новым, правда новым в нем было одно лишь то, что лизоблюдство и холопство смело начисто всю барскую спесь.

115
И именно потому вполне уж было естественно, что быт и закон при новом режиме властвования отныне вот сделались сугубо революционными.
Однако на деле все это означало разве что лишь нечто одно нравы ныне стали до чего еще беспредельно простыми и столь же беспредельно так вовсе бездушными.
Ранее даже вот будучи холопом человек оставался все-таки человеком.
Ну а ныне он превратился в нечто вроде безликого ярлыка, который и впрямь можно было до чего так небрежно приклеить — а затем столь же быстро безо всякого промедления сорвать и выбросить.
То есть был он отныне совершенно уж именно лишним.
Явно ведь вовсе никак никому и близко далее вовсе ненужным.
По мере надобности подлежащим самому так до чего еще обезличенному устранению — словно таракан, кем-то обнаруженный в своем вот родном доме.

А покорно бредущему в «светлое будущее» большинству между тем вполне так еще надлежало обрести некие новые, сплачивающие свойства — инстинктивное братство под знаменем ослепительно яркой идеи, так и бьющей в глаза, словно маяк в бурном море.
И та идея и впрямь еще может показаться символом спасения и явной панацеей от всех бед вечно же страждущего общества.
Да только монолит общественных отношений никак нельзя раскачивать он ведь упадет на головы тех кто совершал данные исключительно бессмысленные действия и слишком так многое тогда разом раздавит.
И ясное дело, что кто бы это только не хотел до чего еще резко улучшить этот мир буквально вот сразу и навсегда. 
Однако вот люди из поколения в поколение были привязаны именно к тому, что ими было давно так вполне же обжито, освоено, вписано в их повседневную жизнь.
И это именно привычка создает устойчивость чувств и мыслей — ту исключительно медленную, непрерывную нить, связывающую далекое прошлое с вовсе никак до чего еще вовсе совсем же пока неопределенным грядущим.
И всякая повседневность их состоит прежде всего из старых привычек, мелочных забот, вполне так до боли знакомых укладов.
А следовательно ничего того принципиально так нового им навязать будет попросту же никак невозможно.
Как только давление ослабевает — навязанное тут же само собой отвергается.
Потому что никакими белоснежно светлыми идеями никак невозможно накормить семью.
Человеку всегда нужно нечто материальное, зримое и вполне так съедобное.
А если новый строй не способен дать этого — он начинает искать тех единственно же всех разом виновных.
То есть проще говоря крайних.
И легче всего их будет при этом обнаружить среди людей честных, прямых, не умеющих лгать и из-за всех сил изворачиваться.
Кроме того они могут сказать невеждам всю правду прямо в лицо, ну а это вот стало теперь крамолой.
А именно потому они считай так первыми и попадают под жернова самых ужасных репрессий.
Оставшиеся же на свободе до чего быстро так затем превращаются в самых безынициативных исполнителей.
Всегда безмолвно же словно статуи молчаливых.
На редкость сколь откровенно осторожных в своих политических высказываниях.
И вполне соответственно всячески так бесконечно сверяющих буквально каждый свой шаг с самым последним распоряжением сверху.
И мысли их начинают при этом вращаться вокруг того самого единственного вопроса — как это им только вот угодить тем, кто стоит над ними.
Не делу, а той ныне сколь же бескомпромиссно существующей власти.
Не должному результату, а одобрению тех, кто был поставлен следить за должным выполнением всех директив и планов той над всем и вся ныне столь откровенно возвышающейся политической верхушки.
И людское сознание при этом постепенно уж явно уподобляется сознанию скота, идущего не туда, куда хочет, а именно туда, куда его гонит пастух.
Правда, там, где пастуху был действительно нужен вполне реальный результат, инициатива становилась никак так неформальной обязанностью.
И именно тогда и проявлялась великая сила русской изобретательности.
Но если только представить, что не было бы стольких расстрелянных, сломанных, морально уничтоженных людей —
то уж энергии общества тогда вот точно хватило бы не только на военные задачи, но и на вполне планомерное мирное развитие всей страны.
Иными словами — уничтожалась не только свобода, уничтожался сам источник великого творческого созидания.

116
И, разумеется, посреди тех самых людей, что некогда сколь еще яростно зажгли этот самый лютый пожар, ну а затем с вовсе вот никак не меньшим усердием уж столь старательно раздували пламя революционных идей, было вовсе так немало личностей вполне искренних и порядочных — людей, всею душой только ведь и желавших всему этому миру только добра.
Да только сами их замыслы носили характер почти опереточный — сказочно-легендарный, лишенный той самой простой и более чем явственно неумолимой житейской логики, без которой никакое великое дело не способно выдержать и самого так первого серьезного испытания.
А без всякого разума на одной только силе никуда вот вовсе далеко не уедешь.
А потому даже и самые честные люди, вставшие на гибельный путь революционного переустройства мира, вольно или невольно уж явно так становились помощниками тех, кто был куда только менее щепетилен во всех своих крайне извращенных средствах.
Причем самая так простосердечная искренность одних лишь разве что облегчала торжество других — более жестоких, низменных и циничных, а также и совершенно же беззастенчивых.
И именно так до чего доброе намерение и превращалось в самое так удобное прикрытие для всякой до чего низменной и крайне безнравственной решимости.
Слепо следуя некоему темному инстинкту разрушительного «возрождения», они прежде так всего отсекли саму уж возможность живой инициативы.
И требовали взамен нищеты и неуюта самого так покорного и безропотного труда, а также и самой неуемной и самой так восторженной веры.
Ну а верить при этом  надлежало в то самое призрачное счастье, вполне так обещанное никак не ныне живущим, а тем только лишь будущим поколениям.
Тем, кто еще явно так пока вовсе и не родился.
Тем, ради кого более чем должно было пожертвовать всем — включая саму так всякую человеческую свободу находясь в кандалах каторжно гибельного настоящего.
Светлое будущее должно было быть тем миражом, который ведет караван по пустыне к его самой так верной же гибели.
Но всякие сомнения в верности выбранному пути были при этом самой лютой смерти подобны.
И на рожах сытых палачей всегда играла довольная улыбка.
Они строили бастион веры в далекое чудо, а для этой крепости строительным материалом могли послужить только лишь жизни тех лучших людей, что были брошены в застенки или валили действенный лес для того, чтобы поддержать штаны вечно так полудохлой социалистической экономики.    
И как раз именно потому живая энергия общества была никак не направлена к
в самое наилучшее русло, а сколь откровенно так разом всецело укрощена.
И всякая при этом людская инициатива была при этом никак не раскрыта — а сколь откровенно усечена.
Революция требовала слепой и самой так безоглядной веры.
А великая держава за все это в конце концов расплатилась вконец обескровленной жизнью своих совершенно же нищих граждан.

117
Люди, умеющие тонко играть настроениями революционные толп, неизбежно построят новую жизнь разве что только из мелких обломков жизни  прежней — той самой, что на деле никуда не исчезла и вовсе не была уничтожена до основания.
Она лишь меняет форму, но упрямо возвращается ко всем  своим самым еще изначальным бытовым истокам.
То есть к тем самым весьма привычным способам существования, которые доселе веками укоренялись в человеческой природе, а как раз потому и оказываются куда только прочнее любых до чего громких деклараций.
И вот уж именно на сей счет весьма так наглядное свидетельство человека, полностью отступившего от всех блажных марксистских иллюзий, а именно Михаила Пришвина.
В его «Дневниках 1918–1919 годов» читаем:
«Виноваты все интеллигенты: Милюков, Керенский и прочие; за свою вину они и провалились в Октябре, после них утвердилась власть темного русского народа по правилам царского режима. Нового ничего не вышло».

И действительно — ничего принципиально так нового людям навязать попросту же невозможно.
А коли и будет оно возможно то только лишь разве что в форме до чего броских лозунгов, восторженно прославляющих некое грядущее счастье — предназначенное, разумеется, не живущим ныне, а каким-то иным, еще не существующим людям из крайне туманного далекого будущего.
И главное тех еще будущих людей, считай так заранее берутся выращивать — как дыни на грядке, по всему тому чисто заранее намеченному плану.
А между тем уж действительно так явно заботясь о некоем всеобщем процветании, следовало бы прежде всего подумать о тех, кто живет именно здесь и сейчас.
То есть о тех самых вполне реальных людях — со всеми их нуждами, страхами, надеждами и вполне так определенным пределом буквально всякого вот терпения.
О тех же, кто еще только придет в этот мир, куда разумнее будет позаботиться прежде всего в одном только самом действительно универсальном смысле — сохраняя природные богатства, не разрушая основы жизни, не оставляя после себя вконец опустошенной земли.
Во всем остальном грядущие поколения, когда уж настанет их родное время, и сами так еще явно сумеют вполне распорядиться своей судьбой и главное куда более взвешенно и рассудительно, чем это когда-либо только еще удавалось нам-то самим.

118
В двадцатые годы теперь уже навсегда ушедшего столетия тогдашних, мало вот еще просвещенных людей денно и нощно опутывали мрачной и сколь во многом безнадежно слепой марксистской идеологией.
Да и сама вообще жизнь в ту пору была чудовищно голодной — и вместе с тем воинственно идейной, но при этом внутренне никак несветлой.

Советским гражданам до чего еще исподволь явно внушались мысли о самых непрерывных победах и всеобщих достижениях, тогда как им самим зачастую было вовсе не до радостей какого-либо нового, куда так будто бы весьма значительно уж просветленного существования.
Тем более что оно тогда только лишь и оставалось почти исключительным  достоянием всяческих приторно сладких грез.
Большинству людей, до чего поспешно освобожденных от барских пут, пришлось зажить так, что даже бездомная собака в сытых странах вряд ли бы им на деле ведь позавидовала.
В государствах, которые тогда всячески клеймили под именем «проклятого капитализма», и бездомным животным в мусоре нередко доставалось пищи куда вот больше, чем человеку в стране вполне окончательно всех и вся «победившего пролетариата».
Потому что там хотя бы выбрасывали кости.
А здесь — не всегда находилось даже вот то, что и впрямь можно было бы вроде как выбросить.
Да и вообще мясо на столе простого советского человека до чего долго оставалось редким и почти случайным гостем.

119
Ничего путного никак так нельзя достичь, безвозвратно разорвав в клочья все то доселе прежнее, пусть даже так и совсем вот будто бы беспутное и проклятое прошлое.
Истинное человеческое счастье всегда вот сугубо индивидуально — его невозможно строго запланировать.
Слепую же толпу можно лишь на время опьянить общим энтузиазмом.
Однако через одно-два поколения весь тот энтузиазм сам собой неизбежно же выветрится — и тогда явно так само собой остается одно лишь только самое безнадежное безверие.

А между тем общественное благополучие само по себе вовсе не является чем-то никак так вовсе недостижимым — даже вот в стране, где отголоски средневековья еще уж не совсем окончательно стали раз и навсегда перевернутой страницей всеобщей истории.
Да только путь к нему пролегает разве что через самое так постепенное и устойчивое улучшение жизни — через пологую равнину всеобщего благоденствия, а не через зияющие пропасти насильственных переломов всего вот только ныне сущего.
И вот чтобы этот путь стал уж действительно реальным, требовалось согласие — широкое, осмысленное, и кстати вот вполне добровольное.
А вовсе не та до чего ожесточенная борьба со всем, что только еще осмеливалось противоречить генеральной линии партии.
Да и сама та партия была не солью земли, а скорее ее горькими слезами.
А в особенности это чувствовалось именно там, где основным аккордом звучал никак не труд созидательной мысли, а пустое многословие людей, умеющих только чванливо говорить, а не вбивать в гиблое болото быта свои и впрямь чего-то действительно нового.
Те бюрократы годились разве что в надсмотрщики над строительством сырой казармы — но не в строители жилья, хоть сколько-то пригодного для вполне нормальной человеческой жизни.
Ни душой, ни весьма уж порою более чем самонадеянно деятельным разумом они к какому-либо созиданию вовсе так не были на деле способны.
Да и весь тот простой народ нисколько не был готов к самому  мгновенному возведению совершенно же новой реальности.
Ему чужда сама мысль сколь поспешно вот отказаться от всех тех еще стародавних ему вполне привычных обычаев и уклада доселе, сложившихся веками.
Да и вообще ничто иное чем то что ему вполне знакомо он попросту и не сумеет вообще вот даже вообразить.
Все устоявшееся всегда так людям кажется до чего надежнее нового — особенно если новое требует усилия понимания, внутренней работы и самого так явного переосмысления.
Тем более когда человека никто так никогда по-настоящему не пытался действительно воспитывать через единственное доступное ему средство, а именно через живое и вполне понятное ему искусство.
А между тем единственно же подлинным источником преобразования общества могло стать лишь разве что одно — последовательное и серьезное повышение всеобщего уровня культуры.
А уж добиться всего этого можно было только вот медленно, через некоторое вот посильное расширение всеобщего среднего образования, а также и вообще до чего постепенное просвещение широких слоев населения.
Но в этом-то деле торопиться вовсе так явно уж некуда.
Да и вообще бешенная спешка уместна разве что при ловле блох.
Человек же должен искать достойные средства действия и самым должным образом учиться хоть как-то сдерживать в себе всякую первобытную дикость.
Вооружившись знанием, он вполне еще должен идти вперед — медленно, но уверенно столь так старательно продвигаясь к куда большей цивилизованности и образованности.
Но идти вперед он должен совсем так без всякой жесткой идеологической узды.
Ибо она разве что лишь умножает моральную слабость, а вовсе не преумножает подлинные силы всего ныне существующего общества.
Истинную духовную мощь могла бы укрепить в народе никак не догматическая идеология, а только вот должное укоренение нравственных основ христианства — при условии до чего еще строгой ответственности самих же служителей веры.
Ибо когда внешнее благочестие прикрывает безнравственность, оно разрушает веру куда сильнее открытого безверия.
Один блудливый поп с кадилом привлекает больше бесов, чем десять праведников способны разогнать.

120
Либеральной интеллигенции явно так следовало бы до чего еще упорно отстаивать свою правоту, никак при всем том не вырывая ее с корнем из живой исторической почвы. Светлые идеалы будущего вполне могли более чем достойно сосуществовать со всеми теми до чего еще стародавними устоями, которые для простого народа были никак не отвлеченной традицией, а чем-то сколь еще неразрывно связанным с самой так повседневной формой нравственной совести.
Иными словами, до того сладостно же устремляясь к тому где-то совсем вот вдали сияющему грядущему, вовсе не обязательно было сколь поспешно же всячески отмежевываться от всего того прежнего, что веками явно так составляло тот самый чисто внутренний моральный стержень народной жизни.
Причем всякие до чего бесконечные и тяжеловесные рассуждения о материализме и атеизме фактически так вбивали гвозди в гроб старой морали, которая вовсе не была ни исчерпана, ни изжита.
И ее явно уж следовало преобразовывать весьма так осторожно, вдумчиво, постепенно, — а не душить самым  демонстративным неверием, лишь слегка прикрытым громкими лозунгами, за которыми часто скрывалась одна только самая откровенная попытка безрассудно оправдать дикую суровость всей той новой революционной действительности.
Ну а если уж действительно стремиться сеять разумное, доброе и вечное, то вот делать это нужно сколь еще  основательно — выпалывая сорняки, а не позволяя повсюду разрастаться колючему чертополоху всеобщего воинственного себялюбия.
Потому что, разрушая все святое, что веками облагораживало души простых людей, невозможно было не подорвать вместе с верой в высшее начало и саму уж веру в человека вообще.
Народному просвещению вполне так должно было обходиться безо всякой нигилистической горячки, а точно также вот и без воинственной упоенности скороспелыми надеждами, не имеющими не малейшей опоры во всякой  реальной жизни. Праздничный энтузиазм слишком часто оказывался одним лишь эхом книжных идей, тогда как жизнь течет своей бурной и мутной рекой, мало считаясь даже и с самыми стройными теориями.
И потому двигаться к тому несколько может и иному, более светлому будущему явно так следовало вовсе-то безо всякого вздорного воодушевления, без судорожного стремления любой вот ценой уничтожить даже и тень самого недавнего прошлого.
Однако же для многих гибель старого мира казалась вполне вот оправданной ценой любых же страданий нынешнего настоящего.

И ведь в то же самое время в том числе и хранители прежних порядков до чего так нередко оставались злосчастными  пленниками архаичного мышления.
Они явно так пытались задержать движение жизни, но жизнь все равно до чего смело идет вперед — и тех, кто упрямо стоит у нее на пути, она в конце концов попросту разом сметает с дороги.
И дело тут вовсе не в том, что об той только еще грозящей обществу опасности никто вот его явно не предупреждал. Предупреждали — но слишком так многое осталось вовсе вот попросту никак  неуслышанным.
Многие верили, что то или иное новое мировоззрение и впрямь вполне способно изменить весь ход общественной жизни.
Да только вот если поток истории и меняет русло, то сколь нередко все вокруг будет залито никак не чернилами, а человеческой кровью.
Никакая философия никогда не сможет стать постулатом к изменению общественной жизни ее назначение ее обрамлять никак при этом не вмешиваясь в самые обычные дела житейские.
Да и вообще злую судьбу своего народа можно изменять к чему-то лучшему только вот разве что сколь явно находясь с ним в одном и том же жизненном пространстве.
Ну а когда образованные люди живут в мире собственных сладостных иллюзий, смертельно опасно искать счастье для народа, не понимая, чем он вообще вот считай ежедневно живет и дышит.
Народ смотрит под ноги и идет по пути, проторенному всеми теми предыдущими поколениями.
И до революции вполне еще следовало менять не форму политического, а сам уж подход к воспитанию будущих поколений.
То есть нужны были не заигрывания с народом, а весьма последовательное отстаивание его законных прав.
Но это потребовало бы тяжелой и неблагодарной работы, тогда как размахивать ярким знаменем перед разъяренным быком кому-то точно вот показалось куда поболее эффектным и должным занятием.
А так и произошла революция — словно кровавая коррида на потеху всему остальному миру.
И ведь падение былого царизма явно еще обернулось крушением всякой привычной человечности и самого так элементарного здравого смысла.
А между тем всего этого было возможно же избежать, если бы меньше левые интеллектуалы несколько так меньше мечтали о некоем далеком грядущем и больше вот думали о том, как и впрямь-то на деле улучшить наше нынешнее настоящее.
Причем главным условием успеха было бы сколь еще достойное же укрепление вполне реальных связей внутри общества — такого общества, которое ощущало бы себя единым целым и потому могло бы двигаться вперед на редкость уверенно и вполне согласованно.
А из всего этого само собой следует именно тот наиболее простой вывод: подлинное преобразование отношений между просвещенным обществом и народом требовало прежде так всего отказа от до чего еще самодовольного превосходства одних над другими.
Но на это вовсе никто не был готов, а в том числе даже и те, кто с виду казался именно тем еще наиболее нравственно требовательным.
Сложившийся веками порядок вещей, глубоко укорененный в самой ткани общественной жизни, слишком так многих вполне вот устраивал.
Он являл собой до чего еще устойчивый и привычный облик государства, сколь так давно погруженного в море повседневной, почти узаконенной коррупции.

121
Однако всё это ровным счётом ничего не говорит о самом народе.
Слишком многое определяется не врождёнными человеческими качествами людей, а сложившимися веками общественными укладами, которые, в свою очередь, являются плодом множества исторических процессов, а вовсе не того, что в данный момент творится в голове у условного Джона или Ивана.
Поэтому народ нельзя рассматривать как некую безликую массу, будто бы заслуживающую собственного бедственного положения.
Упрощённые формулы обобщённого типа — вроде привычного изречения о том, что «всякий народ достоин своего правительства», — не учитывают глубины исторического развития. Они лишь выпячивают прямолинейные истины, годные разве что для плоской, двухмерной книжной реальности.
Но подлинная жизнь существует не только в трёх измерениях — у неё есть ещё и время, медленно и неумолимо текущее из прошлого в будущее, связывающее причины и следствия в цепь, уходящую далеко за пределы человеческой памяти.
В дореволюционной России у огромного числа людей почти не было гражданских прав.
Многие обыватели просто не могли понимать, что приводит в движение сложный механизм общественных процессов. Их уделом был тяжёлый физический труд — изнуряющий, унизительный, болезненно подавляющий всякое чувство собственного достоинства.
И именно эта веками накапливавшаяся затаённая злоба на несправедливую и беспросветную жизнь и толкала людей к бунту.
Любые перемены казались благом для того, кого долгие поколения не считали полноценным человеком, а тех, кто осмеливался протестовать против существующего порядка, безжалостно усмиряли казацкой нагайкой.
В подобных условиях вполне естественно, что любой громогласный агитатор, способный разжигать страсти и направлять человеческое отчаяние, начинал восприниматься как пророк и носитель высшей правды.
Разум же среди всеобщего невежества ценился мало. Его авторитет зависел не от силы логических доводов, а от силы страсти, звучащей в словах. Убедительность определялась не стройностью мысли, а напором убежденности.

122
Зло и впрямь порой умеет говорить необычайно ярко и убедительно.
Оно подчас заявляет о себе шумно, страстно, почти празднично — словно сама его безудержная эмоциональность уже так послужит доказательством всей его правоты.
И из него наружу сколь откровенно по временам выплескивается целая буря чувств, ослепляющая сознание. Ну а также вот и дикие инстинкты, облеченные в высокие слова, подчас на деле начинают кому-то казаться сущем же проявлением подлинной жизненной силы.

И на это поддается не только невежественная и растерянная толпа.
На подобное поддается и та интеллигенция, что была воспитана на сладковато-приторном духе книжных идеалов, а потому и склонная принимать проникновенный пафос за саму сущность здравого смысла.
В ее близоруком восприятии эмоциональный напор легко превращается в признак моральной правоты.
И кому-то при этом разом еще начинает казаться, что именно такого «восторженного здравомыслия» и не хватало той самой прежней имперской действительности — опостылевшей, сухой, канцелярски бездушной.
И именно потому все новое, громкое, блестяще-речистое воспринимается как самое долгожданное освобождение.
Но за этакой звучной новизной скрывалась до чего только опасная аморфность.
И ей точно никак нельзя было доверить судьбы миллионов людей без весьма длительной проверки вездесущим временем.
Причем тот исторический отрезок, который попытались прожить в ускоренном и насильственном темпе, оказался лишь до чего грубо отсеченным, кровоточащим ломтем истории — прожитым поспешно, и до сего дня осмысленным крайне поверхностно.
Для вполне реальных дел всегда требуется практическая сметка, а не отвлеченные мечты о безупречно совершенном грядущем.
Без нее даже и самые благие намерения явно так превращаются в наивную иллюзию — в блаженную простоту чистых и страстных сердец, начисто лишенных всякого трезвого разума.
А без него всякое вот переустройство общества становится всего лишь карточным блефом — ширмой, за которой скрываются всякие до чего жестокие политические расчеты.
Громкие слова, лишенные содержания, создают одни лишь величественные иллюзии скорого и самого окончательного преображения жизни, тогда как сама общественная реальность продолжает медленно и тяжело плестись точно тем своим историческим путем.
И ко всему этому прибавлялась еще и тонкая политическая игра.
В нее сколь еще ловко вплетались хитрые приемы управления массами — приемы, которые нередко приписывали «восточной» изощренности, но которые с неменьшим искусством применялись в том числе и европейскими государственными умами.
Некоторым из них хотелось лишь одного — повернуть историю вспять, вернуть привычный порядок, восстановить утраченный контроль.
И для этого народу нужно было позволить до чего наскоро «перебеситься», выплеснуть накопленную ярость, чтобы затем — утомленный и истощенный — он сам добровольно согласился вновь вот надеть свое от века прежнее ярмо.

123
И все ведь тогда, по существу, зависело лишь от одного:
кто это именно в тот или иной решающий момент на деле окажется хитрее, наглее и проворнее — в служении тем разрушительным силам, которые стремились перевернуть привычный мир вверх дном.
И именно потому все настойчивее звучала мысль о необходимости возвращения к допетровской старине.
В дореволюционной России дело восстановления жесткой власти все чаще подавалось как вопрос государственной чести — как необходимость возведения на престол могущественного тирана, способного разом навести порядок, обуть страну в добротные лапти и одним движением руки заткнуть рот всем ненавистным либералам.

Для весьма многочисленных сторонников подобного поворота это и впрямь становилось делом почти священным.
Они видели спасение в восстановлении патриархально-патриотического строя — своеобразное «великокняжеское восстановления всего того светлого и былого», вполне так призванного вернуть обществу всякую вполне утраченную им устойчивость.
Да только вот осуществить подобный замысел им точно вот никак не удалось.
И главным образом именно потому, что на троне никак не оказалось достаточно так сильной и харизматической личности, вполне способной воплотить данную волю к реставрации в истово стоящий того облик реальной власти.
Без царя, которого они сочли бы достойным, этакие силы оказались попросту вот совсем буквально беспомощны.
И именно так и рухнула вся прежняя Российская империя.
А Советский Союз стал, по сути, одним лишь только новым соединением ее разрозненных обломков — скованных уже иными, но все теми же жесткими цепями единого государственного принуждения.
Стремление восстановить хотя бы подобие единоначалия становилось почти неизбежным.
Слишком уж стремительно распадался тот огромный, архаичный, патриархальный государственный организм, который веками привык существовать под властью одного единственного хозяина всей русской земли и без него он словно бы разом терял саму способность к жизни.
И, пожалуй, именно ради того, чтобы народ сам в панике начал искать недавно сброшенное ярмо, в те холодные дни марта 1917 года на вольную волю и были выпущены из тюрем целые массы отпетых уголовников.
И последствия всему тому оказались вполне предсказуемы.
Само их освобождение почти мгновенно привело к резкому обострению криминальной обстановки в Петрограде — напряжение в городе стремительно нарастало, доходя буквально так до предела.

124
Однако все это ничуть не спасло ту прежнюю империю — напротив, лишь ускорило ее внутренний распад. Она трещала прямо по швам все сильнее и сильнее.
И тут свою безнадежно роковую роль сыграл и сам Керенский, который, по сути, как раз вот довел и без того деморализованную внутренними настроениями армию почти до полного же развала.
А ведь истина проста: нет дисциплинированной армии — не пройдет и полугода, как не станет и самой страны.
И вот как эти события живописал Деникин в книге «Очерки русской смуты»:
«Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов — операция, получившая в военной среде трагишутливое название “избиения младенцев”. Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками.
Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для “избиения”.
В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий».

К этому следует добавить и мнение барона Врангеля, изложенное им в «Записках»:
«Первые шаги Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников — одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, без учета старшинства.
Мера эта была глубоко ошибочна.
Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, нередко державшихся лишь благодаря связям.
Но одновременная смена столь огромного числа начальников отдельных частей и высших войсковых соединений, да еще в столь ответственное время, и замена их людьми, чуждыми этим частям, не могла не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии».

125
А между тем всякий опытный врач, когда ему приходится лечить гнойник, а в особенности застарелый, весьма неизменно действует с самой так крайней осторожностью.
И будет он выверять каждый надрез, чтобы не нанести больному вреда еще куда большего, чем сама болезнь.
Но над здравым смыслом российских либералов всегда вот властвовали прежде всего книжные идеалы, а потому и руководствовались они в своей практической деятельности совсем так иными принципами.
Хотя уж совершенно то очевидно: если безжалостно вырезать гниль из тела, словно оно испорченное яблоко, неизбежно прольется до чего немало здоровой крови.
Повредятся нервные окончания, совершенно ослабнет и без того истощенный организм, а это откроет ворота любой инфекции, пришедшей извне.
И совсем не случайно прав был Пришвин, писавший в своих «Дневниках»:
«Вся революция показывает невероятное непонимание демократической интеллигенцией народа и обратно.
По-видимому, первопричина этого непонимания лежит в различии самой веры первых революционеров и веры народа. Большевизм есть общее дитя и народа, и революционной интеллигенции. Большевистский интернационализм ничто иное, как доведенная до крайности религия человечества.
Это и погубило Россию…»

Главной же психологической почвой для яростного уничтожения вполне достойного прошлого стало тяжкое, так и давящее на душу интеллигентское уныние, в котором до сих самых пор как в кривом зеркале отображаются до чего многие былые трагедии отечества, разъедая его вязкую память до чего болезненными рубцами.
А впрочем свою роль тут сыграла и самая та весьма уж чрезмерная восторженность перед книжными идеалами — она ведь тоже сколь нередко делала свою до чего только мрачную работу.
Российская интеллигенция слишком так легко поддавалась очарованию красивых теорий, чтобы хоть сколько-то своевременно распознать самую так ужасающую реальность революционного переворота.
А заметив ее — оказалась вовсе так никак совсем не готова к той настоящей весьма упорной борьбе, предпочитая бегство в мир далеких мечтаний.
Но все в этом мире на деле уж созревает более чем поистине так постепенно.
И вполне уж возможно, что проклятие большевизма и впрямь могло быть снято с лба двадцатого столетия.
Правда вот, конечно, если бы мечтатели не уходили столь уж глубоко в свои грезы, оставляя свой народ безо всякого духовного и политического попечения.
Стремление замкнуться исключительно так в сфере отвлеченно духовного до чего неизбежно рождает черно-белое восприятие мира.
И само уж собой ясно, что в таком мире никак не будет возможен ни диалог, ни компромисс.
А там, где нет никакого согласия, неизбежно вспыхивают конфликты — и именно как раз они затем и оказываются выгодны тем, кто стремится подчинить себе и свет, и тьму.
Тьма духа не только зловеща — она до чего уж отчаянно злопамятна.
Она самым тщательным образом копит старые обиды и не забывает их буквально никогда.
И стоит лишь человеку, долгое время жившему с гноящимися язвами прошлого, получить власть и он почти неизбежно тогда станет зверствовать с убежденностью палача, считающего свою жестокость вполне до конца безупречно же  справедливой.
И вот любой, кто потенциально на деле окажется способен отнять у него силу, будет при этом объявлен лютым врагом.
И никакие заверения в лояльности уже тут точно никак не помогут.
Чужой — значит враг.
И будет различается разве что лишь степень вражды.
И это никак не просто заблуждение совсем необразованных фанатиков.
У них были свои вполне полноценно образованные учителя.
Раз уж некоторая часть интеллектуалов, никак не способных объяснить само присутствие столь откровенно затянувшихся и поныне тягот быта с точки зрения морали и логики, объявляла всякое угнетение человека человеком абсолютным злом, которое следует до конца в единый миг уничтожить.
Мысль о компромиссе при этом даже никак вовсе не возникала.
И именно так и появлялось то самое чисто так стайное противопоставление — «мы» и «они».
И пока оно не будет преодолено, совсем так невозможно будет говорить ни о подлинной свободе, ни о равноправии, ни о живом дыхании общественной жизни.
И потому современное существование остается наполненным все тем же до чего только книжно одухотворенным самообманом, недоверием в отдельного человека вышедшего из низов и хроническим отсутствием взаимопонимания со всеми теми, кто не искрит литературною мыслью.
Да даже внутри одного социума люди никак не готовы искать истину вместе с теми, чьи взгляды сколь так и впрямь радикально отличаются от их собственных.
Но именно между столь уж различными умами и необходимо наводить мосты поскольку никак иначе будет вот попросту невозможно построить некий тот новый общий дом для всего человечества.
При этом идеальное общество — где все равны, дружны и счастливы — не возникает попросту как есть само уж собой.
К нему вот ведет один долгий, тяжелый труд, требующий мужества, терпения и готовности «испачкать руки» в грязи крайне так во всем нечистоплотной реальности.
Чтобы вполне надежно очистить этот мир от всей скверны, мало мечтать о чистоте — нужно иметь мужество столкнуться со миазмами крайне грубой общественной грязи.
Но до чего многие предпочитали грезить о сияющем будущем, одновременно так и наполняя сердца людей тоской по всему тому, что доселе к нам само вот никак не пришло, да и вообще вовсе так могло наступить буквально так сразу.
И эти до чего светлые грядущие дни более чем неизменно оставались тем самым прекрасным, но вовсе никак недостижимым видением.
И вот вся их чрезвычайная утопичность до чего упорно так явно отрицалась.
А между тем чувство несовершенства всего этого мира до чего уж больно так и терзало всех тех крайне совестливых интеллектуалов.
И их страдания, словно капли, падали в народную почву, прорастая ростками лютого неповиновения.
Простой люд часто слышал эти стенания — пусть они и доносились до него до чего ведь смутно и издалека.
И постепенно сознательный пролетариат проникся духом ворожбы интеллигенции, вник в суть ее воззваний и вполне так вдохновился ими.
И именно так восторженные песнопения интеллигенции и повели массы к светлому будущему, которое между тем никак так не может наступить без долгой эпохи согласия, примирения и самого так постепенного создания всех должных условий для всеобщего  благополучия.

126
Неистовая же борьба со всем тем бездушно отъявленным прошлым именно что как раз-таки его во всей полноте затем и возрождает, еще и крайне ведь достаточно во всем укрупняя все его наиболее зверские, самодурские и узурпаторские черты…
И все это сколь наглядно и надменно весьма уж бросово так и проскальзывало во всем том лютом лике тех, кто до чего безудержно и бескомпромиссно всею душою боролся за всеобщее разве что чисто грядущее идеологическое оболванивание и порабощение совершенно безликих трудовых масс.
Ну а некогда разве что затем и пришло, собственно, время для всех тех более чем отчаянных демагогов, которые чисто так вовсю разом орудовали в точности тем как у хамелеона сколь удивительно длинным языком, более чем, беспрестанно жонглируя догматами всего своего чисто, как есть новоявленного атеистического вероисповедания.
Причем те самые отчаянно суровые борцы за свободу народа только-то поболее уверенной рукой, затем уж и станут всячески искоренять все буржуазные проявления до чего еще безыдейной благорасположенности простых людей друг к другу.
И это как раз где-то отсюда и берут самое язвительное свое начало те еще ритуалы и впрямь уж раскатисто нарочитого хамства, да и осатанело тупых издевательств над какой-либо никак неординарной личностью.
Но все — это действительно взвесить и понять, а в связи с тем и прочувствовать всю полнейшую неприемлемость всяческих острых и драматических общественных сдвигов…
Нет, чего-либо подобное на деле вполне вот могло бы произойти только лишь кабы общественные потрясения и вправду разрушали не одну живую плоть общества, но и все, то так или иначе искусственное, что было создано нынешним человечеством.
Ну а коль скоро все уж на деле будет сколь еще совсем, несомненно, иначе даже и весьма вдосталь понасмотревшись на те никак мимолетно не проходящие последствия «демарша подлинной свободы», люди высоких лубочных идеалов с ними ни в жизнь считай, до конца своих дней явно, что вовсе-то никак не расстанутся…
Виктор Гюго, «Девяносто третий год»:
«У революции есть враг - старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена - враг, и он не знает милосердия в отношении ее. Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи - словом, искореняет всю и всяческую тиранию в лице всех и всяческих тиранов. Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой. Ну, а если при том прихвачено немного и здорового мяса, спроси-ка на сей счет мнение нашего Бергава. Разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
Разве не тушат пожара огнем? Кровь и огонь - необходимые и грозные предпосылки успеха. Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом. Революция свято выполняет свой роковой долг. Пусть она калечит, зато она спасает. А вы, вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл. Вы хотите, чтобы она щадила заразу? Она не склонит к вам слух.
Прошлое в ее руках. Она добьет его. Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству. Вам больно?
Ничего не поделаешь. Сколько времени это продлится? Столько, сколько продлится операция. Зато вы останетесь в живых. Революция отсекает старый мир. И отсюда кровь, отсюда девяносто третий год»».

127
Вот-вот, это и есть именно та до чего отвратительная демагогия, что и впрямь чисто уж разом выносит самый безапелляционный и фатальный приговор всему тому, как есть будто бы ныне вовсе вот явно минувшему.
А только лишь потому и был донельзя же свирепо объявлен смертный бой всему тому будто бы и впрямь совсем ведь допотопно дореволюционному житию-бытию…
Причем весьма вот неизменно были те люди яростно и огненосно несущие свой сущий же революционный вздор вполне так полны самого вездесущего презрения ко всяческой той на редкость осатанело обыденной житейской правде.
А между тем то вконец истерзанное тело всеми теми вековыми социальными пороками больного общества от тела какого-либо сугубо отдельного больного ничем хоть сколько-то существенным сроду так никогда вовсе не отличалось.
И тому, и другому для вполне полноценного выздоровления неизменно были нужны как раз-таки те самые неотъемлемые атрибуты - покой и тишина, а никак не борьба за грядущее всеобщее счастье.
Причем нечто подобное тому и было именно тем, что сколь важно было вовремя принимать в то самое до чего ведь пристальное свое внимание.
Однако осенить данная мысль, могла только ту светлую голову, что оказалась бы полностью разом свободна от каких-либо полуосмысленно радостных литературных грез о мире, в котором (по чьим-либо крайне субъективным воззрениям) вовсе-то нет этакого плотного смешения добра и зла, что его порою никак невозможно отделить одно от другого.
И что же из всего того тогда еще, собственно, следует?
Да только разве что то, что сам по себе процесс постепенного усовершенствования всей общественной жизни, неизменно же должен был быть только лишь во всем явно созидателен, а никак не сокрушительно же разрушителен.
Ну, а совсем ведь явно иначе оно может быть только-то в связи со всем тем более чем весьма планомерным участием некоей той сугубо внешней политической силы.
И коли все ее донельзя серьезные намерения и впрямь на деле окажутся, безукоризненно чисты ото всех тех весьма зловредных и эгоистических амбиций, то это разве что тогда из всего того может некогда и вправду выйти вполне уж еще полноценно бравый толк.
Да вот, однако, зачастую это и близко уж нисколько вовсе вот оно не так.
Ну, а считай чисто изнутри в единый миг преобразить и реформировать всю ту совсем ведь назойливо нас окружающую действительность, можно было разве что в розовых снах всех тех, кто так и живет в своих светлых мечтах, радостно порхая посреди ни для кого на деле совсем неведомых небес.
Причем поболее всего доподлинно светлого рушится как раз под градом до чего еще иногда всеобъемлюще же исступленной ярости почти вот порою и нечленораздельных, неистово негодующих слов.

128
И чем уж все та дикая мешанина бойких мнений и вправду могла сколь еще катастрофически навеки-то разом вполне ведь окончиться?
А между тем это именно на почве крайней нетерпимости к чужим мнениям, а также и тех с пеной у рта безапелляционно отстаиваемых личностных убеждений и возникла затем власть, для которой любое чуждое ей мнение было одним образцом вражеских происков лютых врагов, с которыми ей церемониться, было считай, что смерти подобно.
А впрочем, уж какого-либо вовсе иного, и куда поболее светлого будущего России в связи с безумно вот радостными революционными событиями нисколько никак явно так не светило.
Ибо еще изначально в некий тот невообразимо краткий промежуточный период во главе всего же российского государства попросту разом до чего сходу оказались доблестные и чрезвычайно горластые чистоплюи, совершенно чурающиеся от одного вида по их приказу вполне вовремя пролитой крови.
И все это притом, что во имя доподлинного сохранения за собою действительно же прочной и устойчивой политической власти им нужно было ее сколь безжалостно и широко никак не злодейски подчас проливать, поскольку власть без насилия над плотью общества – вообще никакая не власть.
Другое дело, что то насилие должно было быть кем-либо до чего несносно во всем спровоцировано, а вовсе вот не должно оно было являться совершенно же законной частью суровой и общей картины всей той чисто нынешней революционной данности.
И это можно сказать как раз-таки ради самого посильного предотвращения подобной далее вовсе уж самой обыденной данности, и надо было правительству Керенского вполне еще проявлять ту еще чисто железную твердость в самом суровом усмирении и подавлении людских буйных инстинктов.
Да только для их серых и белоснежно чистых душ нечто подобное было бы никак неприемлемо, и даже мельком пронзавшая их сознание мысль о чем-либо таковом вызывала в их теле одну лишь беспрестанную нервную дрожь.
Зато весьма беспардонно плодить самые разные пустопорожние словопрения, буквально вот всячески при этом, до чего еще невозмутимо поддакивая абсолютно любому тупому скотству…
Нет уж на что-либо подобное членов Временного правительства, вполне еще хоть сколько-то всерьез подбивать было и близко так совсем уж нисколько не надо.

Интриги, сущие помои на головы ближних и дальних, а также и одно лишь совсем пустое и попугайское зазубривание чьих-либо как-никак вовсе-то чужих бесполезных слов – все это и было наиболее естественной частью сознания членов Временного и крайне беспутного правительства.
И было оно, как есть прожжено же начисто интеллигентским, ну а буржуазным (донельзя выразительно и, кстати, формально) его некогда лишь некогда потом явно сделали господа большевики, причем именно дабы впредь оказаться той еще наиболее приемлемой для всего своего народа вполне уж здравой альтернативой.
И вот он безумно яркий пример сколь безнравственной логики совсем как есть на редкость кратковременного, да и вконец окривевшего и осиротевшего разумом правительства России, а уж было оно взято автором из «Записок» генерала Врангеля:
«"Правительство не может допустить пролития русской крови, – ответил мне Самарин, – если бы по приказанию Правительства была бы пролита русская кровь, то вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа"».

129
Но народ — это никак не одна та сколь еще безлико серая толпа, но и много чего еще, и простой народ надо бы по мере сил довольно уж старательно ограждать от безумств так и бурлящей самыми примитивными инстинктами воинственно слепой толпы.
Да только дабы сходу до чего успешно переподчинить себе отчаянно дикий и нищий духом народ и надо было никак не мягкосердечно, а сурово и поспешно со всею последовательностью трезво же проливать чью-либо несчастную кровь, а не чернила, ибо иного выбора тут попросту нет.
Раз для вполне полноценного восстановления должного былого порядка надобно было идти на буквально любые драконовские меры.
Ибо слепая и зверская сила разбуженных от векового сна масс, взяв в свои руки власть и вытерев об нее свои грязные ноги, тут же во мгновение ока разом вот изнасилует женщин, ограбит и убьет столько людей, сколько их ни в жизнь не убьет никакая вражеская армия, находящаяся под строгим командованием вполне так здравомыслящих командиров.
И армия, в принципе, может, да и должна весьма бесцеремонно наводить порядок во всех тех полностью вышедших из-под всякого контроля гражданских делах.
И делать ей — это и впрямь-то полагается именно, что тогда, когда они уж крайне вовсе запутываются и все те обычные рычаги воздействия на общество приходят в ту еще самую более чем абсолютную негодность.
Да только для праздных личностей живших дутыми и прописными истинами, что в марте 1917 года сколь беззастенчиво вырвали власть у царя, как и понятно, было, куда благороднее и чище всячески так подчищать сами следы царственного трона.
Ну а как раз для того они вполне злонамеренно и сокрушали силовую структуру, что была способна к самым решительным, и им явно никак неподконтрольным сколь еще здраво осмысленным действиям.

И как то в принципе видится автору этих строк, наиболее главным устремлением в смещении высших военачальников было то самое, истое желание Керенского как можно серьезнее и основательнее раздробить и ослабить действующую армию, дабы та при случае бы его, не дай только Бог, ненароком не свергла.

130
Даже и на грани разверзшейся пропасти совершенно бессмысленные люди… вполне как есть, искренне под чью-либо чужую дудку пляшущие марионетки все так же по-прежнему занимались в точности теми до чего только давнишними бессовестными интригами.
Генерал Антон Деникин в своих «Очерках русской смуты» пишет об этом так:
«Генерал Алексеев с неподдельной горечью рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, "слабой в технике и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной". Как она дошла до "светлых дней революции" и как потом в нее "казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд».

131
Александр Керенский, разве что лишь совсем ненадолго воспользовался революцией, да и она на редкость так вдоволь (сколько ей самой, то было потребно) весьма вот по-свойски до чего своекорыстно использовала немыслимо яркую и чисто трагикомическую его способность нести всевозможную и всяческую несуразно восторженную ахинею.
На редкость искренне толкающий свои речи болтун на тех самых наиболее первых порах был ей, как никто другой вовсе вот неотъемлемо и впрямь сколь безукоризненно нужен, да и очень даже явно чрезвычайно полезен.
Причем разве то кому-либо вот никак оно совсем не понятно – большие «европейские друзья России» в истинно житейских условиях всей той российской ирреальности сделали ставку как раз на этакого слащавого, да и нисколько не в меру чрезвычайно амбициозного говоруна.
Ну, а потом, они чисто же ненароком совсем нечаянно его спасли да и то явно не в качестве наиболее наилучшего своего спецагента, а из тех более чем откровенно сентиментальных соображений, как тот Шурик из фильма «Кавказская пленница» выразился… им птичку стало жалко, и близко того никак не более…

Можно как угодно относиться к этакой и впрямь донельзя же одиозной личности, однако, по описанию современников, никак не годился Керенский в суперагенты, да и суперагент на его номинальную должность был явно так нисколько попросту и не нужен.
Вот как описывает Керенского генерал Краснов в своей книге «На внутреннем фронте» (кстати, в этой книге евреи упоминаются, ну а антисемитизмом там и не пахнет):
«Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами – все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы – короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено.
Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это "генерал", которое сыплется в конце каждого вопроса, – ничего величественного. Скорее – больное и жалкое. Как-то на одном любительском спектакле я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина "Сумасшедший". Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу, и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: "все васильки, красные, синие, в поле!"».

132
Мнение Петра Краснова, вполне продуманное и обоснованное, а как раз потому его и можно будет принять на веру.
Причем все это как раз потому что во времена лютой смуты люди сплачиваются никак не вокруг кого-либо наиболее умного, а совсем непременно вокруг того, кто лучше всех сумел до чего деятельно сориентироваться в смутной обстановке пасмурного времени…
Ну, а со всем этим сколь еще весомей сумеют справиться одни разве что те наиболее дешевые политические клоуны, совсем не имеющие абсолютно никакого внутреннего стержня, а именно потому и умеющие расшаркиваться буквально перед каждым встречным и поперечным.
Причем, ясное дело, что подобного шута горохового, как за ниточки, станут, и впрямь до чего уж усердно дергать все те, кому то окажется и близко так явно ведь нисколько не лень.
Ну, а для того, чтобы как следует вполне надежнее закрепиться у самого горнила власти этакому ходячему пугалу огородному, всенепременно нужно было научиться все те чужие ниточки, полностью разом обрезать, да и самому по возможности верную рукой сплести паутинку и все ее тенета у себя в руках всесильно же сосредоточить.
Чего еще будет попросту никак нельзя действительно так совершить, будучи всего-то лишь политиком-однодневкой, мотыльком, прилетевшим на огонек власти, бессильной марионеткой в чьих-либо чужих сиволапых руках.

133
И кстати, вот еще что: французская революционная деятельность, в отличие от той во многом от нее весьма уж до чего наглядно отличной российской, в самом своем начале сколь явственно затлела разве что именно так сама по себе.
И это лишь затем всякую материковую революционную деятельность на целый век взвешенно и дипломатично разом ведь оседлали, как никто в этом мире весьма так предприимчивые и прагматичные господа англичане.
Тот, кто думает обо всем этом как-либо уж явно вот вовсе иначе, может и впрямь вслед за Николаем Стариковым до чего безапелляционно обвинить владычицу морей Англию в том, что она, будучи на короткой ноге с Посейдоном, утопила в своих пучинах весь тот доселе непобедимый испанский флот.

Другое дело, насколько быстро господа англичане действительно поняли всю ту до чего явственную взрывную суть дьявольской революции, что была словно горящий факел, вовсе-то совсем небрежно брошенный в пороховой погреб извечной их материковой соперницы Франции.
А потому и все те революционные события 19-20-го столетий имеют под собой сколь уж весьма ведь поразительно своеобразную политическую подоплеку.
Виктор Гюго в своем великом труде «Отверженные» только лишь разве что вскользь упоминает о главных «героях» всех тех последующих смут и мятежей в истории Европы:
«Время от времени появлялись люди "хорошо одетые, по виду буржуа", "сеяли смуту" и, держась "распорядителями", пожимали руки самым главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут».

134
Конечно, зачем это им было достаточно так долго светиться – они тихо в тени делали свое искрометно бравое революционное дело, отрабатывая свой хлеб на службе прославленной английской короны.
Вот еще одно до чего яркое свидетельство Виктора Гюго на данный счет: в его романе «Отверженные» есть сколь очевидные и довольно прозрачные намеки на некую вполне организованную и хорошо обученную военному делу силу, властвующую буквально над всем и столь откровенно всему задающую именно свой собственный мерный ход и темп:
«Говорили, что общество Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа.
У человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная сила, носившаяся в воздухе. Восстание, мгновенно построив баррикады одною рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона. Меньше чем в три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу – казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погреб Двух мельниц, все заставы. К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии, Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту. Треть Парижа была в руках повстанцев».

Конечно, без сугубо внутренних житейских причин вызвать из преисподней беса революции никак и ни у кого вовсе вот никогда совсем уж нисколько не выйдет.
Однако все те доселе естественные первопричины сущего большого народного недовольства можно очень даже довольно же умело и резво раздуть самыми хитроумными как раз именно для того и распускаемыми слухами.
Причем сделано — это будет разве что дабы, с тем сколь откровенно же прямым умыслом весьма ведь смело воспользоваться всею той, считай, что стихийно сложившейся ситуацией…
Столь уж крайне деликатно, но верно совсем еще издалека вот возглавив спонтанное движение революционных масс, и можно будет на редкость надежно, затем обеспечить их знаниями, как это им и что будет впоследствии надобно еще сотворить во имя всего того, сколь значительно большего же успеха их революционного дела.

135
Однако в том самом сугубо конкретном российском случае не одни только некие иностранные козни, но и отчаянно беснующееся время попросту совсем ведь подорвало все основы законности и легитимности Временного правительства.
И надо бы чисто во всеуслышание разом так и сказать тому сколь позорно Временному правительству, в принципе-то и было суждено оказаться до чего еще наспех же созванным разве что на тот совсем недолгий же час…
А именно как раз для безмерно короткого и временного продолжения войны, пока в России все еще была хоть какая-либо явная нужда.
И, ясное дело, что данная власть вовсе не вся сплошь прогнила и на редкость как есть, до чего еще безбожно пропахла черной души изменой…

Сами иностранные устроители довольно-то малого российского переворота никогда бы не допустили до самых вершин власти, однородно состоящую из предателей и негодяев, разношерстную толпу дешевых политиков-однодневок.
Слишком уж все это было бы тогда шито белыми нитками, а потому и раскрылось бы впрямь-таки в один момент.

136
От подобного крайне незадачливого правительства попросту сразу бы отвернулись все здоровые силы в российском обществе, а их тогда было совсем уж немало, а в том числе они вполне вот имели место и посреди тех сколь отныне ветрено просторных коридоров той нынешней будто бы и впрямь многозначительно всенародной власти.
Но при всем том само собой оно весьма безвременно и неказисто как есть, уж разом попросту вышло, что под их и близко «не монаршим престолом» как-никак, а совсем не оказалось той до чего безупречно ведь настоящей морально-этической основы, как это было с той прежней царственной и величавой государственной властью.
Правда, несколько позднее новоявленные столпы правления все-таки безо всякой в том тени сомнения явно возникли, но на этот раз на совершенно вот вовсе иной, отныне исключительно же идеологической основе.

А именно поэтому у здоровых сил в той необъятно широкой Российской империи шанса на успех и не было попросту никакого, и прежде всего оттого, что сама та великая держава и близко не прогнила, но была сплошь покрыта всевозможными болезненными язвами долгими десятилетиями абсолютно так никак полноценно не разрешаемых общественных проблем.
Причем коли по временам они и решались, то вот явно же делалось это отнюдь не на ту хоть сколько-то вполне полноценно добрую и честную половину.
А подобные буквально сходу увязающие в грязи полумеры разве что без году неделя растравливают у кого-то всякий его крайне же болезненный аппетит, да и вообще все эти возвышенные иллюзии только и вызывают у праздных обывателей целый сонм самых несбыточных и слепых вовсе вот напрасных надежд.

137
Ну а та юркая, словно угорь большевистская власть всем и каждому совсем же невообразимо многое сколь еще искренне до чего только всячески разом более чем приветливо наобещала.
Да уж именно так в три короба раздарив весьма славные посулы, а главное дала она самую полную свободу сразу всем и одновременно с этим никому не дала никаких твердых обещаний явной сохранности его жизни, чести, движимого и недвижимого имущества.
А между тем подобного рода бесславная свобода несет в себе одни разве что те более чем убийственно нездоровые стороны.
Ну а посему при самом полном недоверии к прежним институтам власти народу обязательно потребуется та твердая рука, которая и будет отныне всем на свете праведно и разумно, уж вполне полноправно так затем еще управлять, да и как то ей самой, собственно, вздумается.
И главным, тут будет разве что то, дабы вновь завелся (и неважно, откуда) тот самый полноценно твердый порядок и выстрелов на улице более не было слышно.

Хотя нет, чисто еще поначалу, та сколь чудесно вдруг приобретенная, новоявленная свобода кому-либо и вправду может показаться истинным раем, но весьма ведь быстро она почти всех до конца полностью разочарует.
Раз слишком так вся та новая воинственно революционная действительность и вправду вскоре начнет издавать трупный запах всякого былого благоденствия, причем совсем не только в связи со всеми теми до чего еще новоявленными большевистскими бытовыми трудностями…

138
Да и чересчур не в меру долго играть в сущую вольницу вовсе-то нисколько так явно нельзя, поскольку — это тоже до самой последней крайности буквально же всех разом ведь до конца утомляет.
Ну, а посему после того, как сколь на славу здорово погуляли, пора бы и честь знать, да только как вообще от людей понимания чего-либо подобного и вправду на деле можно будет добиться, коли тот еще мямля стоит у руля?
И вот чего именно пишет обо всем этом генерал Краснов в своей книге «На внутреннем фронте»:
«Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: "долой войну. Подавай нам мир и землю. Мир по телеграфу". А
приказ настойчиво звал к войне и победе. Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались, как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы».

139
Корнилову, как-никак, а теперича явно ведь уж никак не хватило именно всего того, что совершенно так сразу же безоговорочно отнял у него расхристанный и дешевый паяц Керенский, а именно той вполне благонадежной основы под его неизменно стоящими на суровой почве обыденности мужицкими сапогами.
Да и вообще самого разного рода безродные лапотники крайне нахраписто и суетливо уж и намесили тогда грязи и снега вокруг тех сколь внезапно сходу возникших новых очагов власти.
А именно тех извечно, как есть нынче вихляющих в левую сторону Советов, а также и абсолютно за все отчаянно уж совсем вот безголово ответственных комитетов.
И им действительно довелось за тот чрезвычайно вот короткий час до чего явно преуспеть всю ту бравую царскую гвардию снизу доверху перепачкать всем-то своим досужим и впрямь донельзя осатанело бравым невежеством.
Ну, а как раз именно потому ее и надо было сколь еще спешно спасать, но вовсе не столь безумно сногсшибательным решительным штурмом как это попытался проделать Корнилов, а разве что медленно восстанавливая и накапливая все свои силы.
И если бы на месте Корнилова оказался некто иной куда поменее авантюристичный человек, то вот он безо всякой в том тени сомнения вполне же последовательно только лишь так в сложившейся ситуации явно вот и поступал.
Ну, а Корнилов был человеком волевым, статным, однако, пожалуй, чрезмерно во многом залихватски самоуверенным.
Правда, более чем возможно, что при какой-либо несколько другой расстановке сил он действительно смог бы худо-бедно привести Россию в тихую гавань, да только нынче-то никак не было под его сапогами хоть какой-либо вполне твердой политической почвы.
И не было ее сразу по нескольким крайне уж исключительно важным причинам, причем главная из них заключалась именно в том, что все, на что хоть как-либо способны всякие рохли и мямли, так это чего-либо попавшее к ним в руки весьма вот старательно развинчивать, разваливать, деморализовать и разрушать.
Но это, однако, совсем же нисколько не значит, что у тех наиболее первичных деятелей на целую голову сходу разрушивших старый и будто бы ныне совсем ведь архаичный строй и впрямь-то был хоть какой-либо шанс, в конце концов, стать более чем самым еще полноценными его приемниками.
Причем, то на редкость откровенно яркое и сколь еще совсем бескомпромиссное бескорыстие в этаких делах весьма вот явственно, что палка на двух концах.
Раз уж дабы вполне еще на деле успешно воспользоваться плодами развала, нужны были на редкость другие качества, а у Керенского с его вислоухими сотоварищами их отродясь и близко-то никогда не бывало.

140
И надо бы точно ведь также до чего еще прямолинейно так весьма сходу же заметить, что и сам по себе товарищ Керенский был именно той на редкость искренне лупающей глазищами бессовестной марионеткой.
Причем тут уж будет вполне важно отметить, что и само по себе сколь бестолковое местонахождение данного  чудища на самой вершине политической власти было, считай, как есть заранее кем-либо извне заранее предопределено.
А между тем подобным путем оно пошло разве что только поскольку, что тем уж людям, что прекрасно вот извне изучили Россию, именно подобного типа и надо было до чего монументально фактически разом весьма вот бестрепетно «водрузить» на самый верх всей общественной пирамиды.
Причем сделано это было как раз-таки, дабы Керенский сколь безоговорочно и проворно разом затем уж и внес сущую сумятицу в сами основы сурового могущества, довольно-то слаженно доселе работающей государственной машины судопроизводства.
Ну а заодно и исполнительную власть превратил из железной махины в совершенно ржавый никчемный остов.
Так что совсем ведь вовсе зазря Николай Стариков в своей книге «Кто убил Россию. Революция или спецоперация» делает из Александра Федоровича Керенского этакого таинственного спецагента: будь тот и вправду таковым, то еще было бы разве что лишь полбеды.
А между тем в условиях полуразложившегося идеалистического строя лучше всего будут действовать именно те самые и вправду искренне витийствующие марионетки, и им-то, куда полегче все буквально ведь сходу поверят, нежели чем всяческим, тем хитроумным завзятым негодяям.
И вот оно то, что автор вполне может предоставить в качестве самого прямого доказательства всех своих слов.
Взято из книги Владимира Федюка «Керенский»:
«Очевидец первых опытов Керенского-парламентария позже вспоминал: "Он всегда слишком нервничал. Не без основания его называли неврастеником. Он обладал громким и излишне резким голосом, в речах его всегда слышались высокие крикливые ноты. Он никогда не говорил спокойно, и это слушателей иногда раздражало. Вообще, слушать его было довольно тяжело. Таков он был и в своих первых думских выступлениях».
Еще более резкую характеристику Керенского мы находим у другого осведомленного современника: "Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие сидящим под кафедрой оратора стенографистам, обрызгивая их пенящейся у рта слюною. Многие считали его кретином"».

А вот и еще оттуда же:
«Керенский не шел, как обычно ходят люди по улице, а почти бежал, и на согнутых в коленях ногах, что было необычно и некрасиво».

141
Революция довольно-таки быстро в то уже ныне далекое время фактически разом скатилась к самому дешевому и весьма показному, все и вся полностью обезличивающему популизму.
Причем до чего еще явно она тогда выдвигала совершенно так безапелляционные требования, слепо и варварски именно вот как раз и направленные, дабы той еще беспардонно тупой силою сходу ведь насадить всякие молниеносно радостные перемены.
А как раз потому и все те отчаянно суровые воззвания столь откровенно же призывали совсем незамедлительно и до конца отменить и упразднить навеки былое и полностью вот вконец ныне изжившее себя проклятое прошлое.
Причем это вот самое подобострастное удовлетворение сослепу и со страху всех безумно, злых и жестоких указов только-то вчерашнего беспорточного быдла и покатило колесо российской истории по самой наклонной плоскости к каменным орудиям, которые, вполне могли полноправно занять свое законное место на том некогда не дай-то Бог грядущем гербе общемировой революции.
Ну, это, конечно, лишь в том собственно случае, кабы до нее явно дошло сколь уж бесшабашно бравое большевицкое дело.

Да и Белое движение безо всякой в том тени сомнения, крайне ведь наглядно подчас являло собой довольно-то как есть плотоядно настроенное племенное воинство, явно уж совсем так не ведающее, что всякий простой народ всенепременно пойдет разве что вслед за тем, кто поведет себя с ним, несколько вот поболее достойно.
Однако никого такого и близко уж нигде явно вот тогда не сыскалось, да и, в конце концов, и близко-то попросту совсем не нашлось…
Ну, а так из самого разного цвета шаек грабителей простой народ явно выберет себе в правители именно тех, которые ему, куда только выразительнее можно сказать считай, ведь в три короба до чего еще непременно соврут про то самое чисто завтрашнее его никакими словами неописуемое и небывалое личное счастьице.
Да и вообще все Белое движение, уж заранее было сколь фатально, как на грех вполне еще обречено на всяческий тот чисто полнейший свой неуспех, причем по довольно многим весьма объективным причинам.
А среди их числа можно бы прямо назвать самые безнадежные и именно, что вовсе ведь явно же совсем напрасные ожидания помощи со стороны тех отчаянно лживых союзников у каких-либо одних из весьма многих участников белого движения.
Ну а заодно тут можно бы совсем так чисто ненароком припомнить и извечно полное неприятие подавления скверного зла у тех еще до чего мягкотелых иных.
Да и вообще крайне ведь негативно на столь печальных итогах противостояния белых и красных в России сказалось, в том числе и то самое, немыслимо бессовестное желание более чем нагло разжиться за счет гражданской войны у тех весьма беспардонных же третьих.

142
Причем коли бы высшие начальники Белой армии действительно являли собой самый тот еще доподлинный и вполне полноценный образец нравственной чистоты, то уж тех отдельных мародеров сколь непременно отстреливали бы сами солдаты.
Вот чего пишет обо всем этом страшном явлении генерал Врангель в своих «Записках»:
«К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы».

И это явно уж не один белый генерал (бывший капитан) Покровский «был из таких вояк-гуляк», раз было ведь их тогда вовсе-то совсем до чего немыслимо превеликое множество.
То есть, собственно тех еще властолюбивых низших чинов, что сходу так разом повылезли на самый верх, будучи и вправду готовы на все, а как раз потому и никак не желающих хоть сколько-то вообще разбираться в средствах достижения своих целей…
Они до чего нагло пировали еще не выигранную ими победу и начисто при этом прозевали более чем неминуемый свой грядущий разгром.

143
Однако более чем безукоризненно во всем верно и то, что почти ту же долю ответственности за весь тот как-никак, считай, что повседневно имевшийся дикий произвол несли на себе и все те, кто по всему своему духу были ведь в корне явно иными.
Да только сколь же весьма вот нелепо они, тогда свирепо сжав зубы разве что более чем скромно отмалчивались, еще во времена мирной и беспечной жизни красивых и красочных книжек с той вовсе излишней страстностью явно перечитавши.
А впрочем, надо бы тут более чем сходу разом заметить, что было ведь среди их числа довольно-то немало и тех, кто вполне искренне верил в старую субординацию, а потому и соблюдали они всю свою прежнюю учтивость вплоть и до самой низменной до чего только подобострастной почтительности…
А как раз потому в тот самый момент, когда надо было действовать жестко и грубо, у них вот руки по швам вовсе незамедлительно сходу так вниз разом же опускались.
Причем не только по отношению к тем, кто явно был выше по званию, но в точности так и по отношению к тем, кто был сколь еще значительно ниже – урок Февральской революции пришелся в точности впрок.

А от нее с сущим-то придыханием неистово ожидалось чего-либо  невообразимо вот несбыточно нового.
И главное, так уж ему довелось быть разве что потому, что немыслимо многие благодушные либералы полностью навек явно запамятовали, что буквально все на этом свете хорошее прививается не насилием, а воспитанием – это разве что от чего-либо воинственно плохого ничем иным, кроме яростного его подавления, вовсе-то ни в жизнь не уберечься.

144
Однако у довольно многих российских интеллигентов все ведь некогда оказалось абсолютно уж совсем вот явно наоборот.
Все, то немыслимо светлое и сказочно хорошее они и впрямь-таки подчас были готовы разом насаждать той еще весьма ожесточенной и крайне суровой силой, а не поощрениями, основанными на той вовсе вот совсем элементарной, эгоистической заинтересованности.
Ну, а куда значительно поболее грозное, чем вся же мощь их чистоплотных амбиций, плохое они вот до сих самых пор безо всякой в том тени сомнения явно так сколь еще непринужденно желают приостанавливать одними лишь добрейшими увещеваниями и до чего бестолково и пустозвонно бряцающими порицаниями.

Житейскую, и всецело так наиболее элементарную логику в их действиях бывает возможность узреть разве что тогда, когда то и впрямь будет более чем благообразно касаемо разве что лишь одного того чего-либо исключительно личного благополучия, а вовсе не тех широко освещенных прожекторами сладостных ожиданий никак уж несбыточного всеобщего счастья.
И главное над сколь еще многими светлыми умами матушки России и по сей день безнадежно довлеют те  необычайно мудреные, как и несбыточно мертворожденные идеалы, основанные, прежде всего, на самом полнейшем ироническом отрицании всяческой житейской правоты, как есть везде, где она окажется, никак неудобна всему чьему-либо возвышенно-чувственному восприятию.
И взяли они все это себе на вооружение как раз из тех добрейших книг великих русских писателей 19-го столетия.
А впрочем, и та на редкость изощренно добродетельная европейская праздная мысль тоже была тут вполне уж сурово замешана, причем еще и абсолютно ни в чем ведь совсем так нисколько не менее.

145
Правда, можно между тем и нечто подобное, никак вот вовсе не подумавши, уж до чего только горько и совсем обреченно сколь еще воинственно брякнуть.
Ну да было когда-то такое дело, но русские классики всего только лишь, разве что захотели вслед за Петром Великим сделать Россию во всем полноценной европейской державой.
А книги, мол, люди прочли, ну а затем и положили их совсем вот тихо обратно на полку, тут же и, позабыв про все те духовные и нравственные ценности, что были в них чисто как есть, абстрактно на редкость сладкоречиво изложены.

Однако ничего — это тут никак не попишешь, мысли и чувства, отображенные на холсте художниками, в нотном ряде, выведенные композиторами, на самой той простой бумаге изложенные писателями не повисают в воздухе, а тем или иным образом во всем том дальнейшем весьма планомерно влияют на необычайно широкое общественное сознание.

146
И если как-никак привести во вполне наглядный пример одного из величайших мэтров классической музыки композитора Вагнера, то уж разве не окажется, то считай попросту уж очевидно, что как-никак, а достигнув на редкость доподлинной творческой зрелости, переродился он в этакого жутковатого мизантропа.
Ну а, следовательно, и всеми теми страстными и безапелляционными инсинуациями Вагнер весьма же значимо поспособствовал медленному, но верному становлению немецкого национализма.
И вот чего еще пишет о нем Марк Алданов в своем историческом романе «Истоки»:
«Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. "Неисповедимы пути Божии", – привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист».

147
А между тем все те довольно-таки привычные формулировки нисколько не спасли этот мир от всего того мертвенно-бледного безумия, которое нашло себе дорогу к сердцам людей именно из-за, куда большей доступности чьих-либо мыслей самому максимальному количеству истинно различных во всяком том или ином духовном плане читателей и почитателей чужого духовного наследия.
Это ведь разве что некогда ранее толпы народа были попросту никак еще не знакомы с эпистолярным искусством, кроме как в самом простейшем (богатом чувствами, но оскуделом разумом) виде.
Например, каких-нибудь сладкоречивых баллад или же легкой светской литературы, нисколько не затрагивающей никаких чрезвычайно сложных философских вопросов, а еще и всего того как оно вообще ныне есть весьма разнообразного общественного бытия.

Да только так оно было разве что в те еще более-менее добрые старые времена…
Ну, а в свете всяких новых и злых веяний именно то люцеферово мировоззрение Вагнера и послужило «глиной истории», из которой время, такое непримиримо злое, совсем уж незатейливо дышащее в лицо солдата ядовитыми газами, в конце концов, и вылепило свеженького «Адама» и его Еву Браун.
Причем бесчеловечно антисемитское мировоззрение Гитлера явно так, по всей на то видимости, некогда сформировалось именно в тех сплошь и рядом тифозных окопах Первой мировой войны.

148
Ну, все-таки те наиболее главные аспекты дьявольского мировоззрения Гитлера еще изначально зачинались именно из-за влияния на все германское общество на редкость же бесновато кичливых взглядов композитора Вагнера.
Поскольку это как раз-таки его окостенело презрительное отношение к евреям и породило то достаточно серьезное брожение в умах довольно-то многих его современников.
Но чего еще на деле могло уж действительно значить одно лишь и только частное мнение стареющего мэтра музыки, не будь всей той вящей ностальгии по тому нынче и впрямь довольно далекому и величественному прошлому, которое буквально пронизывало всю немецкую литературу 19-го столетия?
И именно – этот возвышенный романтизм и создал в германском народе чувство до чего еще самого же глубочайшего неприятия всей той сколь плотно ныне его окружающей урбанистической действительности.

149
Рыцарские подвиги времен крестовых походов, воспетые и преподнесенные в виде самой же наилучшей доли для всякого мужчины, и дали почву для всей той новоиспеченной идеологии, бряцающей тевтонским железом и порядком так давно окаменевшими костями великих предков.
Причем самой явной практической целью сурового подталкивания в том крайне вот одиозном деле довольно-то широкого распространения этаких бравых воззрений неизменно было то самое наиболее максимальное расширение жизненного пространства за счет всех тех ближайших, и довольно недружественных соседей.

И было оно так считай ведь именно поскольку, что у той еще кайзеровской Германии на момент начала Первой мировой войны и близко никак не осталось каких-либо полноценно своих африканских колоний, а из попытки создания колонии на Дальнем Востоке ничего путного попросту уж явно так чисто совсем вот нисколько не вышло.
Буквально все и везде тогда было чисто «на совесть» более чем надежно же разом прихвачено совсем не на шутку довольно-то расторопными французами и англичанами.
А тут еще и русский царь, в который раз безо всякого спроса полез в ту от века для него вовсе вот чуждую югославскую вотчину, то есть как раз туда, где немецкое влияние пока было, как есть довольно во многом неизменно сильно.

150
Спасибо за то немощному старцу Горчакову, а в особенности тем, кто выдвинул именно его на этот крайне важный (в историческом смысле) пост.
Недальновидный дипломатический корпус буквально всегда считай уж до одури бессердечно, безо всякого вот труда разбазаривал все те великою кровью обмытые победы русского оружия, чем с большою любовью неизменно пользовались все заклятые враги российского государства, а точно также еще и те отвратительно лживые его европейские «друзья-союзники».
Они-то и вправду вовсе вот неизменно боялись всей его совсем так беспрестанно растущей силы.
Ну, а тем более все эти страхи лишь значительно резче со временем только усилились именно как раз после того, как им разом уж окончательно стало, считай ведь навеки как есть полностью ясно, что чего-чего, а лишить Россию выхода к южным морям нисколько никак далее не удастся.

151
Крымская война 19-го века поставила в этом вопросе совершенно неизгладимую в их исключительно долгой же исторической памяти жирную точку.
Однако при всем том тогда еще как-никак оставалась, никем не разыграна та на редкость верная карта политического расчленения России на великое множество мелких сатрапий.
Чему неизменно вполне могли поспособствовать как раз те еще отчаянно непримиримые распри, да и прочие вовсе ведь безнадежные праздные прения промеж тех чрезмерно не в меру благодушных и мягкотелых представителей российской интеллигенции.
Причем никто тут, собственно, не возводит напраслину на кристально чистых от всякой их настоящей вины, поистине вот так и искрящихся светом и добротой, сколь же духовно богатых, всесторонне развитых людей.
Путаница во взглядах на окружающую действительность, ее самое омерзительное порицание или, наоборот, безудержное восхваление, перемешивание что одного, что другого в некое единое целое – все это, в конечном итоге, и становилось предметом обсуждения для серой толпы, до которой не мытьем так катанием лениво докатывались мелкие ошметки безудержно пламенных интеллигентских дискуссий.

152
И кстати, весьма так довольно существенному разложению буквально-то всяческой никак немудренной духовности явно тогда во всем поспособствовали и все те до чего томные взгляды, сладостно обращенные куда-либо в самую далекую даль, а именно в то вовсе невообразимо светлое ближайшее будущее.
И оное вполне естественно виделось сколь еще вот удивительно сказочно добрым, однако совсем безо всяческих атрибутов старого крепостничества, как и всего того, что было хоть как-либо самой же неразрывною нитью увязано с тем необычайно сильным российским государством, а не только с тем, что неизменно у кое-кого явно ассоциировалось с самой крайне одиозной личностью последнего государя императора.
Его безвременная кончина в результате акта террора кое-кому из дореволюционных либералов собственно вот представлялась разве что той сколь еще суровой кончиной несусветно страшной несвободы.
Ну, а также нечто подобное им виделось в виде самого бесславного конца всякого того еще по-людоедски лютого деспотизма, хотя на деле подобный шаг всецело ознаменовывал разве что грядущее окончание всякой ведь эпохи разума и законности.
А между тем подобного рода путь далеко вперед непременно должен был вполне еще стать, одним лишь наиболее явным отступлением назад в эпоху Смутного времени, что буйно и яро еще уж чисто  исторически предшествовало торжественному восхождению на трон дома Романовых.
Причем — это именно та до чего необъятная же огромность всех тех светлых ожиданий и породила более чем совсем так вовсе как есть непроглядную тьму чудовищно осатанелого большевизма.
И если бы тех чудаковато сладких грез в то самое время и впрямь, оказалось хоть как-то поменьше, то и судьба Российской империи в 20-м столетии была бы, куда может быть несколько менее горше.
И, конечно, та после свержения законного монарха высоко кверху приподнявшая голову анархия вовсе-то не смогла бы вскоре разом скончаться своей собственной, естественной смертью, уж в чем-чем, а в этом-то ей кое-кто всеми силами сколь явно, в конце-то концов, ведь на деле как есть, непременно помог.
Однако отнюдь не всякий новый правитель до чего первостатейно и более чем осмысленно ввел бы великую державу в ранг сырьевой базы для всего того Западного мира…
А как только вообще иначе можно охарактеризовать этот наш, слава тебе Господи Иисусе, бывший ныне СССР?

153
Да он вполне наглядно имел с Западом уж совсем ведь попросту совсем никак непримиримые разногласия…
И что, правда, то, правда, идеологические помочи сколь недвусмысленно разве что только тянули клячу мировой революции ко всему тому вовсе уж бесстыдному, а для всего того пресловутого «советского» народа сколь безрадостно так «голозадому» противостоянию…
Да только разутым и в идеологические лапти обутым было одно весьма уж вконец обездоленное население, а вовсе не государство – его предводители жили, словно боги, ну а мелкий мусор эпохи тем временем ютился по мелким клетушкам коммунальных квартир.
И это между тем были разве что те, кто не сидели по всем тем бездушно надуманным и самым безутешным (для родственников) вымышленным обвинениям.
Ах да, после сколь радостного окончания той еще уж бесчеловечной сталинской эпохи людей всех разом (через долгие три года) из тюрем повыпустили, из коммуналок порасселили, и началась та райская благодать, о которой сегодня можно разве что горестно ностальгировать, да и втайне мечтать об ее самом своевременном грядущем возвращении…
Да вот, однако, все дело тут было именно в том, что добыча нефти попросту никак не нуждается в этаком количестве работяг, как это было некогда до того с лесозаготовками.
И это как раз поэтому и имело место то до чего ведь значительное и общегосударственное (для всего того честного народа) самое считай уж относительное послабление.

154
Ну, а коли более-менее критично и ответственно взглянуть на уровень жизни в странах вовсе вот пока никак не обрадованных весьма так спешным приходом всего того развитого социализма, то явно окажется налицо вся та сколь вопиющая советская нищета и сущая безалаберность в решении самых что ни на есть элементарных, бытовых проблем.
И уж как раз-таки тогда само собой и получается, что все те блаженные мечтатели конца 19-го – начала 20-го веков одно лишь невероятно страшное горе своими мечтами всем нам более чем благодушно и компетентно разом-то и накликали…

Нет, конечно, в те ныне до чего только далекие времена никто и близко этакой весьма удручающей возможности подобных резких «перемен к лучшему» вовсе-то как есть, никак не предвидел.
Но зато его вполне предвидели и достаточно трезво себе представляли все те, для кого нечто подобное весьма ярко и широко виделось именно как самое наилучшее решение той сколь еще стародавней проблемы, никак не со вчерашнего дня начавшей зудеть где-то как есть глубоко внутри.
А поводом к тому была именно та извечная обеспокоенность по поводу крайне так настораживающего и очень даже неспокойного соседа, каковым и была тогдашняя царская Россия.
И до чего многое прогадали люди, видевшее в западном мире истинный оплот высшей духовности и культуры.
Поскольку все та немыслимо насыщенная благородными запахами и манерностью чистокровно европейская цивилизованность, уж, будучи во всем как есть, преподнесена в качестве светлого ангела, повела себя в точности словно вурдалак, высасывающий всю кровь из той заранее им намеченной жертвы.
Правда, все — это, прежде всего касаемо одного лишь крайне зловредного политического руководства западных стран, ну а все его простые граждане тут были никак, собственно, и ни при чем!

155
И то наиболее главное, о чем это тут сколь уж давно ведь ведется речь заключено как раз-таки именно в том, что всем тем западным политикам во имя самого уж последовательного ослабления позиций российской державы, вовсе не были нужны более чем многочисленные агенты влияния.
Поскольку всякий, кто прославлял просвещенную Европу, неизменно при всем том никак не забывал до чего в голос нещадно поругать все свое давно ему опостылевшее и отнюдь никак совсем не родное…
А, впрочем, дело тут было явно, как есть не только лишь именно в этом…
Но и в полнейшем истощении веры народа в то, что он действительно живет в сильном, всегдашне истово блюдущем все свои кровные интересы, доподлинно же хозяйственно мыслящем государстве.
В этом и так у народа долгое время были довольно-то большие и вполне справедливые сомнения…
Ну, а во время томительных и тяжких лет Первой мировой войны эта самая вера окончательно развеялась полностью в прах.
А вот если бы самодержавие и впрямь было тогда в более-менее настоящем почете, браво понукаемый кем-либо народ непременно бы выбрал себе крайне во всем правый и исключительно националистический путь всяческого того своего дальнейшего существования.
Но корыстолюбие, самодурство и своеволие крепостников более чем напрасно тогда выжидало именно ведь своего на редкость коронного часа, дабы создать те наиболее главные предпосылки для весьма благополучного осуществления всех своих приторно сладких надежд.
Однако и их «песнопения» были народом всецело услышаны, да и более чем конкретно взяты им затем вот на вооружение…
У правых сил в российском обществе были тогда чисто свои вполне ясные цели, они попросту захотели возродить славное допетровское прошлое, а как раз потому и произошло совсем уж бездонное сокрушение державы в сущую бездну самой так безудержной, кровавой вакханалии.

156
И оно, что же было, как есть, чисто ведь заранее предначертано свыше за тяжкие грехи всего человечества?
Ну, а самый между тем наиболее тяжкий его грех — это как раз то возмутительно скверное празднословие, явственно берущее свое начало именно от всеобщей сытости и сладко урчащей в животе благодушной умиротворенности.
А вторым, пожалуй, вовсе не меньшим, а скорее исключительно большим его грехом неизменно является всепоглощающее желание деспотически властвовать над умами или территориями, а еще и гораздо вернее, что тем, что другим кому-то вполне бы хотелось уж обладать в той самой всецело равной мере едино.
Будто бы как есть разом неся свет всей западной культуры или того самого в нем до чего безнравственно некогда зародившегося веромучения достопочтенного Карла Маркса.
Причем как раз-таки именно в том и есть самая безупречно доподлинная житейская правда, что всем вот тем как есть наиболее простым и незатейливым устремлением к установлению деспотии над другими народами неизменно всегда обладали все те же германцы, англичане – те были пытливее, изворотливее, да и хитрей.
И Австро-Венгрия тоже некогда, несомненно, являла собою часть великих германских сил, кои, совсем не стремясь за далекие моря, имели силу и серьезный военный потенциал править другими, куда значительно менее воинственными народами.
А тут для них сколь прискорбно так началась политика их самого ведь повсеместного вытеснения, и вполне естественно, что это было ими встречено крайне же негодующе, буквально в штыки.

157
Хотя, как оно сходу более чем откровенно уж разом понятно, что тот еще самый первоначальный план по захвату Европы не был ни в чем хоть сколько-то даже и близко основан на каких-либо всемогуще человеконенавистнических теориях.
И уж, наверное, как раз ради того и надо было сколь верно так постараться, взвинтить и замучить немецкий народ совершенно невероятными, ни в какие ворота и близко не лезущими репарациями, а также до самых ранних седых волос перепугать ее буржуазию всеми теми дикими ужасами российской революции…

И ведь кому-то и по сей день никак непонятно, что сама по себе необходимость в подобных необычайно ярких, словно вспышка магния (при фотографировании), аргументах для поднятия всеобщего боевого духа немецкого народа возникла разве что после того, как Германия попросту осталась с разбитым носом и около вполне наглядно ему соответствующего корыта.
По окончанию Первой мировой войны то и было ей со всем тем никак неброским шиком сходу навязано, причем исключительно в связи с той безмерно прожорливой алчностью мнимых, одно лишь горе с собою несущих российских союзников по Антанте.
И это именно тогда сколь всерьез и понадобились все те хлесткие националистические бредни о самой наивысшей германской расе.
Но то и близко не было тем чисто заранее ведь до конца продуманным планом, до чего яростно так и нацеленным разве что на то, чтобы всецело раззадорить и разозлить германский народ, дабы некогда затем весьма злонамеренно его натравить на ту будто бы и впрямь принципиально новую большевистскую Россию…
Нет, надо бы тут хоть чего-либо вполне достоверно оставить и всем тем именно что на редкость естественным хищническим инстинктам… до чего изысканно культурных за их повседневной трапезой западных европейцев.

158
И кстати, одной из наиболее явных основ для нацистских бредовых теорий послужило отнюдь не то отчаянно массовое звериное себялюбие, исключительно так злосчастно нашедшее себе приют в сколь многих сердцах простого немецкого народа, а все же куда скорее именно то бесподобное воспевание всех его героико-патетических качеств в романтической литературе 19-го столетия.
А еще и самый бесславный конец Первой мировой войны, безусловно, ознаменовал для Германии не один тот физический голод, но также и глубочайшее унижение немцев как культурной и просвещенной нации.
А между тем и близко нельзя было сходу так посадить людей, вполне привычных к сколь определенному, степенному образу жизни, на те самые совсем же сырые, неочищенные бобы, они ведь затем на любого, на кого им, пальцем ткнув, разом укажут, непременно накинутся, буквально аки пес рыкающий.

Тем более, что навязанная извне демократия сразу в один день никаких вполне ощутимых плодов вовсе-то не приносит, а тут и самое безупречное на редкость бессовестное ограбление (в начале 20-х) и без того на добрую половину вконец разоренной войной страны.
Как тут новому тоталитаризму было бы враз уж тогда не объявиться, словно тому еще чертику из табакерки?

159
К тому же и сама жизнь во тьме после тех как есть, совсем напрасно предпринятых героических усилий всецело травмирует и развращает не одни только массы простого народа, но и всяких возвышенных интеллектуалов, что столь во многом и вправду способны достаточно уж мощно затем ведь сформировать широкое общественное сознание.
Ну а что, так или иначе, касаемо самых мелких обывателей, то вот они в своем абсолютном большинстве попросту вообще никак и не призадумываются над всеми теми общественными установками, которые им время от времени вполне еще доводиться приобресть в виде новых жизненных приоритетов от тех самых сегодняшних своих новоиспеченных вождей.
Человек, он вообще до чего еще частенько на редкость совсем уж легко ведь внушаем, и все его моральные принципы нисколько не составит никакого труда полностью вывернуть фактически наизнанку при одной лишь помощи самой наглядной агитации, а также еще книг и газет.

160
А между тем сущее преклонение пред всяческим успешно растиражированным словом не более чем идолопоклонство в его-то наиболее новом сегодняшнем и чисто современном виде.
Некоторые люди явно так попросту заменили идолов деревянных на идолов политических или еще уж именно на тех, которые столь весьма вот только усердно пишут общепризнанные гениальными - литературные труды.
Причем последние значительно хуже потому, как до чего вдумчиво с ними знакомятся отнюдь никак не невежественные люди…
И вот как довольно же ярко отзывается об тех самых именно что как раз-таки подобного плана великих деятелях искусства Иван Ефремов в своей книге «Лезвие Бритвы»:
«Но есть и другой тип гениев, у которых односторонне развита какая-либо одна способность в ущерб другим. Вследствие особой концентрации усилий, фанатической одержимости эти люди в чем-либо одном намного опережают среднего человека, но психика их неуравновешенна, очень часто параноидальна. Такие гении, с одной стороны, полезные члены общества, с другой – трудные в общежитии и нередко опасные».

И ведь, действительно, буквально всякое влияние, доступное ныне книге на почти уж каждое так или иначе соприкоснувшееся с ним человеческое сознание, значительно шире, глубже и необъятнее всех тех сладкоречивых устных проповедей далекого прошлого.
Однако при всем том самым наиглавнейшим вопросом, безусловно, является именно то, а в каком это именно направлении, вообще вот ныне ведется до чего только мощнейшая обработка всякой той или иной человеческой психики?
И тот сколь безупречно реальный опыт доказывает, что всякий подлинный духовный рост, достигнутый за счет чтения книг, непременно потребует от их читателя огромнейшего интеллектуального напряжения, а также и «кровавого пота» всей его души.
Ну а нечто подобное в корне отличается от пустого разглядывания красивых картинок мнимого бытия, пусть даже гениально нарисованных каким-либо великим мастером.

161
И да, конечно же, человеку исключительно так глубоко всею душой, славно сжившемуся со всем тем великим миром литературы, некогда явно затем еще станет, несоизмеримо полегче довольно-то глубоко вникать во все те суровые тяготы окружающего мира.
Однако коли чего-либо подобное и может на самом деле еще вот случиться, то разве что при тех обстоятельствах, когда никто уж не станет нелепо путаться под ногами и мешать, всякому только-то начавшему развиваться сознанию, сколь еще тщательно разглядывать нечто созданное чьим-либо на редкость чужим воображением.
И литература и вправду весьма вот резко так улучшает духовное зрение.
Однако в ней, между тем, слишком много пока подозрительно старого и более чем всеобъемлюще довольно-то весьма простоватого.
А потому и совсем уж нисколько не стоит совсем бессмысленно благоволить открытию новых, исключительно так чистых горизонтов всего того считай что всеобщего бытия…
И это притом, что при помощи сладкой патоки восторженных речей о том самом весьма ведь необычайно светлом грядущем буквально дочиста вычистить из людей всяческую мораль всецело окажется, куда только существенно же полегче, а к тому же и до чего многозначительно так явно попроще.
И надо бы разве что дать им (и вовсе не безвозмездно) взамен той одной общепринятой на данный момент времени, совсем вот другую, наспех подкрепив все это самой и впрямь сколь еще повсеместно всеобщей тенденцией во всем том единовременно с ними существующем обществе.

162
Хотя, по правде говоря, воззвания подняться на борьбу с неким чисто вот демоническим злом, при всем том как есть наглядно и крайне неприглядно приобретающим вполне конкретный, ужасающий облик, легче, чем где бы то ни было, приживаются именно в государстве, страдающем лишаями многовековой, леденящей и обескровливающей души разобщенности.
И Германия, уж точно как раз и была именно таковой никак и близко совсем неготовой к демократии, крайне расщепленной и сколь донельзя раздробленной державой.
Католический юго-запад и лютеранский северо-восток, плюс к тому же огромное количество мелких княжеств, долгое время довольно-то жестоко враждовавших промеж собой из-за беспрестанного передела земельных территорий.

163
И все-таки тот до чего же чудовищный, нацистский режим вовсе ведь не был самой жестокой и бесчеловечной диктатурой в истории 20-го века.
Советская власть была намного беспардоннее и беспрецедентнее во всей ее на редкость же заклятой лютости, как и донельзя-то всеобъемлюще продуктивнее в сколь удивительно хорошо ею никак не наспех отлаженной системе массового уничтожения своих собственных граждан, не принадлежавших при этом ни к какому национальному меньшинству.
У коммунистов был принципиально иной подход к тому самому наиболее главному в их глазах «созидательному и позитивному» процессу истребления живых людей – классовый, а затем и внутриклассовый (в смысле отсеивания чуждого элемента), и охватывал он гораздо больший контингент, чем у тех же прагматичных и бессердечных палачей нацистов.
Они их, кстати, всему как есть явно и научили!
Без большевиков нацисты никогда не устроили бы этакого рода еврейский геноцид или, по меньшей мере, он бы вовсе вот никак не носил тех и вправду несоразмерно чудовищных вселенских масштабов.

164
Большевизм еще изначально был, куда хитроумнее нацизма, как в вопросе сокрытия нисколько не подлежащих разглашению фактов всех своих наиболее немыслимых злодеяний, да собственно и в том, а под каким это соусом они вообще затем подавались на стол всему тому лишь временно ныне пока вот свободному от всякого его владычества миру.
А к тому же и творил он почти все свои черные дела на своей собственной территории, где он разве что сам себе и был богом, да и вполне беспристрастным, третейским судьей.
И было оно именно так, разве что считай уж поскольку, что тот сталинизм не только всесильно создал систему взглядов на своих сограждан, попавших под то чрезвычайно гадкое и липкое определение нелюди («враги народа»)…
Нет, он заодно и превратил бессменного вождя если и не в Господа Бога, то уж никак не иначе, а именно в того, вокруг кого от века и было положено сколь радостно вертеться всему остальному миру живых существ, бесконечно урча при этом от дикого удовольствия всячески верно ему во всем услужить.
И все — это не просто одни пустые и звонкие слова, вот оно им самое наглядное подтверждение со стороны великого сына минувшего века Чингиза Айтматова. «И дольше века длиться день»:
«Я твердый большевик. Понимаете? И очень горжусь этим. Бог для меня пустое место. То, что Бога нет, всем известно, каждому советскому школьнику. Но я хочу сказать совсем о другом, понимаете, о том, что есть на свете Бог! Минуточку, постойте, не улыбайтесь, дорогие мои. Ишь вы! Думаете, поймали меня на слове. Нет, нисколько! Понимаете. Я не имею в виду Бога, выдуманного угнетателями трудовых масс до революции. Наш Бог – это держатель власти, волей которого, как пишут в газетах, вершится эпоха на планете и мы идем от победы к победе, к мировому торжеству коммунизма; это наш гениальный вождь, держащий повод эпохи в руке, как, понимаете, держит вожак каравана повод головного верблюда, это наш Иосиф Виссарионович! И мы следуем за ним, он ведет караван, и мы за ним – одной тропой. И никто, думающий иначе, чем мы, или имеющий в мыслях не наши идеи, не уйдет от карающего чекистского меча, завещанного нам железным Дзержинским».

Ну, а гестапо, при всей своей неуемной жестокости, никогда не вызывало у простых немецких граждан этакого суеверного ужаса, который буквально сходу возникал в голове у всякого и каждого при той крайне скверной мысли о том, что и он тоже вполне может попасть на заметку к отважным и рачительным деятелям НКВД.
Да и сам бесноватый фюрер в нацистской идеологии неизменно являл собой сущий образ пророка высшей истины, да только вовсе так не был он при всем том всемогущим же Богом во плоти.

165
И разница та вполне объяснялась еще и тем, что испокон века именно так оно повелось на Руси, что явно ведь не было на ее земле Бога в социальной сфере жизни, кроме барина и буквально всех его обиходных и повседневных прихотей.
И если барин дот чего властно повелел великий мор крестьянам устраивать, то да будет так, а как раз потому и будут стоять на путях хорошо охраняемые вагоны с зерном, что во всеуслышание были тогда объявлены «неприкосновенным стратегическим запасом».
Поскольку так оно было кем-то вот велено, а раз именно это нам и велели, стало быть, иначе ему и уж быть вовсе никак попросту и не должно.
Барские всевластные указания, в принципе, разом так на деле являлись самой обыденной, от сих и до сих чисто по-свойски сколь безупречно отмеренной нормой всей этой нашей жизни.
Сергей Снегов в своих «Норильских Рассказах» вполне вот находчиво и доходчиво повествует об этом общероссийском явлении:
«"Ты срок тянешь, я – служу, – без злости разъяснил мне один вохровец. – Распорядятся тебя застрелить – застрелю. Без приказа не злобствую". Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки».

166
Добреть или звереть по чужой указке свойственно, в сущности, именно людям, более чем извечно загодя приученным именно к тому невозмутимо всегдашнему положению вещей, что все они, словно бы пешки на шахматной доске, всего-то лишь, резво, а главное весьма расторопно мигом исполняют чьи-либо совсем сторонние, полновластно безапелляционные приказы.
На Западе все это выглядит разве что, как довольно-то значительное влияние на исключительно же безликие массы простого народа.
Однако разве нечто подобное хоть сколько-то вполне разнится от того безмерно вот туповатого и пессимистического «так оно, значится, и надо, раз то было нам нашим барином до чего строго же велено».

И само дело тут именно в том, что в обездоленной, а отчасти и вовсе покинутой ее исконным разумом России народ оказался чересчур болезненно одурманен напрасными надеждами, а потому и был он готов ради них убить кого угодно, пусть и самого близкого человека, а кого не из своих – так и подавно.
И вовсе не надо бы сколь еще многое на редкость вот до кучи валить на каких-либо абсолютно чужих иродов – все наихудшие злодеяния советского режима осуществлялись именно как раз посредством самого русского народа!

167
Однако при этом весь тот безлико суровый прагматизм большевиков есть одно же исключительно наглядное следствие европейского влияния в духе холодной целесообразности вместо обычной логики, включающей в себя хоть какие-либо человеческие чувства, а даже, к примеру, и самого так легкого омерзения.
И вот она, вся их душа нараспашку, сколь четко и впрямь откровенно до чего уж наглядно так обрисованная в «Бесах» Достоевского:
«Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры, – о, конечно, не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении».

Убийство без мотива и ненависти есть именно тот наиболее явный признак безвременной кончины ближнего своего как всякого человеческого существа, и уж явное так последовательное превращение оного во вредное насекомое, которое давят совсем безо всякой злобы, лишь разве что потому, что оно у нас в доме совершенно вот попросту лишнее.

168
Голодомор он ведь более чем явственно олицетворяет разве что одно только следствие сколь еще откровенно прагматичной политики советского государства, враз же сходу пожелавшего извести как можно поболее всех его сильных духом и телом граждан, дабы как есть совсем беспардонно прижать всю страну к своему донельзя инородному коммунистическому ногтю.
Целые эшелоны с зерном были самым осознанным образом, до чего еще преступно отгорожены от крестьян, у которых этот их урожай был весьма зверски отобран в качестве платы за их ратный труд во благо их исключительно «доброго, да и всегда неизменно же удивительно справедливого» государства.
И это как раз по его самым уж принципиально суровым воззрениям считай, чисто так заново оно даровало своим гражданам небо и землю, а, следовательно, те ему были чисто навек до чего бесконечно по самый гроб жизни вполне еще разом обязаны.    
Ну, а оно само между тем ничего и никому лично и не было никогда вполне ведь хоть сколько-то на деле должно.

169
Сатрап СССР попросту вконец обобрал земледельцев до нитки, как и до последней кадки с гнилой тушеной капустой, и вот теперича они и впрямь-то должны были все как один за него с голодухи опухнуть, дабы далее он смог никак не проявлять о них ровным счетом никакой той еще чисто грядущей отцовской заботы…
И главное, все — это разве что потому, что были те крестьяне совсем уж плохими и крайне нерадивыми его гражданами, всегда так способными супротив него всею неукротимой силой разом восстать.

Ну а именно потому как это тут не крути, а поскольку то чрезвычайно дремучее во всех своих собственнических инстинктах зажиточное крестьянство и вправду было извечным очагом контрреволюции, его вполне следовало, чисто физически извести под самый корень, и никаких гвоздей.
И вот на тех ближних и дальних путях сколь долго затем еще стояли вагоны с зерном, причем было оно так исключительно потому, что оказалось его слишком-то неимоверно же много, а значится и вывезти его сразу, никак не имелось абсолютно никакой на то ни малейшей возможности.
И именно дабы то зерно считай подчистую вывезти заграницу его, и погрузили на платформы в мешках, приставив к нему самую надежную охрану.
И все это лишь затем дабы не дай-то бог опухшие от голода крестьяне его по своим домам в единый миг сходу разом не растащили.
А впрочем, то было разве что относительно временным явлением, раз в конце концов, все то наспех отобранное у трудового крестьянства зерно все-таки вывезли и ничтоже сумняшеся продали тем еще самым проклятым капиталистам.

170
А в это самое время люди в селах, помирая без пищи, буквально ели друг друга – и это ли не заслуга тех бесподобно прекрасных, да только на редкость нелепо опередивших свое весьма нелегкое время всецело же утопических идей?
Практическое воплощение бездумно благих чаяний и пожеланий до чего неизменно создает один лишь сущий ад на этой незыблемо грешной стяжательством и властолюбием сырой же земле.
Вот только лучше ей быть сырой от благодатных дождей, а вовсе не от человеческой крови совсем не на поле брани бессчетно и бесчестно так вот и проливаемой истыми врагами всего своего народа…
Причем речь тут явно идет не о 37 злосчастной године, а целых десятилетиях черного мора кровавого большевистского террора.
А если до чего же необъятные массы народа были на деле вполне так обречены их чудовищно безликими правителями на верную голодную смерть…

То уж само собой тогда ведь оно разом попросту ясно, что вся та свобода, равенство и братство, в конце концов, без тени сомнения, затем так и оказались: свободой питания трупами и людоедством, единым тождеством пред гриппом, от которого с голодухи 1918 года в одной Совдепии померли целых 5 миллионов человек.
Ну, а также разом окончилась вся эта история сущим братством нищеты в результате всеобщей разрухи, как впрочем, и стала она вполне ведь знаковым следствием той еще более чем безнадежно кровопролитной гражданской войны.
Причем эта саму душу народа измельчающая гражданская война* есть самая неотъемлемая часть буквально-то всякой революции, и разнится она разве что лишь в количестве жертв.
В Англии их было десятки тысяч, во Франции многие сотни тысяч, ну а в России попросту целые миллионы.
*Временное измельчание души народа происходит, прежде всего, оттого, что лучшие люди начинают яростно истреблять друг друга во имя старорежимной веры или тех еще самых новоявленных атеистических идеалов.

171
И само собой при всем том на лицо тот исключительно так наглядный прогресс, как и более чем несомненная историческая последовательность, до чего постепенно переходящая в ранг простого и вполне естественного факта: где бы в Европе ни произошла революция, а всенепременно следом за тем незамедлительно начинается кровопролитная гражданская война.
Причем ведь в конечном итоге уж явно выходит из нее никак не то, чем в свое время окончилась гражданская война в США – Севера с Югом, а нечто невообразимо так чисто катастрофическое.
То есть именно тогда при всех тех беспутно удручающих реалиях той донельзя же обыденной нормой, явно становится никак ни при каких других обстоятельствах вовсе и невозможная полнейшая раскованность душ всяческих тех еще невежественных пролетариев.
И главное все, это разве что потому, что они в той еще неистово лютой ярости весьма вот слепо разорвали все до единой звенья хоть сколько-то сдерживающих их цепей всякой как-никак будто бы и близко никому далее вовсе так и ненужной - гуманной человечности.
А затем уж как-никак, а чисто из-за всего того совсем так никакими словами совсем неописуемого бедлама наиболее близкие друг другу люди, зачастую прямые и кровные родственники, упоенно и радостно так ведь и станут тогда сколь бездушно подвергать друг друга неописуемо мучительной и полностью-то как-никак безнадежно безнаказанной смерти.
И главное, никак не из-за мелких и эгоистических, чисто уж шкурных интересов отдельные лихие люди в те удивительно «бравые времена» сколь еще бесшабашно взялись всеми своими потными руками тогда за оружие.
Нет, целые миллионы идейно наспех подкованных граждан лихо и гордо вздернув к небесам подбородки, все как один яростно поднялись на войну именно из-за неких лишь чисто воображаемых грядущих благ.
Ну, а противостояли им в той безумно кровавой междоусобной сваре люди, так и переполненные всецело же справедливого неверия в те исключительно пресловутые радости грядущего, безмятежного и бесклассового существования.

172
Да только безо всех тех чисто внешних беспардонно, так весьма вот удручающих простой народ факторов, да и той чересчур уж мечтательно настроенной интеллигенции ни одна из революций, собственно, и не могла бы где-либо хоть как-либо собственно еще произойти.
Так что Виктор Гюго никак был не прав, утверждая в своем романе «Отверженные» те нисколько не расхожие, а куда скорее – безапелляционно антиэволюционные истины:
«Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция – не случайность, а необходимость. Революция – это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти».

И чем уж на все — это можно именно с тем, беспрецедентно великим прискорбием разом так сходу ответить, кроме как довольно-то небольшим отрывком из романа братьев Стругацких «Трудно быть богом»:
«Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр – единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов».

173
Но и этого будет сколь еще многозначительно вовсе так мало – революция заодно разом же порождает идущего след в след за ней Наполеона, всею плотью души до чего кроваво так жаждущего разом охватить в своих жарких объятиях всю старушку Европу, а заодно по случаю как-никак и Азию всенепременно в придачу…
И для подобной всеблагой цели никаких человеческих жертв со стороны, как и понятно и близко никак явно неродного ему народа сему доблестному полководцу будет уж сколь обезличенно, вовсе-то никак явно не жаль.

Да и вообще, абсолютно ЛЮБЫЕ НЕПОМЕРНЫЕ страдания народа этакому деспотическому режиму попросту как есть разом так станут, считай же  официально, ведь попросту именно так безразличны.
То есть, конечно, все сущее беззаконие отныне начнет вполне вот происходить только лишь под ярким знаменем ослепительно светлого добра, однако на деле все это окажется самой что ни на есть до чего осатанелой же ложью.
А, кроме того, и тот еще самый «первичный партийный материал» будет вскоре почти полностью до конца выведен как класс.
И расцветет же тогда бурным цветом в том-то царстве-государстве, считай что направо и налево торгующем светлыми мечтами, ни в чем неуемный и осатанелый вещевизм, до чего на совесть прилепляемый буквально-то ко всему, а в том числе и к миру истинно высокой духовности.

174
Ну, а как иначе?
Раз фактически всякому и каждому давным-давно было весьма обезличенно сходу ведь ясно, что все, то «буржуазно гнилое», пасторальное существование нужно бы сколь еще спешно и целеустремленно разом же заменить на что-либо явно иное – праведное и безо всякой меры незамысловато идейное…
Ну, а для хоть какого-то планомерного осуществления великих принципов вселенского добра было необходимо явно уж пережить, те считай что вовсе любые весьма безнадежно трудные времена, да и слепо переступить через всякое смрадное зло, лишь бы те наилучшие дни до чего поскорее во всем своем блеске вполне еще разом на деле настали.

И главным, тут было именно то, чтобы все те немыслимо суровые нищенские условия нового социального быта никак бы и близко при этом не заслоняли далеких маяков светлых будней, грядущего всеобщего равенства буквально-то всех на этом свете пролетариев, что свой черствый хлеб кровавым потом зарабатывают так и таща свой постылый хомут…
Ну а ради светлого торжества вовсе так нездешне иного, сколь и впрямь-то прославленного в грядущих веках рабоче-крестьянского нового миропорядка вполне уж действительно можно было пойти на абсолютно любую сделку с той где-то в самом нутре все еще едва-едва шевелящейся совестью.
Но это, конечно, касалось никак не всех, а разве что тех, кто явно ведь так и дышал пьянящим духом бесшабашной анархии.
Правда то самое неизменно имеющееся во всей стране население этакую чудовищную вакханалию полного беззакония совсем так не будет сколь уж безропотно на самом-то деле без конца и края хоть как-то беспрестанно терпеть.
И вот именно дабы то необъятно широкое население всей России и впрямь-таки хоть как-либо согласилось мирно и безропотно тянуть лямку безмерно ужасающих всякую праведную душу лихих социалистических страданий его и следовало до чего тщательно просеять сквозь сито беспрестанных сталинских чисток.
Причем все те муки смертные ничем и близко неприметных людей были уж явно ничто по сравнению с тем пока так только грядущим и всеобщим коммунистическим счастьем.

175
Но даже и те исключительно промежуточные суровые лишения, которым, однако, и близко не было никакого конца, ни края, довольно-то основательно подрывали авторитет новой государственной власти…
Причем все те злые невзгоды и близко не были самым безнадежным производным неистово трудных времен медленного и постепенного становления той новой и будто бы действительно наилучшей жизни.
Нет, прежде-то всего, явно довелось им быть, на редкость неприглядным следствием удивительно, так во многом более чем так еще самого вот весьма прозрачного неумения большевиков хоть чем-либо вообще разумно же управлять.
И это разве что сколь безупречно многое всем и каждому помпезно и вкрадчиво сходу так наобещать они как-никак, а на деле умели до чего еще вдумчиво и довольно-то обстоятельно.
Однако буквально все, что с какого-либо боку даже и ненароком осмеливалось поистине требовать безукоризненно полноценных и настоящих знаний, а не той нисколько никчемной веры, попросту неизменно было вне всяческой их по поводу и без повода восторженно бравой компетенции.
И простой народ все это довольно-то быстро осознал, а потому и навек он затем разуверился во всех тех никак не в меру словоохотливо даденных ему большевиками как есть так заведомо фальшивых же обещаниях.

И народ в них до чего еще наглядно вскоре распознал ту самую ушную лапшу, из которой, как известно, никакого супа и близко ведь вовсе не сваришь.
Да только как-никак, а деваться ему отныне было уж попросту именно некуда.
Поскольку отныне каждый пролетарий в СССР и впрямь-то оказался в тех невообразимо чудовищных кандалах всей той немыслимо бравой большевистской идеологии, чьи ярые представители имели вполне праведный вид разве что перед одним тем весьма осунувшимся лицом извечно нищего и беззащитного народа.
И те безрадостные оковы так и холодили тогда людские запястья, а уж с того самого собственно и начались некогда времена и впрямь вот до чего беспрестанного насилия над душами и плотью всего того стародавнего дореволюционного общества.
И народ, как и понятно, вскоре всею силою выступил супротив новоявленных сколь так сурово идейных, адски же лютых поработителей…
И все те зачастую жесточайше убитые при подавлении широких, словно море крестьянских восстаний, ни в какое сравнение не идут с темпами никак не в меру наглядного и ускоренного перемалывания крестьянского люда жерновами коллективизации всего того села.
Причем это как раз-таки во имя жесточайше светлых идеалов люди и начали кушать друг друга, как в добрые старые времена каменного века.

176
А та безупречно же доблестная «калекотивизация села» вовсе-то и близко при всем том никак не была тем, считай единственным побудительным фактором для совершенно вот нескончаемого людоедства в Советской России.
Во времена постыло голодных военных лет или уж в тех столь широко разбросанных по всей стране лагерях ГУЛАГа каннибализм явно не был эдаким на деле самым экстраординарным явлением.
По сколь многим селам в ту беспримерно лютую эпоху ныне напрочь почти позабытых 20-30-ых годов некогда так, и валялись, те начисто обглоданные кости съеденных, причем иногда и разделываемых еще уж и заживо чужих детей.
А те звери, что вполне осознанно превратили своих сограждан в первобытных людоедов, над ними тогда ведь разве что только еще и посмеивались, жуя при всем том все свои истинно королевские яства.
Ну, а зажиточные крестьяне совсем уж отчаянно попытались полностью съесть всю свою живую скотину, лишь бы за просто так не отдавать ее в некие те вовсе чужие руки.
Автор вполне компетентно считает, что большевики им в отместку голодомор и устроили, чтобы так сказать, во всем том дальнейшем навеки отвадить у кое-кого этакую безо всякого стыда и совести бесстыдно отвратительную привычку социалистическую собственность почем зря безо всякой уж должной пользы совсем вот впустую переводить.

177
Причем существовало данное явление буквально как-никак, а фактически повсеместно, а не только на Украине: тундрякам тоже в те ныне почти былинные времена за съеденного оленя десятилетний срок сам собой той еще весьма ведь полновесной сургучной печатью сколь так безысходно, как есть более чем непременно же сходу светил.
И вот чего со всем тем глубоким прискорбием об этом пишет Андрей Платонов в своей повести «Котлован»:
«Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь».

Все добро в тогдашнем СССР стало тогда исключительно большевистским, то есть ранее оно было чьим-либо на деле всецело еще, ну а теперь именем революции сколь безраздельно ему уж отныне попросту вот должно было принадлежать только-то самым активным ее деятелям, как, впрочем, и всему тому остальному, включая и женскую честь.
И вот он, тот весьма так мелкий пример генеральной линии по-волчьи зубастой партии. Андрей Платонов в своей повести «Котлован» пишет:
«– Ты, как говорится, лучше молчи! – сказал Козлов. – А то живо на заметку попадешь!..
Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?
Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий!»

178
Большевики всецело так являли собой сколь рьяно нахрапистую породу, как правило, городских и совершенно так бессовестных и самозваных люмпенов.
Да только при всем том были они людьми безо всякой в том тени сомнения во всем явно так современными, а как раз посему и совсем зазря Кир Булычев в своем небезызвестном романе «Заповедник для Академиков» разом уж выставляет их в качестве сущих невежд и полностью вот вовсе нелепо тупых болванов.
Их мысли далеко не всегда, крутились разве что вокруг да около пламенных идей или того самого вполне однозначно до чего еще мелкого их личностного блага…
Ничего такового и быть уж попросту так никак совсем и близко не могло, учитывая сами-то сроки сколь кощунственного глумления господ товарищей над той и без того от века многострадальной Россией.

И ясное дело, что всю ту несусветную канитель об освобождении от пут проклятого прошлого эти деятели завели разве что вот, затем… дабы только лишь впоследствии полностью оправдать все свои личные притязания на всеобщее добро, а вовсе не для чего-либо большого и вполне однозначно, куда поболее действительно светлого…

179
Однако разве стоило оно того весьма громогласно и чисто во всеуслышание более чем безответственно как раз именно о том более чем сходу разом так заявлять, что они, мол, чисто лишь в этом весьма делово и впрямь-то на редкость верно только же и разбирались?
Ну, а во всем остальном и вправду были они, как есть совсем так тупыми валенками лишь вчера с сельской печки весьма неспешно вниз донельзя поспешно уж чисто вот мигом-то слезшими.
Поскольку, коли таковыми подчас вовсе нередко оказывались (при самом ближайшем своем рассмотрении) всяческие низовые структуры, то это еще и близко не значит, что и заправилы всех дел в тогдашнем СССР имели тот же относительно низкий интеллектуальный уровень.

Правда, над всяким хоть сколько-то подвижным и живым мышлением высших партийных бонз неизменно преобладали вездесущая серость и весь тот крайне так догматический партийный консерватизм, но при всем том людьми, они были явно умными и разве что подчас совсем никак недоразвитыми…
Однако это как раз именно те еще периферийные работники чаще уж всего на глаза интеллигенции сколь еще явно вот только и попадались, производя при этом довольно-то плачевное и совсем невзрачное впечатление после весьма прискорбного анализа всего своего крайне так подчас недалекого и слаборазвитого интеллекта.
Но то было одно разве что только самое уж ничем ненасытное нутро той еще коммунистической олигархии и оно вполне и впрямь могло иметь серые и нисколько неповоротливые мозги.
Да только вот высшие чины партии были людьми исключительно умными, однако если и развитыми, то уж на редкость полностью односторонне.
Ну, а кроме того были они до чего неимоверно далеки от своего народа, которого со всех сторон беспардонно обкрадывали их куда поболее мелкие наместники на всех более чем вдоволь тогда имевшихся постах всевластной коммунистической тирании.

180
Ну, а те действительно главные как есть, общемировых дел бравые заправители ворочали тогда попросту неимоверно огромными народными средствами в общегосударственных масштабах.
И сколь беззастенчиво они выгребали почти подчистую из государственной казны миллиарды и миллиарды тех валютных фондов, что были созданы, как есть именно за счет продажи нефти.
Причем действовали они подобным образом только лишь, дабы сполна, затем уж еще до конца удовлетворить все свои чисто вот сугубо идеологические нужды.
И при этом они и близко ничего не видели далее своего собственного носа, но и то, что было непосредственно под ним, им было разглядеть явно совсем уж вовсе-то никак нисколько совсем непросто.
И в том, кстати, совершенно нет ничего же действительно удивительного.
Раз вся суть сколь еще деятельного властвования над всеми судьбами народов буквально разом становится пустым и гулким звуком в тот самый момент, когда старая идея правления попросту до чего напрочь безвременно отбрасывается в связи со всею ее более чем явной дальнейшей ненадобностью.
Ну, а вслед за относительно недолгим временем безвластия и слепой на оба глаза анархии и приходит же время более чем явственного сковывания серых масс внешним железным каркасом той абсолютно, так чисто бесчестной и бесчеловечной идеологии.
Причем те наиболее суеверные ее адепты явно вышли из пламени борьбы до чего чудовищных же стихий, а потому главной душевной осью их сознания как раз и была та вовсе так неистовующе всепожирающая страсть к уничтожению всяческой той даже и совсем неприметно сколь же глубоко затаившейся контрреволюции.
И в самой прямой связи со всем, тем безумно яростным насаждением тех самых новоявленных и крайне убогих большевистских реалий, сам здравый смысл и личная инициатива довольно-то быстро затем оказались весьма строго наказуемыми тяжкими уголовными преступлениями.

И может вот, конечно, кто-то сказать, что само по себе наличие светлой идеи, всенепременно, есть самое великое благо.
Ну а то совсем неумелое ее применение – это чисто же вовсе случайная неловкость тех, кто, слишком поспешно погрузившись в дремы о некоем ослепительно светлом грядущем, явно ведь перестарался, излишне так деятельно, растолковывая суть всяких абстрактных философских постулатов всему своему от века разнесчастному народу.
А все-таки сколь старательно при всем том выводили партийные вожди свой народ из сущего беспамятства и всей той ныне полностью отныне навеки прежней его глубокой темноты.

181
Да только нечто подобное не более чем та вовсе так беспардонная чушь!
Человечность и цивилизация – вещи, совсем уж явно никак не привязанные друг к другу некой той до чего сверхпрочной и неразрывной нитью.
И человечность вполне так могла беспрепятственно существовать уж безо всякой цивилизованности, причем именно с тех еще незапамятных времен, и никак вот нет никакой существенной причины, почему бы это нынешняя цивилизация вовсе-то ни сумела бы сколь преспокойно обойтись безо всякого, в принципе, совсем так ненужного ей сострадания к ближнему своему.

А все, потому что абсолютно же всякое развитие общественной культуры явно ведь идет разве что совсем вразрез не только с действиями, но и мыслями по ее как есть безотрадно насильственному приказному прививанию.
На Соломоновых островах более никто ныне не ест людей, однако на редкость изысканные и культурные европейцы, уж действительно вроде бы добившиеся чисто с виду самых так наиблагих перемен к чему-либо лучшему, жесточайшим образом истребили большую часть населения доселе живших на тех островах канаков.
Причем белыми людьми черных было убито, куда на редкость значительно поболее, нежели чем те убили и съели своих врагов вполне вероятно, что и не за одну ту бескрайне же долгую целую тысячу лет.
Вот точно так это было и с духовными ценностями индейской и индийской культур.
Конкистадоры, ну а затем англичане сколь еще наглядно предстали в виде самых же наихудших варваров, попросту как есть начисто лишенных всяческих сомнений и совести фанатиков святой веры, призванной огнем и мечом всесильно очистить весь этот мир от буквально всяческого присутствия в нем дьявольской скверны.

182
И сколь многое в этой жизни будет весьма ведь полноценно зависеть разве что от действительно правильного истолкования обществом всех тех благих идей, коими всегда был переполнен мир добрых книг, в которых, надо бы прямо сказать, авторы совсем уж незамысловато безо всякого стеснения лгут во имя одной лишь вящей радости читателя.

Причем всякий тот или иной безоглядно большой почитатель художественной литературы никак не найдя во всей окружающей его жизни ни малейшего сходства с книжным экстрактом, только-то и окажется затем ведь способен лишь с ним и сродниться, дабы полностью отстраниться от неистово ужасающих его душу некнижных реалий всего того современного ему века.
Всего-то навсего, куда лишь тщательнее и изощреннее отныне изыскивая себе наиболее верные ответы, на все те давным-давно наболевшие внутри его души вопросы о том самом весьма же простецки прозаическом несоответствии нынешней повседневности всему тому ярко уведенному им в прекрасных литературных грезах лучшему быту светлых и добрых идей и поступков…
Нет, если и искали подобные люди себе какие-либо ответы, то опять-таки разве что именно посреди все тех же мертвых листов, фабрично выделанных из некогда безжалостно поваленных бензопилами деревьев.
А ведь любое дерево — это целая экосистема, где существует во всем том вполне естественном симбиозе огромное количество живых существ.

183
И надо бы сколь же устало так именно как раз на то разом и указать, что без всего того изумительно восторженного умиления пред всяческим изящно написанным словом красивых цветов на лесных полянах явно бы ныне оказалось невпример всему тому нынешнему состоянию несколько так точно лишь донельзя поболее.
А между тем леса под самый корень вырубаются, в том числе и затем, дабы вполне же использовать древесину ради того, дабы была бы на деле возможность действительно так еще выпустить в свет многотысячными тиражами самое невероятное множество прекрасных произведений великого литературного творчества.
Да только всякой той до чего доподлинно же природной красоты становится разве что все меньше и меньше…
Причем явно же представляется сколь отчетливо реальным, что если бы на деле культивировалась именно та вящая забота о сохранении прекрасного живого мира фауны и флоры, всех тех полевых цветов могло бы, в том числе и поныне быть ровно столько, сколько их было некогда ранее до всякого вообще существования рода людского.
Да и тех самых немыслимо замечательных видов живой природы, столь наспех ныне вытесненных урбанистическим веком, вполне могло быть весьма вот значительно на редкость же существенно больше.
Поскольку до чего еще многие и многие леса и поля при подобном раскладе на деле могли бы оказаться вовсе так совсем никак не загаженными всеми теми практически ежечасно создаваемыми нашей цивилизацией ядовитыми отходами.
Причем очень даже многое было нынче более чем явно принесено в чисто так вполне сознательную жертву той на редкость «всепоглощающе засасывающей, словно бы гигантский пылесос культуры» массового потребления.
И дело тут никак не только в тех большою властью подчас уж наследственно обладающих людях, но и во всей массе отнюдь никак не серых умом интеллектуалов, что беспрестанно как есть еще весьма ведь ответственно движут вперед колеса всего того большого общественного механизма.
Ну, а как раз потому весьма безукоризненно и полноправно и смогут они сходу так вставить свое яркое слово, которое, между прочим, и будет буквально-то всеми повсеместно, уж сколь еще разом затем вот услышано.
Но для того чтобы весьма ведь звонко озвучить свои мысли и чувства нужно бы всячески как есть до чего сурово оторвать свой и впрямь более чем умиленный взор от всяческих чисто же натужно искусственных книжных реалий, да и весьма повнимательнее оглядеться вокруг.
Причем — это более чем желательно будет сделать задолго так до того как весь этот мир разом уж и заполнится искусственными растениями вместо тех которые надо бы поливать, чтобы они не дай только Бог совсем не засохли.
Да вот она незадача для подлинной и весьма бескомпромиссной борьбы за тот вполне естественный мир нужны силы и время, а это значит, что кому-то явно придется растрачивать светлое время своей жизни на всякую сущую ерунду.
А между тем кое-кто ведь возможно всею своей нежной душой ни к чему такому и близко уж явно никак не приспособлен.
Да разве что лишь на то он был всецело так разом настроен, дабы сколь еще проникновенно внимать всем тем крайне ласковым его слуху строкам об тихо журчащих ручейках и блестящих своей лазурной гладью озерках.
И главное ни во что так другое ему вовсе и близко никак не захочется делово и совсем не сонливо уж действительно вчитываться.
И при всем том ему будет поистине трудно начать хоть как-либо еще примечать, что ту именно, что никак доселе ничью природу на редкость безмятежно оккупируют всяческие людишки, деньги задарма загребущие, и никого чужого они к ней и на пушечный выстрел далее своего забора вовсе так отныне никак не подпустят.

184
Причем буквально все те крайне нелепые и благодушно оптимистичные настроения явно так возобладали именно в том и впрямь никак совсем незапамятном 19-м столетии…
И проистекали они именно как раз оттого весьма вот глубокого же отторжения российской интеллигенцией от всех тех никак нелицеприятных сторон до чего и впрямь необъятного, словно бы бескрайнее синее море широкой общественной жизни.
А как раз-таки потому люди, и без того из рук вон плохо понимающие всю ту совсем бескрыло их окружающую действительность, уж всем тем сколь вот большим, но крайне неуклюжим умом вконец тогда  окривели.
Но может, все это одно разве что чересчур уж злое и зловещее карканье, а буквально во всем и впрямь совсем незамысловато виноваты именно те до чего только злосчастные Шариковы!?
Да нет, давайте-ка не будем совсем напрочь забывать о том, что Булгаков нисколько не подселял начальника очистки города от вредных животных в квартиру известнейшего профессора Преображенского, хотя вполне и мог бы это сделать, ничуть при этом, ни в чем, не погрешив супротив тогдашних самых обыденных житейских реалий.

И вообще главное в этой жизни сколь еще неизбежно как раз-таки первопричина, а никак не следствие.
Например, ограбление доктора наук Иванова на темной улице может быть именно тем до чего прискорбным же следствием весьма откровенного попустительства того самого вовсе так нерадивого городского управления, которое нисколько не чинит поломанные, а не обязательно, что кем-либо считай вот злонамеренно разбитые фонари на улице, на которой живет доктор наук Иванов.

185
Да только может быть кое-кому более чем явно так следовало весьма уж сходу разом выступить супротив засилья тупых бюрократов, совершенно как есть ничего не желающих делать во имя полностью общего людского благосостояния…
Да только был этот кто-то всею душой и телом только за то… сколь удивительно большое, и изумительно лучистое добро, а также и за самое весьма откровенное поругание чести и достоинства необычайно большого общественного зла, но все это так – в виде исключительно абстрактном.
И всегда ведь лютое зло у тех людей можно сказать одно лишь совсем вот до чего беззастенчиво новое и полностью сегодняшнее.
Так мало того до чего оно весьма же разительно и эпохально сколь неизменно во многом похуже того и впрямь безвозвратно уж ныне ушедшего в могилу позавчерашнего…
А между тем всякое, то весьма стародавнее чудовищное зло вместе со сменой знамен, имен и эполет меняет одно лишь свое громкое название, но никак не ту всецело исконную свою внутреннюю сущность.
И главное, та наиболее так общая суть осатанело же воинственного общественного недобра, как есть и вправду фактически вечна и абсолютно непоколебима.
А потому и будет оно с нами буквально всегда и хоть сколько-то лучше наша жизнь станет разве что в связи со всеми теми исключительно созидательными процессами, ну а всеобщее разрушение создает один лишь самый необъятнейший вселенский хаос и никак так ничего иного.
Причем сам процесс разрушения, кем-либо начатый еще в 1917-м, плавно продолжается и по сию самую пору, и в этом, кстати, и есть вся та наиболее главная беда.
Однако для кое-кого любая историческая правда прежде всего заключена в двух броских словах «народ победил».
Ну а только-то потому и на сердце у этих людей при любом вот упоминании о событиях 1917 года разом уж и становится до чего явно намного теплее, веселее и радостнее.
Причем кого именно победил тот восставший народ оно ведь для них совсем так нисколько не важно, главное — это сам факт его весьма счастливой победы.
И это при том, что угнетатели трудового народа были агнцами божьими по сравнению с теми, кто до чего еще вскоре пришел им на смену.
А то были люди, скрученные из колючей проволоки они не знали не то что жалости, но и вообще всякое милосердие считали наиболее страшным грехом человека сколь так уж слепо преданного всей их единственно верной идее.
Народ победил и растоптал вместе с господами всякую совесть и посреди новых этических принципов главным являлось разве что аляповатая аморфность пряничного и чисто вычурного блага народа.
А тот народ был заново побежден идеологическим рабством, что оказалось рабством неимоверно так наихудшим из всех только вообще уж ныне возможных на этой земле.
Причем все положительное и светлое можно будет хоть как-то найти лишь там, где нет взрывов, а царствует согласие и посильное давление на власть по временам оказывается одними мирными демонстрациями и стачками, вполне уж серьезно останавливающими производство, а потому и приводящими к весьма чувствительным убыткам.
Да и в плане всякой той пламенной философии для тех вполне настоящих, а потому и действительно стоящих того перемен к чему-либо хоть как-либо безусловно так лучшему нужно было бы развивать и развивать общественное сознание вовсе ведь при этом явно не выпячивая еще лишь поболее все те ныне существующие общественные недостатки.
Нет, уж для того явно следует именно с тем вот трезвым умом довольно-то уверенно искоренять сами их первопричины, что до чего глубоко сидят в самой почве серой обыденности.
Причем история часто ходит длинными и крайне при этом чрезвычайно запутанными кругами, а как раз потому все еще снова и снова может на деле повториться в точности той же и довольно-то прежней манере.
И дабы разорвать данный заколдованный круг было необходимо понять, что надобно по мере сил уничтожать тупость и безграмотность, а чванство и сытое барство сами исчезнут только после того как люди из народа выйдут из тьмы невежества и обретут вполне сознательный голос, вместо дикого рева разгневанной и все мигом крушащей толпы.

186
В случае же коли и вправду на деле возобладают тенденции на редкость ведь откровенно тупого разрушения величественных чертогов того чисто нынешнего новоявленного зла…
То уж это как раз тогда все явно, так и пойдет по той сколь давно проторенной тропе и тот чисто новый 2037 год никак и близко не заставит себя долго ждать.
И только и всего, что на этот раз в той так и начавшейся считай что заново дикой смуте вполне еще окажутся виновны одни лишь донельзя недобрые и относительно свежие веяния, а никак не та вековая история всегда как есть точно того давнишнего рабства.
А между тем вместо исключительно сурового объявления на редкость беспощадной войны всему тому ныне существующему обществу будет как-никак, а куда разумнее явно вот еще попытаться действительно изменить всю окружающую жизнь, беспрестанно устраивая те самые, заранее никак не санкционируемые властью демонстрации протеста.
Они ведь как-никак, а явно так смогут до чего верно же обойтись совсем безо всякого насилия, а надо бы и то весьма строго заметить, что буквально все власть предержащие отдельных людей вообще не замечают, а только те большие их скопления на улицах и площадях.
Но то само так собой дело на редкость грязное и суетное, а также и сколь неотъемлемо оно во всем уж явно противоречит тому наиболее так главному сколь еще необычайно возвышенному, буквально-то всеобщему духовному настрою…
Да и вообще, по мнению некоторых некое удивительно наилучшее бытие должно было само собой прийти откуда-то ведь совсем до чего издалека, причем, как и понятно исключительно так безо всякого умственного в том чьего-либо вполне же деятельного участия…
И главное, все это только-то потому, что еще издавна сколь многое как есть, неотложно же предполагалось делать разве что только руками простого народа, который между тем до сих самых пор весьма вот возмутительно только лишь совершенно безмолвствует.
Но которого, вполне еще надо бы всячески так постараться всеми-то силами мощным же гласом незамедлительно пробудить к весьма активной и безукоризненно продуктивной интеллектуальной деятельности.
И именно в чем-либо подобном российская интеллигенция всегда и видела свой тот еще чисто же абстрактный долг пред всем Его Величеством Н-А-Р-О-Д-О-М.

Массам, однако, ничего, кроме хлеба и зрелищ, попросту ведь явно уж и подавно вот нисколько не нужно, от всего остального у них одна же сплошная зевота.
Да и вообще их на деле можно будет ввести всяческими мудреными речами в одну ту, как она только есть истую дрему…
А между тем их и впрямь-то надо бы сколь тщательно оберегать от тех чисто ведь совсем абстрактных идей, которые они явно окажутся, никак не способны разумно и качественно хоть как-либо всею душой более-менее дельно же воспринять.
И вот еще что: их мозг надо бы при всем том никак так не засорять всяческими безумно отстраненными от всякой той самой обыденной действительности абстрактами идеологии, а только-то по мере возможности посильно развивать людей общими знаниями, яростно уничтожая одно то безумно слепое невежество, а не те пресловутые господствующие классы.
Однако для сколь многих интеллектуально развитых людей яркие блестки невообразимо напыщенных догм, куда всецело так явно поважнее всяческих доводов практически мыслящего здравого рассудка.

187
И кое-кто явно так безумно жаждет тех самых совсем же незамедлительных преобразований и попросту чисто на дух никак не приемлет всякой той хоть сколько-то стоящей того постепенности и сущей взвешенности любых действий, что уж будут реально способны, как улучшить, да так и ухудшить всю ту невзрачно окружающую его жизнь.
А между тем донельзя иссушающая душу жажда всяческой той или иной обличительной деятельности вполне будет способна уж сходу обрушить крепостную стену, за которой в тишайшей тиши издревле хоронится древнейшее зло, которое и впрямь-то душат и стесняют культурные и цивилизованные рамки незыблемо вязкого от века еще чисто самодержавного бытия.
Причем те или иные давно ныне минувшие события могли бы пойти и несколько иным путем, а в особенности, кабы и близко никто уж не вздумал весьма уж спешно отравить довольно болезненное чутье народа, тем самым никак недвусмысленным им осознанием всего его более чем неизбежно извечного своего бесправия.
Оно ведь и близко так совсем уж никуда не исчезнет от одних лишь диких и совершенно бесплодных терзаний чьей-то весьма большой и сколь многозначительно благородной души.
Да и вообще тут явно нужно было бы найти какой-либо другой вполне на деле созидательный путь, а не слать и слать гром и молнии на головы всей той власть предержащей когорты.
Раз для того чтобы сколь посильно вывести простой народ на верную дорогу нужно было до чего неизменно же сеять семена знания, а не зерна ненависти ко всему тому ныне существующему в стране распорядку.
И его вполне надо бы только лишь несколько видоизменять, а никак не разрушать и всячески беспощадно же искоренять.
И весь тот простой люд никак негоже более чем беспрестанно подначивать, да и всеми силами разом подталкивать ко всему тому уж полностью совсем так бессмысленному вооруженному восстанию.
Поскольку куда и впрямь праведнее будет взять над ним шефство и его вполне разумно воспитывать, дабы обрел он ученую мудрость, ПУСТЬ ДАЖЕ И В ТОЙ САМОЙ НАИБОЛЕЕ МАЛОЙ ЖЕ ЕЕ ТОЛИКЕ.
Однако как раз в том явно ведь и находится то самое до чего еще непременное отличие от весьма так безмерного прославления броских и весьма суровых лозунгов.
Нет, уж данные всецело так простые и чисто житейские деяния сколь отъявленно под собою только и подразумевали именно тот отчаянно грязный и тяжкий труд.
Ну а нечто подобное было бы никак так нисколько негоже всякому тому, кто хотел разве что большого и светлого счастья сразу для всех.
Причем на редкость отчаянно рыться в навозной куче всякой обывательской неразберихи никак неразрешимых проблем ему едва ли что представлялось хоть как-то на деле вполне еще возможным.
Причем сколь же стремительно облагородить жизнь народа вещь абсолютно так никак совсем нереальная.
Это разве что на словах можно объявить все чего угодно и даже совсем ведь временно почувствовать на душе самое глубокое умиротворение…            
Но никому при этом и близко совсем не светило и впрямь-таки разом узреть на лицах простых людей то самое чувственное умиление в свете до чего еще самодовольного ими бравого понимания всего того, что ради них ныне вовсе беспутно же повсеместно творится.

188
А впрочем, той еще дореволюционной и крайне агрессивно настроенной левой интеллигенции был, прежде-то всего весьма ослепительно нужен именно тот всеочищающий пожар, а не вполне благоразумное и постепенное обновление всего того, что было тогда крайне затхло, да и чисто навек покрыто плесенью навсегда ушедших в прошлое веков косности и замшелого мракобесья.
И это все притом, что народу уж явно была нужна отнюдь не некая сугубо абстрактная справедливость, а только лишь та весьма вот калорийная и вполне съедобная еда, а заодно еще и тот весьма так милый сердцу уютный кров.
Однако кое-кому было явно так нужно совсем уж другое небо над всею своей славной отчизной, а именно то полностью отныне свободное от прежних черных туч былого и до чего безнадежно зловонного рабства, ну а также и окаянного господства тех, кто самодовольно присвоил себе право быть, на целую голову выше других.
И этакие неимоверно высокие душой и мыслями аристократы духа и вправду считай что на деле хотели всего лишь того безупречно же истинно так самого наилучшего…      
Да только всякие люди крайне ведь простого и практического ума сколь еще принципиально были явно во всем далеки от крайне разгоряченного сознания тех титанов мысли в ком вовсе неудержимо кипела пена изумительно бравого энтузиазма, сущего разрушения всего того вконец будто бы всем и каждому обрыдшего, былого угнетения масс.
А между тем самая повседневная о них забота (совсем не в личностном, а именно в том необъятно широком общественном плане), была всеми своими крайне примитивными думами явно чужда тем, кто безнадежно витал в облаках, безмерно пресыщенного благами светлой духовности утонченно абстрактного бытия.

И это как раз, поэтому люди интеллектуально развитые, да только никак не в меру излишне восторженные сколь зачастую всячески ратуют за верную смерть какого-нибудь ядовитого монстра иногда при всем том, пожалуй, нисколько и несуществующего, до чего чрезвычайно ведь отвратительного общественного зла.

189
И надо бы тут сходу разом же обратить внимание, что то всем ликом своим так и сияющее благо исключительно наилучшего затем грядущего общественного переустройства, всегда между тем имеет некую к чему-либо более-менее вполне конкретному самую несомненную на редкость многозначительно вязкую привязку…
Это самое до чего безумно так и низвергающее извечную вековую нечисть Добро может быть, к примеру, большевистским или арийским, ну а подлинная человеческая доброта, несомненно, всеобща, а потому и нетленна, как впрочем, и всякая весьма уж наглядно существующая в этом мире более чем здравая истина.
Да только вот еще, в чем на деле заключена та главная первопричина всех бед и крайне суровых несчастий нынешнего человечества…
Вполне так конкретное людское благо и близко ведь вовсе окажется нельзя лютому злу до чего здраво как на грех всеми силами до чего же зверски разом-то противопоставить!
Зато ему будет вполне возможно и нужно наглядно противопоставить именно то духовно раскрепощающее примитивные натуры широкое просвещение, но вовсе не то, что с каким-либо чисто половинчатым уклоном узкоспециализированное…
И это именно оно и рассеет мрак в душах людских, а чего-либо иное его разве что значительнее усугубит сколь существеннее, затем всецело усилит.
Однако при всем том еще вот должно будет тому просвещению никак при всем том не иметь именно тот прянично восторженный вид, а уж в особенности никак не давить никому на психику какой-либо на редкость неестественно воинственной идеологией.

190
И всякое, то вполне ведь стоящее того безупречно же разумное просвещение, прежде всего, учит именно думать, да и житейски довольно-то строго вот логично рассуждать.
И никогда уж никто из несущих простым массам добрый свет нисколько не станет яростно всучивать людям лютую ненависть к тем, кто их выше по званию и в денежном смысле в этой жизни, значительно уж куда только весьма получше устроен.
Ну, а той весьма принципиально же суровой силой весьма яростно вооружась и впрямь-таки станет более чем легко ликвидировать всякую вековую безграмотность, но то будет чисто внешней стороной медали.
Поскольку именно так, совсем не моргнув даже глазом и окажется сколь еще запросто впихнуть массам до чего твердолобое и совершенно вот никак несуразное мировоззрение…
А между тем на нечто подобное можно было пойти только-то считай в упор, вовсе и не видя всей окружающей реальности в том самом виде, в котором она на деле имеет место, а не только кому-то еще издали в некоей розовой дымке и поныне весьма так сладостно грезиться.
А в особенности никак уж несправедливой окажется лютость, сколь яростно мстящая за какие-либо некогда кем-то претерпленные чудовищные унижения самого ближайшего и крайне далекого прошлого.
А в особенности коли от всего того уж явно так вполне вот достанется и всякому тому и близко совсем незапятнанному ничьей же напрасно пролитой людской кровью.
Густая тьма людского невежества каких-либо добрых людей от тех непомерно злых среди осанистых прежних господ хоть как-то отличать ведь, и близко же вовсе нисколько не станет.
Да и кто — это между тем вообще уж до чего нелепо решил, что люди подобного плана и вправду сумеют явно создать какие-либо весьма вот безупречно новые межличностные взаимоотношения?
Смерть минувшего разве, что только и означала одно лишь самое же сколь полноценное возрождение языческой первобытности, а заодно так и царствие новой урбанистически помпезной серости.
Причем наиболее главными устоями нового государственного строя стали именно те еще яркие фетиши идеологии, а все остальное было попросту сходу сброшено с главного маршрута в кювет.
И ту самую людскую толпу между тем вот вели под самым строгим конвоем по сплошному болоту к тем до чего дальним берегам светлых дней, что всегда при этом оставались разве что лишь только где-то вдали.
И при этом та весьма уж беспросветная темень лютой ярости ко всему, тому, что олицетворяет собой прошлое, и приторно ласковая ложь о призрачно розовом грядущем как раз и было самым наилучшим оружием красного сатаны.
Причем хуже всего тут именно то, что сладкая патока бравых иллюзий всячески подогревала и без того разгоряченную людскую массу, а потому она с чужого ведома и творила буквально Бог знает что.
И ведь все — это никак не возникло на некоем чисто совсем уж пустом месте.
Раз как-никак, а еще изначально людская масса только лишь и питалась мелкими огрызками оптимизма интеллектуально развитых людей.
А между тем  до чего так отчаянно взывать ко всем тем великим общественным переменам можно было и совсем уж без всего того необычайно напыщенного суровыми эмоциями лютого пафоса!
Раз и вправду можно было некогда думать и жить несколько уж вовсе ведь явно совсем так иначе.
А, впрочем, и подлинное искусство начисто лишенное всяческих прекраснодушно этических намерений, никак не станет некоей той сколь многозначительной же предтечей суровых будней лишь некогда разве что только грядущего революционного кошмара.
Но те высокохудожественные произведения великих классиков мировой литературы 19 века действительно разом затем уж и стали тем еще более чем приемлемым пьедесталом для будущих статуй дьявольски зацикленного на одной и только идее вождя мировой революции.      
И те безрадостные времена самого так еще «доблестного» проявления всей его лютой ненависти были уж действительно светлыми одними только яркими огнями сколь безжалостно сжигаемого дотла проклятущего прошлого…
Да что правда, то правда, мысль и чувства тяжким бременем выношенные внутри всякого авторского нутра это, и есть то, что, столь, несомненно, затем ведь более чем разом послужит самой явной предтечей к тем, куда поболее светлым дням, пока еще крайне далеких от нас благих времен истинно же наилучшего грядущего.
Однако при всем том сколь откровенно приблизить все, то отрадно и радостно светлое ко всем тем и поныне точно также безотрадно и серо существующим реалиям жизни, смогут одни только, те, кто никак не станут до чего праздно вымысливать мир праведных и благих идей и всех тех первостепенно насущных строгих вопросов.
И есть вполне же предостаточно как раз-таки тех славных авторов, что и близко никак не ставили под каким-либо острым углом тех еще самых до чего отчаянно суровых знаков вопроса.
И главное этаким горьким вопросам более чем полновластно было ведь свойственно как пить дать вполне полновластно еще сходу потребовать самых срочных же мер во имя того дабы все вот и вся как есть сразу и привести в ту самую полноценную норму.
А между тем есть на свете и те авторы, что вовсе не красят жизнь в темные и розовые тона, до чего ярко при этом, выпячивая отдельные людские качества сколь, грозно тыкая в них своим пальцем, а только лишь создают они выпуклые образы живых людей со всеми их плюсами и минусами.
И уж никак не вымысливают такие писатели всяческие более чем спешные средства, созданные лишь затем дабы с их помощью когда-то вполне вот еще поспособствовать светлым песнопениям истинного раскабаления всего того ныне существующего общества.
Однако есть и те другие, для которых нечто подобное и было самым ведь безупречно как есть действительно уж того стоящим самым так их хлебом насущным.
В русской литературе раздуванием подобного рода очагов пожаров всепожирающей ненависти буквально ко всему исконно низменному и вовсе неправому являлись, прежде всего, такие писатели как Герцен написавший «Кто виноват?» и Чернышевский, который находясь в тех еще «жутких царских застенках» и сотворил до чего только бедовую книгу «Что делать?».
Однако при всем том много было и тех самых различных авторов, что мирно сеяли именно ту всеобщую для всех нас – включая буквально каждого – сущую же доброту…

Ну а ДОБРО, почерпнутое из книг, в которых острым пером прочерчивается самая суровая надобность самой еще ярой борьбы с некоей той чисто абстрактной несправедливостью, как на грех обязательно затем вполне поспособствует исключительно одноплановому и более чем стереотипному созданию вопиюще воинственных и краснознаменных жизненных приоритетов…
А между тем мечты и мысли о том, что только еще пока впереди у всех нас и вправду должны быть никак неодинаковыми и разве что общее будущее, оно фактически неизменно одно так на всех.

191
Да и то самое безгранично светлое (на одной лишь бумаге) грядущее воплощение всяких красивейших мечтаний, всенепременно подымет народные толпы на борьбу с той самой лютой нечестью, которую следует полностью же целиком истребить, да еще и безо всякого вообще остатка…
Вот-вот даже и у великого Виктора Гюго в его романе «Отверженные» можно найти и подобного рода ужасные строчки.
«Так вот, монархия - это и есть внешний враг; угнетение – внешний враг; «священное право» – внешний враг. Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому, как вторжение врага нарушает границы географические. Изгнать тирана или изгнать (выставить) англичан в обоих случаях значит: освободить свою территорию. Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея. Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает. Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет. После Эсхила – Фразибул; после Дидро – Дантон. Народ стремится найти руководителя. В массе он сбрасывает с себя апатию. Толпу легко сплотить в повиновении. Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями. Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их. Отсюда необходимость набатов и битв. Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии. Долой тирана»!

192
А между тем на все это можно бы ответить именно что словами самого же Гюго из его весьма так талантливого романа «Девяносто третий год» и ведь там он фактически дает совершенно исчерпывающее представление о том, чего – это именно представляют собой две неразрывные части всего того никак неравного общественного организма.
«Признаемся, что эти два человека – маркиз и священник – были в каком-либо отношении как бы одним существом.
Бронзовая маска гражданской войны двулика – одной своей стороной она обращена к прошлому, другой – к будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны. Лантенак был первым, а Симурдэн – вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари».

193
Однако заря та с налитой кровью глазами весьма так многозначительно напоминает наиболее жесточайшего во всем этом мире рабовладельца, на этот раз заставляющего раба непросто усердно трудиться, но и из дум (дела до сих пор чисто внутреннего), он-то людям своим дозволит иметь исключительно те, каковые ему окажутся только-то явно по нраву.

Причем той наиглавнейшей же побудительной причиной для возникновения именно подробного новоявленного идеологического деспотизма, является как раз именно то, что слишком так немыслимо много в каждом из нас всех тех более чем безнадежно слепых амбиций, непререкаемых постулатов, священных догм, внушенных в узком семейном кругу яростных предрассудков…
И всякий великий талант, он и впрямь сколь вот смело дозволяет более чем весомо поделиться именно ими буквально со всеми теми, кого хоть как-либо коснется, яркий лучик солнца, чьего-либо непомерно огромного духовного величия.

194
А между тем автор всякого художественного произведения вовсе-то не мыслит одним тем ярчайшим праздничным светом и добром, нет, он пропускает сквозь себя весь окружающий мир, вполне доступный его духовному зрению и мировоззрению, ну а затем до чего широким потоком, он и выносит его куда-либо далеко-далеко наружу.
Его образы вовсе не всегда действительно смогут быть сколь очаровательно чистыми и нарядными, раз в них порою незримо присутствует слишком много пыли несбывшихся надежд, глубоких ран разочарований, странствий по миру чужих фантазий, весьма ярко в силу божественного вдохновения так и переплетающихся со своею-то собственной…

195
И уж тем более тот приторно слащавый обман сколь еще подчас во всем свойственный вычурно приукрашенной блестками елейного вымысла художественной и высокоидейной литературе вовсе-то и близко не есть светоч во тьме египетской!
Ну, а в тех считай доверху переполненных никак не сладкой, а скорее наоборот довольно-то горьковатой правды книгах, совсем уж ничего иного автору попросту и не останется, кроме того довольно-таки искусного же создания исключительно условных, и совсем вот неверно размытых границ, где кончается светлое добро, а начинается темное зло…
А как раз потому и поневоле оно в них, бесподобно перемешивается в тугой и зачастую самый неразрывный узел.
Но в любом случае использование литературы, как более чем явственного мерила всего бытия в самой практической области обыденной жизни абсолютно же никак вовсе неправомочно, ибо это ведет к одним лишь напрасным страданиям, а не к всеобщему свету и счастью.

И ведь это как раз оттуда и берет начало весьма нелепо взвешенная на весах холодного ума отвратительно черствая целесообразность, так и переполненная немыслимо доблестного отстаивания никак и близко ничем не оправдываемого насилия, которому попросту нет места вне рамок жестокой конкуренции всех тех полностью неразумных видов живых существ.
А человек между тем до чего явственно обладает полностью самостоятельным сознанием, а потому и не может он пользоваться всем тем, что когда-либо вырабатывалось и весьма тщательно выкристаллизовывалось за все те крайне долгие миллионолетия, в мире кровожадно хищной плоти и всей той до чего только стойкой травоядной непокорности…
Большой писатель Сергей Довлатов уж сколь еще вкрадчиво говорит нам об этом.
Довлатов «Филиал»
«По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как и в природе.

196
Вот в том оно все и дело, что у литературы достаточно же много действительно общего с живой природой, раз там всесильно царствует закон слепой и безжалостной целесообразности, и попросту не остается никакого места гуманности, точно так же, как и для разумного снисхождения по отношению к навсегда, отныне навеки поверженному злу.

В живой природе подчас, несомненно, действуют законы, и близко никак не имеющие ровным счетом ничего такого и впрямь уж действительно общего со всеми теми общечеловеческими наработками светлой духовности.
Причем культура, ее создавшая возникла как раз за счет полнейшего единения душ, ну а все это в более чем единый узел и было увязано, именно со всеми теми сколь различными наработками искусства и человечности, а не с одним тем истинно отдельным его проявлением, коим неизменно является всякая художественная литература.
Живая жизнь всячески так беспрестанно и бурно весьма так всеобъемлюще развивается, причем по тем чисто довольно-то общеизвестным канонам, что самой неразрывной нитью взаимосвязано с тем никак невообразимым множеством строго же эволюционных параметров.
Да только вовсе незачем их сколь узко ведь суживать, а именно до тех весьма жалких годов, не имея при этом в запасе всего того более чем невообразимо бесчисленного количества зим и лет во имя самого уж беспрестанного делания проб и ошибок.
И говоря обо всем том крайне так до чего еще весьма незатейливо, природа она ярка, светла и мудра, но безнадежно при этом беспощадна и это ее исконное право, но вовсе никак не человека со всей его ограниченностью, косностью мышления, как и явной вздорностью и доселе никак нелегкого его характера.
А потому и весь тот великий мир литературы, кем-либо почти буднично и именно что наскоро превращенный в некий остро отточенный скальпель, столь многозначительно агностического восприятия всей вселенной, как мерило окружающего мира есть не более чем злобная насмешка над вполне разумным восприятием еще от века нас до чего невзрачно окружающих реалий.
И безо всякой в том тени сомнения вся та ныне существующая действительность подчас и впрямь может быть сколь еще немыслимо же злосчастно суровой.
Однако то и близко не повод, для того чтобы буквально всегда сходу так весьма резво начать разом отыскивать неких тех вполне конкретных виновных, как и беспричинно задаваться вопросом, а чего это именно прямо сейчас не сходя с этого места и надо ведь более чем незамедлительно, сходу же предпринимать.

197
А впрочем, да литература действительно способна разом так оказаться самым наглядным же прикладным орудием для весьма вдумчивого анализа всей той чисто вот вездесуще насущной реальности.
Но только лишь в самых общих ее чертах, а не в некоем единственно верном и вполне конкретном ее ключе, раз никак не сможет, она вполне вот являться чем-либо действительно большим, нежели чем одним, тем чисто прикладным инструментом, однако, уж точно не эталоном на все времена сколь безукоризненно доказанных житейских истин.

Возведение духовных богатств в эти и близко для них нисколько неприличествующие рамки, явно приводит разве что к одному довольно-то на редкость значительному же сгущению туч фанатизма, а совсем вот не к нисшествию в этот плотский мир света высших форм любви и счастья.
И, дело то ясное, как раз подобным образом и обстоят, все эти наши довольно ведь общие текущие дела и вовсе не может то всецело оказаться, хоть сколько-то, значит на деле иначе!
Поскольку всякий праздно мыслящий интеллигентный человек будет способен весьма вот деятельно поучаствовать в сотворении великого зла, руководствуясь при этом одними восторженно яростными принципами добра, сознательно или бессознательно, встав на сторону сатаны под флагом счастья сразу для всех, а оно таковым оказаться, попросту и близко вовсе не может.

198
Как правило, всякий, кто громче всех других о нем радостно кричит, более всего на свете только лишь и желает заняться бы одной ведь и впрямь низкопробного рода политикой, а вовсе не решением чьих-либо всегда уж до чего вполне насущных житейских проблем.
Однако для того чтобы со всей большой серьезностью достаточно так глубокомысленно вникнуть в саму суть дела, ему всенепременно разом понадобится сходу уж явно проникнуться духом единой на всех славной идеи.
Ну а вслед затем он явно уж сможет более чем смело заговорить, как раз от имени ее всею той немыслимо абстрактной бледностью до чего победоносно сияющего лика.
А, кроме того, всякое светлое добро, безусловно, может быть понято и как есть весьма вот на редкость поверхностно, да и довольно-то разве что схоластично.
Причем вследствие чего оно и будет сколь бестрепетно притянуто за уши к чьим-либо полностью единоличным и вовсе так явно никак же нескромным потребностям.

А именно потому из всего вышеизложенного сам собою и напрашивается весьма бесхитростный вывод, исключительно же красноречиво свидетельствующий как раз о том, что книги и настоящие ни к чему не притиснутые духовные ценности на наш сегодняшний день прекрасно могут и обойтись друг без друга в некоей той отдельно взятой человеческой душе.
Более того, иногда литература, несомненно, еще и способна всячески так расширить сознание подлого негодяя, придав всем его мерзостям, куда разве что поболее изощренный, да и донельзя продуманный вид.

199
Из тех буквально-то каждых во всем этом мире 100 тысяч образованных людей обязательно можно бы черным по белому кровавыми строчками выделить не менее пяти сотен тех хитрых выродков, что некогда вполне осознано, послужили причиной смерти одного, а, пожалуй, и куда поболее – нескольких случайных жертв.
И они стали мертвецами именно в результате самого же криминального рода чьих-то до чего весьма изощренно сатанинских планов.
Это, в принципе, может быть, в том числе и чистой случайностью, захотел разобраться с кем-то одним, однако на деле совсем не обошлось без тех и впрямь весьма вот злосчастных жертв, лишь случайно попавших под горячую руку.
Да только все же, однако, из-за подобного рода сущих пустяков мало ведь, кто затем горючие слезы весьма вот отчаянно до чего еще жарко так затем проливает.
Причем речь тут идет именно о тех безумно страшных вещах, по поводу которых практически никто и нигде никогда не сможет возбудить хоть какого-либо действительно того хоть сколько-то стоящего судебного разбирательства.
А потому и какое-либо возмездие за них вовсе не сможет прийти ни в едином глазу кроме уж может быть разве что на том самом никак небезызвестном «Негритянском острове» (по книге Агаты Кристи).

200
Да и коли безо всякой большой лупы несколько уж пристальнее взглянуть на людей, которые вполне осознанно (но далеко не всегда злонамеренно) или тем паче совсем не со зла (случайно), причинили кому-либо самые ужасные душевные страдания, то список тогда выйдет, куда явно ведь значительно шире и весомо необъятнее!
Однако вот зачастую тот всеми почитаемый человек, сколь самоуверенно совершивший безмерную подлость, так и останется для тех, с кем он был вполне лично знаком, чисто по-прежнему кристально порядочным и ничем таким и близко незапамятным, а потому и безупречно так уважаемым членом общества.
А все, потому что лавры большого почета наиболее наилучшая защита от любых сколь С-О-В-Е-Р-Ш-Е-Н-Н-О необоснованных обвинений.

И уж дело ведь тут само собой разом ясное, как-никак, а все эти вещи почти всецело (за довольно-то редким исключением) неизменно свойственны одним только людям действительно развитым, культурным и образованным, имеющим более чем здравое представление, как о самой элементарной этике, да, так и высоконравственной книжной морали.

201
Книги – то и близко никак не открытое окно в некий мир высокой и светлой духовности, а куда, скорее, на наш сегодняшний день одни лишь самые вовсе бесчисленные осколки разбитого зеркала высших, однако, при всем том в нашем-то обыденном быту почти так никак недосягаемых истин.
Причем даже и то, что мы и вправду сколь БЕЗУПРЕЧНО можем, хоть сколько-то достойно постичь, и осознать, далеко не всегда впитывается, при этом уж явно ведь становясь в нас именно что до конца, той еще истинно второй натурой.
Поскольку абсолютно ничто не будет способно полностью заменить, сам как он есть ход воспитания во вполне правильном ключе буквально так всяческой человеческой личности, а еще и явно учитывая, что начать этот процесс следовало почти с самого ее чисто вот изначального же зарождения.

202
Книга – это, прежде всего тот донельзя мудреный учебник с весьма яркими иллюстрациями, но при этом он, куда намного во всем посложнее всякой тригонометрии.
Ну а как раз потому и постигнуть при том самом весьма ведь благороднейшем посредстве литературы какую-либо вполне того стоящую мораль, без доподлинно живых учителей, на деле окажется – практически уж вряд ли, что хоть как-либо возможным.

Школа и вольно или даже невольно окружающие нас люди, и впрямь-таки всенепременно оказывают, куда многозначительно большее влияние, чем любые, литературные творения, которые можно подчас обнаружить на покрытых пылью праздных слов полках общественных или даже чьих-либо сугубо частных библиотек.

203
Причем и довольно-то многое в том самом сказочно большом мире литературы – это одна тщетная суета, да маята, и разве что отдельные представители писательской братии почти всякое свое новое слово, явственно высекали из цельного мрамора, однако между тем, тоже добытого на каменоломне сколь величавого, но никак нисколько не святочного художественного вымысла.
Да и то, даже и у тех довольно немногих несоизмеримо ни с чем великих авторов безо всякой в том тени сомнения вполне на деле хватало полностью как есть часто своих-то собственных немыслимо же грандиозных и воинственно амбициозных заблуждений.
Причем именно за все те никак не в меру восторженные благоглупости 19 столетия столь еще многие люди затем и заплатили ту непомерно же чудовищную цену жития-бытия в царстве вечного и совершенно так несбыточного грядущего всеобщего счастья.
И долго еще нынешним россиянам явно ведь и придется платить по всем тем старым, давно уж явно просроченным счетам.
И вовсе не одним разве что тем ныне живущим еще разом доведется всю свою жизнь более чем явно расплачиваться за грехи отцов и дедов, но точно также и вполне — это предстоит уж делать и всем тем нисколько пока и не народившимся их грядущим потомкам.
И сколь хорошо еще, что вовсе никак не расплатились мы буквально все разом за то самое никак несветлое прошлое всей на свете где-либо и когда-либо уж только ныне существующей жизнью…
Ну то, скорее всего одно лишь дело счастливого случая, а в некоторой мере и того не вполне до конца чересчур вот сурово мыслящего политического руководства всех тех стран ныне обладающих смертоносным ядом ядерного вооружения.
Однако при всем том довелось еще многим из нас, непонятно зачем именно уж фактически выстоять всю свою жизнь в длинной очереди за тем, так никогда и не наступившим счастьем, которое кое-кому, собственно, лишь явно вот только пригрезилось в некоем кошмарном идеалистическом сне.
И эти доморощенные иллюзии, словно удушающим одеялом разом ведь сходу накрыли собой думы сразу нескольких поколений, а потому и были те чрезвычайно наивные люди всецело поглощены густой и непроницаемой тьмой ласково лживых надежд.

204
Ну а объявился бы на свет Божий этакий великий человечище, которого нам тут явно ведь только уж и не доставало в эти самые нынешние и сегодняшние исключительно томительные часы более чем чрезмерно резвого и излишне поспешного перехода от того крайне неспешного гужевого бытия к сверхбыстрым космическим скоростям…
И если этого не случилось некогда ранее, а ныне мир стал более прагматичным, ну а потому его более никак вовсе так не удастся увлечь всякими чисто идеалистическими бреднями…         
Однако вот, между тем, остается и близко так неизвестным, действительно ли, в конечном итоге, жизнь всего человечества, и вправду некогда изменится к чему-либо весьма многозначительно лучшему или наоборот, а не станут ли со временем нынешние беды как есть еще той суровой предтечей всеобщего и впрямь уж совсем неизбежного грядущего конца.
Мертвое или попросту вконец выродившееся нынешнее человечество сможет до чего еще многое вполне верно предотвратить, а прежде всего то самое некогда лишь затем только последующее возникновение той ведь самой истинно новой, скажем, к примеру, дельфиньей цивилизации.
Причем все это могло иметь место именно в свете той еще безупречно всеобъемлющей веры в где-либо напечатанное слово, вот будто бы при наличии соответствующего таланта, оно и впрямь само собой сходу превращается в то самое Божие откровение, даденное людям на горе Синайской.

Да только ведь безо всякой в том тени сомнения полностью тут ясно именно что то одно.
А именно, что руководствуясь принципами нисколько неразумных политических игр, нынешнее человечество будет явно так способно разом загнать само себя в угол.
Ну а из того злосчастного угла оно уже выползет только лишь на карачках прямо-таки назад в дикую природу или не выползет, оно попросту ведь тогда никуда.
И надо бы тут прямо и в лоб сколь откровенно заметить, что уж та нынешняя техногенная цивилизация и близко не стала бы баловаться столь откровенно клыкастыми амбициями, коли во всем том, явно бы не было весьма уж существенной доли на редкость разгоряченной и нетерпеливой философской мысли…
Ну а вместо вполне благородного обдумывания каких-либо более-менее верных возможностей самого еще степенного и постепенного изменения всех окружающих реалий, нынешнее любомудрие всецело занялось весьма углубленным и исключительно так безразличным ко всем судьбам мира самым-то яростным самокопанием.

205
Но это все возвышенная философия, да и душка Лев Толстой, к примеру, «гигантом светлой всеразрушающей мысли», и близко никак совсем не являлся.
Однако при этом довольно многие его личные и крайне наивные взгляды на жизнь были более чем откровенно вредны для всякого безупречно же нормального и пошагового развития всего российского общества, а значит и всего этого мира, поскольку Россия страна общемирового, а не местного и регионального значения.
А также еще и тем нисколько неоспоримым фактом, само собою вполне уж является именно то, что какой-либо иной российский литературный гений, вполне верно сумел бы обречь все нынешнее человечество на самый величайший грех и впрямь до чего только непоколебимого самоуничтожения.
И коли подобного рода палач всех народов Земли попросту ведь явно никак не родился или он некогда умер еще во младенчестве, то вовсе навряд ли такая уж и большая заслуга тех людей, кто непременно внимал бы его страстным речам с самым проникновенным чувственным вниманием.
И сколь еще, то весьма очевидно, что как-никак, а читатели 19 века действительно обладали до чего обостренным же чувством глубочайшего сопричастия ко всем тем мыслям великих авторов, как и всею душой, стремились к повторению поступков на весь тот необъятно широкий мир прославленных ими «героев».
И если герои хотят не только расшатать веками существующие устои, но и сокрушить весь этот мир, обратив его в прах, то почему бы это благодарным читателям не последовать их до чего как есть весьма бесславному же примеру.
Однако при этом не один из классиков 19 столетия этаким исполином чудовищно разрушительной мысли нисколько и близко-то вовсе вот не являлся…
Правда у Льва Толстого в «Анне Карениной» надо сказать явно уж промелькнула мысль, более чем возможно осиротившая в течение всех тех лишь затем только последовавших поколений энное количество как есть еще однозначно с виду совершенно благополучных семейств.
Вот они эти его слова.
«Но это не только была неправда, это была жестокая насмешка какой-то злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.
Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого. Надо было прекратить эту зависимость от зла.
И было одно средство – смерть.
И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
Но Левин не застрелился и не повесился, и продолжал жить».

И все-таки нечто подобное и близко никак нисколько вот не похоже на истинно вселенскую катастрофу.

206
Но при всем том Лев Толстой, довольно-то многое сколь деятельно сделал именно ради грядущего процветания империи зла по вполне справедливому (в смысле оценки политической системы) определению Рональда Рейгана.
Причем она таковой была вовсе не по отношению к неким рядовым американцам, которым судя по рассказам их же собственных великих писателей О’Генри и Джека Лондона в начале 20 века тоже не очень-то сладко жилось на белом свете.
Однако со всей вот очевидностью безмерно перепугавшись возможности повторения российского сценария – американские привилегированные классы со вполне здравой расторопностью, всячески расстарались, дабы создать для своего народа совершенно иные, куда только поболее уютные условия, дабы обитали они в просторных домах, а не в пресловутых хижинах дяди Тома.
А буквально в то же самое время общее состояние дел в СССР было считай так невообразимо мрачным, поскольку во всем его лике сколь безотрадно уж явно воплотилось все то пламенем революции, словно бы пыльный ковер с самого низа кверху приподнятое более чем самозабвенно же помпезное имперское бездушие.
Все те до чего официозно и триумфально заявленные права советских граждан были при всем том одной лишь той, считай вот сплошной дутой фикцией.
Та во все и вся словно кислота въедливая власть никем и близко не прошеных советов, именно теми чисто популистскими методами сколь грубо напрочь устранила буквально всякую же в стране безработицу.
Да только при всем том весь как он есть новоявленный «пролетарский строй» так и объявил самое же неотъемлемое право на отдых на довольно многих рабочих местах.
Причем тут явно и близко так не обошлось без предтечи, раз сколь откровенно басовитые российские классики 19 века  столь ведь дружно объявили лютую войну бестолковой лени и барству...
И это, прежде всего, Лев Николаевич Толстой, со всей своей личной до чего еще совсем невообразимо прискорбной стороны весьма немало поспособствовал всяческому и близко никак не поэтапному становлению в России именно подобного сколь еще многозначительно же как есть злосчастного советского режима.

207
Несколько ниже можно будет вполне наглядно лицезреть самый конкретный пример мышления всемирового гения и классика Льва Толстого, который в его «Анне Карениной» до чего яростно так распинает по всем статьям, саму как она есть жизненную необходимость всеобщего сподвижничества в деле крайне же настойчивого, а вовсе-то не спонтанного просвещения всего народа.
Причем явно ведь доводиться ему, при всем том использовать самые различные слова, однако лишь только-то ради того, дабы весьма так увереннее и шире затем еще раскинуть в душе представителей родовой аристократии все те на редкость широкие сети всяческих умственных и нравственных предрассудков.
А еще и главное таковых в которых наиболее существенной сутью будет являться именно то, что как оказывается, и близко нет ничего поважнее, того сколь забористо самоотстраненного великого счастья знатных и образованных, зажиточных людей.
Ну, а идти к нему, следует разве что лично своей донельзя же своекорыстной дорогой.
А между тем все — это явное сумасбродство совсем и близко никак неподобающее для каких-либо всесторонне развитых личностей действительно желающих обустроить у себя на родине полноценно светлую и спокойную жизнь.
Раз таковою она может стать лишь от вполне разумного и последовательного вмешательства во все те до чего только и вправду весьма же беспокойные дела общественные!

208
Однако автор и близко так совсем не рассчитывает — это хоть сколько-то доказать одному из тех безупречно всезнающих людей, для которых чисто подобное представление о судьбе цивилизации, как и о наиболее справедливейших принципах всеобщего общественного существования как раз-то ближе всего, вот вполне неизменно к лицу.
Поскольку — это и есть, собственно то, что, они весьма  многозначительно всячески чтут, раз уж чего-либо подобное как ничто иное сколь явно ведь, считай, до конца соответствует их сугубо личностным вкусам, а также и всем их исключительно заглавным жизненным приоритетам.
И вот они слова Льва Толстого. «Анна Каренина».
«Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги – не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, – я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
– Позволь, – перебил с улыбкой Сергей Иванович, – личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
– Нет! – все более горячась, перебил Константин. – Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки - дурачка: "Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" – "Ась?"
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
Но Сергей Иванович пожал плечами.
– Ну, так что ты хочешь сказать?
– Я только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить, – я не понимаю и не могу».

209
Да, уж, действительно, хоть сколько-то посильно поучаствовать во всей общественной жизни дело и впрямь порою до чего еще отвратительно во многом тошнотворное, а кроме того и никак совсем оно вовсе так нечистоплотное.
И только лишь разве что поэтому им и по сею-то пору и заняты именно те, кто никогда и близко совсем не забывают про свой собственный широко оттопыренный карман.
А, следовательно, всему тому прежнему самодовольному мздоимству так уж и будет по самой своей природе как раз и положено в точно том виде более чем неизменно весьма вот скверно продолжаться и впредь.
По крайней мере до того самого поворотного момента, когда быть может явно так еще научится российская интеллигенция видеть весь этот мир в несколько ином, куда поменее прекраснодушном свете.

Причем, то до чего безмерно великое благодушие к самой уж себе со всею великою страстью любимой у нее и впрямь весьма ведь неотъемлемо сочетается с тем лишь чисто наспех прикрытым фиговым листочком мнимого радушия, сущим-то откровенным презрением ко всем тем прочим простым обывателям.
И у того же Льва Толстого было далеко вот отнюдь не самое худшее отношение ко всему тому простонародью его века и страны.
А, все-таки, то сколь так высокородное его презрение к простому мужику при той не очень уж тщательно им скрываемой зависти к нему самому, как и ко всему его сословию, буквально неистово пышет из всего творчества, безо всякого сомнения, великого графа Льва Николаевича.

210
И если вполне всерьез и вправду заговорить об довольно сильном влиянии со стороны художественной литературы, то ведь легче всего оно приживается, и впрямь-то давя на мозг, как раз тогда, когда оно до чего сколь совсем неизбежно ведет именно во тьму предрассудков, а вовсе не к свету высших и величественных истин.
Вот он еще довольно яркий пример из творчества Льва Толстого, где тот весьма усердно расшатывает старые догматические постулаты, да только новое при этом он никак не насаждает, а лишь наспех низводит, на нет все столпы чисто прежних господских забот и утех, что были от века, по его мнению, вовсе неправедны.
Лев Толстой «Война и Мир»
«Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему – закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью". Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. – "Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, – но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть, так надо! Но мне-то, мне куда деваться?" думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, – способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался – зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности».

211
Однако чего это тут только попишешь, раз буквально весь этот мир снизу доверху переполнен всякого разного рода злобной скверной и абсолютно любое его серьезное улучшение никому из нас чистых рук, совсем не сулит, и можно лишь порою суметь отличить, где грязь, а где та напрасно пролитая кровь.
Да только кое-кому нечто подобное и близко ведь попросту никак непонятно!
Причем тот наиболее короткий путь до чего еще бездушно кровав и жесток, зато уж, ясное дело, и близко не будет он грязен, а потому и идти по нему вполне уж окажется сколь широко, светло и раздольно.
А все, потому что всю ту черную работу на себя возьмет кто-либо без всякой тени сомнения, БЕЗУСЛОВНО, другой.
И это как раз потому и было самое время более чем тщательнее же подготовить ко всей той грядущей эпохе всеобщего радостного света довольно-то хорошо вспаханную идеалистическую почву.
Ну а чисто так ради того, чтобы вполне посильно ее приблизить и стоило бы со всею светлою душой исключительно же ответственнее заняться именно, что тем донельзя обескровливающим благородные лица суровым обличением, всей той чисто врожденной никчемности стародавнего российского царизма.

212
Причем, конечно, никак не ради всеобщего порабощения диким и отъявленным злом, сколь еще явственно тогда раздавались неистово громкие воззвания, что весьма так чувственно призывали всех и вся чисто сходу ринуться к тем до чего необъятным (уж никак пока вовсе-то и не освоенным) просторам добра.
А между тем те невозмутимо мнимые блага вполне находящиеся крайне далеко за горизонтом это, прежде всего, один только тот рай на небесах до которого своими ногами точно ведь никому уж совсем попросту как есть никак не дойти.
Правда люди, некогда так и сулившие всем и каждому некие новые времена вполне искренне, подчас верили в свои россказни, а потому и суровую казнь прошлого они считали безупречно приемлемой, хотя и крайне суровой мерой.
Для них она была и впрямь до чего всецело оправдана безумным светом искрометно же наилучшего бытия тех только лишь грядущих поколений.
Однако при всем том надо бы сколь еще всерьез ведь разом заметить, что уж те самые исключительно тяжкие заблуждения истинных праведников, в конце концов, непременно обходились человечеству, куда разве что на редкость значительно дороже, нежели чем все те злодейства всяческих упырей и вурдалаков рода людского.
Причем даже коли и выходит чего-либо сносное, а не гнусное из всяческих считай так еще изначально в одном том чьем-то воображении более чем уж до чего сладостных начинаний…
Однако при всем том всякие те или иные светлые намерения исключительно редко сбываются в той еще их самой первичной форме, раз вот абсолютно любые теоретические выкладки, всенепременно, потребуют весьма длительной обкатки на самом что ни на есть практическом уровне.
Причем буквально всякое правое дело, сколь изумительно же собой олицетворяющее путь тех до чего вот многозначительно добрых исторических свершений, никак не состоит из кровавых дел, что были вовсе-то совсем нелепо призваны, всецело отлучить от власти ту отчаянно гнетущую и порабощающую силу в каком-либо вполне конкретном и более чем неблагополучном царстве-государстве…
Нет, надо бы сперва как есть еще тщательно устранить саму первопричину безгласности и безропотности довольно-таки многих простых граждан.
Ну а как раз ради того и надобно дать народу хоть какие-то знания обо всех его гражданских правах, однако при этом и близко не забывая никак уж не вскользь сколь полновесно упомянуть и обо всех чьих-то прямых и наиболее главных обязанностях.

213
Но добиться тех еще вполне серьезных успехов на данном поприще совсем вовсе никак не удастся, пойдя тем еще в корне неверным путем до чего поспешного обрушения всей той, как она ныне есть общественной пирамиды.
Поскольку она всецело вот состоит из одних и тех полностью до чего неизменно же идентичных и взаимозаменяемых частей…
Просто кое-кого она всею великой мощью своей более чем бессердечно так вполне придавила, ну а кто-то другой по всему своему праву рождения до чего безвылазно только ведь и находится на самом том сколь уж остром кончике ее всевластной и неземной вершины.
Причем какой-либо довольно существенной разницы между теми или иными людьми попросту нет, как нет, да и быть ее ни в едином глазу и близко так вовсе совсем уж не может.
Находящиеся наверху только лишь и всего, что получают в свои руки рычаги управления, и они ими всячески пользуются, причем уж делают они это совсем не ради счастья безликих масс, а только лишь во имя удовлетворения своих личных огромных амбиций.
И если прежних злосчастных сибаритов начисто смести с дороги, то что тут не говори, а властолюбивые молодчики у которых те же амбиции отчетливо сочетаются со слепым невежеством не оставят во всей стране камня на камне от того, что хоть как-то было связано с какой-либо человечностью и вполне непритворным истинным гуманизмом.
Да и вследствие самого же бессмысленного разрушения столь долгими веками вовсе так безбедно просуществовавшей общественной пирамиды весьма многое придет в то чисто ведь бесконтрольное и дикое движение…
И почти немедля на месте прошлого довольно-то величественного общественного здания до чего основательно так без тени сомнения, разом уж затем и возникнет некая та во многом явно принципиально иная форма насильственно взаимосвязанной коллективной жизни.
Причем будет она явно иметь в точности тот прежний облик, а исчезнут тогда одни лишь те наиболее хрупкие элементы ее конструкции все остальное останется полностью в силе.
Более того, все те наиболее отвратительные элементы ее конструкции лишь разве что, явственнее тогда сколь еще наглядно же всячески укрупнятся.

214
Так, что какой-либо, безусловно, реальной пользы, как и истинно великого блага народа, ото всех тех искрометно многообещающих революций нисколько-то нигде и никогда так явно, что попросту и не бывает…
Да они порою весьма ведь вдохновенно всячески преуспевают, и прежде всего, в смысле более чем невообразимо верного, да и столь начисто безвозвратного сокрушения всеми теми долгими веками уж доселе сколь безбедно из века в век существовавшего лютого зла.
Однако проку от всего того нет, как нет, да и быть его никак и близко ведь вовсе не может.
Революционные веяния с собою на редкость безудержно и бурно приносят целый ворох восторженных слов, да только сеют, они один лишь и только безмерно великий вред, как и собственно, носят все их черты самые явные свойства до чего немыслимо чудовищных стихийных бедствий.
Правда, нет худа без добра, а без темных тупиков попросту никак во всем том дальнейшем уж явно не может быть всего того и впрямь до чего только ослепительно яркого конечного света.
И все же восторженно славословя и боготворя все те безнадежно темные, а не просто так исключительно неудачные социальные эксперименты дикого идеалистического прошлого, некоторые люди, вовсе напрочь при этом забывают всю их самую непомерно тяжкую цену.
А между тем, словно бы творя таинственные заклинания,  заискивающе ласково говоря об их чисто уж случайно никак нескладно сложившейся будущности, можно не дай Бог, и претворить в жизнь те самые лишь только ведь последующие вооруженные восстания, дабы дело-то ясное сходу отыграться за беды тех вовсе-то недавних совсем нелегко минувших времен…
И вот, по мнению некоторых в тех еще изначально же достаточно так криво и косо заявленных целях и идеалах, и была некогда и вправду заложена та самая искра разума, которой и предстояло, затем раздуть великий и общемировой всеочищающий пожар…
Да только сама первопричина всего того ныне имеющегося запустения и обездоленности она точно не в каких-либо где-либо уж и доселе правящих бал привилегированных классах.
Нет, все тут дело было в одной лишь той считай так исключительно общей ведь сущей необустроенности всего общества, что попросту было никак неспособно достичь всяческого достатка и благоденствия для буквально-то всех его членов.
Причем коли на той истинно разумной основе и начать сколь вполне вдумчиво исправлять те самые почти врожденные недостатки всего того ныне существующего общества, то уж как есть, заниматься этим следовало бы единственно что всем миром и только вот явно, что как есть разве что совсем сообща.
Ну а, до чего слащаво натравливая людскую толпу на ее и близко никак не безгрешных правителей, можно лишь медленно, но верно и впрямь некогда же создать привольно благодатную среду для самого массового размножения всех тех своею мозолистой стопою так и прущих во власть значительно поболее отвратительных паразитов.
Вот только-то и всего, что вполне естественно, ныне без году неделя, более чем смело же вышедших из самого что ни на есть простонародья.

215
И на редкость во всем безусловно как есть разом же ясно, что ведь какой-либо той поистине настоящей пользы от всей той до чего разнузданной и кровавой свары внутри того полностью единоутробного общественного организма и близко не будет ровным счетом именно что совсем ни на грош.
От любой революции вполне можно ожидать одной той еще нравственной и культурной деградации всего общества как единого целого.
Лучшее будущее никогда не создать на истлевших костях несветлого прошлого оно так и останется тем же несветлым и лишь твердокаменнее станут лица чиновников, а все, потому что власть обнищавшая умом главной страстью сделает одно только свое самовозвышение над народом, но никак не заботу о нем.
Людей лелеющих надежды мигом создать лучшую жизнь одолевают одни те еще страсти Господни праздных рассуждений о чем-либо ими никак при этом вовсе так совсем не облекаемом в будничное платье серой действительности.
Они попросту уж разве что до чего громко искрят суровой мыслью и все…
Зато вот все те немыслимо злые чаяния по поводу того лишь некогда разве что затем грядущего разрушения чего-либо, вконец опостылевшего и обветшалого, и приводят в неописуемо дикий восторг, всех тех, кто неистово жаждет, под самым суровым видом полнейшего изничтожения всего того темного прошлого именно его сколь значительнее во всем укрепить.
Да только с самым так до чего еще непременным во всем этом деле беспардонно же наглым и нисколько так вовсе явно непрошенным пронырливо веским своим участием.
И наиболее главным козырем в их руках подчас же становится как раз-таки именно то, что всякого рода идеалистически настроенная литература сколь неласково и флегматично на редкость яростно строила гневные глазки всему тому ныне существующему настоящему, что так и пропахло самыми негативными и более чем ретроградными тенденциями.

216
И ведь именно так оно и было со всем тем довольно поздним творчеством великого Чехова: его достойные, светлые мысли весьма так незыблемо же и прочно в русскую почву никак и близко совсем не осели…
Зато все те исключительно неразумные, плоские суждения и послужили барабаном, неистово бьющим в набат: вставайте, мол, люди супротив неимоверно злосчастного угнетения.
И это притом, что надо было сколь еще громко требовать от той некогда вполне правоверно существовавшей власти именно что самого незамедлительного и длительного заточения в острог всех тех, кто неизменно греб своими лапищами народное добро, и близко при этом, не поучаствовав в его еще изначальном и полностью продуктивном возникновении.

А между тем всякий тот беспутный и плохой помещик свое добро порядком так быстро вполне ведь подрастеряет, ну а взяточник и вор на государственной службе как раз наоборот – им до чего еще наскоро так весело вдоволь же разживется.
Причем речь тут будет идти совсем не о том, что действительно имело хоть какое-либо самое полновесно здравое отношение ко всем, тем самым вящим его интеллектуальным усилиям, направленным именно, что как есть в одну ту крайне так полезную всему обществу сторону.
Он ведь, те денежки неправедным путем им нажитые – своим потом и кровью никак не полил, а то и другое всенепременно бывает и в чисто как есть одном лишь и только самом прямом интеллектуальном смысле.

217
Умный человек без тени сомнения может, и нечто подобное во всеобщее благо достаточно же быстро и вправду так действительно создать; всею силой своего непомерно могучего интеллекта, что целый край будет затем долгими веками, год за годом богатеть и всячески процветать.
Ну а тогда его большой дом и самые уж всевозможные в нем нежные удобства это вполне надо сказать самая справедливая плата за весь его ратный интеллектуальный труд.
И это именно подобного рода богатство и будет в корне во всем явно разниться от того кем-либо всецело же второпях враз нахапанного добра из нисколько и близко совсем не безразмерного общего кармана.
Причем подчас все те происки личной и крайне ведь корыстной выгоды еще и несли самый явный и прямой ущерб всякому тому чисто как есть дальнейшему общественному процветанию.

Но очень уж не в меру радостно размечтавшиеся Антон Чехов со Львом Толстым о том, наверное, ни сном, ни духом и близко не ведали, или попросту говоря, никак не желали они обо всем этом хоть чего-либо, собственно, думать и весьма веско так размышлять.
А как раз потому вместо светлого, вечного, доброго, они сколь рьяно посеяли семена логически плохо обоснованного, как и абсолютного же явного до чего еще откровенного неприятия той будто бы крайне до чего ведь тоскливой обездоленности, некогда имевшей же место посреди повседневно окружающей их поколение более чем бескрыло «невзрачной» действительности…

218
И, конечно, они тем только и всего, что явно ведь выражали все те свойства и близко так нисколько неровного дыхания всего своего времени, держа при этом руку на самом его пульсе…
И кстати, все эти их никак неуемные, патетические рассуждения о великой скуке и всеобъемлющей жажде именно что буквально любого труда, без тени сомнения разве что и являлись теми еще на редкость элементарными, и впрямь-то попросту вязнущими в тине прекраснодушного ума сентиментальными отголосками всеобщих интеллигентских дискуссий того нынче крайне далекого времени.

И то сколь еще великое горе от ума исходило как раз-таки от душ людей многодумно и мечтательно отстранившихся от всякого действительно позитивного творческого труда, коли тот более чем явно находился, где-либо полностью вне жестких же рамок их сугубо профессиональной деятельности.
Да только с ветряными мельницами на одних лишь громких словах воевать было их самым обыденным, можно даже сказать, наиболее прозаическим занятием во все, то свободное от всех тех трудов тяжких – полностью вот чисто личное время.

219
А им-то и впрямь довольно-таки скучновато ведь стало некогда жить на самом краю Европы, в той еще до чего невообразимо безмерной дали от просвещенности и великих идей сущего перевоплощения мира в некое многозначительно совсем вот иное полноценно как есть чисто завтрашнее его всемогущее качество.

Раз уж им донельзя так безумно, на редкость радостно явно так захотелось – именно в России и воплотить в жизнь все, то, что сколь лучезарно всячески так и сверкало всем своим мишурным блеском пред их ученым взором из тех самых весьма основательно заплесневелых кожухов тяжеленых фолиантов европейских философов-схоластов.
И надо же вместо того, чтобы весьма взвешенно и степенно до чего так благоразумно вот приучить всякий простой народ думать и читать им, понимаешь ли, совсем бестрепетно тогда вполне еще разом потребовалось совсем недвусмысленно, более чем спешно вдохновить простых людей всяческими теми до чего же изначально полубредовыми идеями.
Причем все это некогда более чем явственно делалось разве что, дабы на редкость стоически весь тот народ, еще уж затем весьма беспардонно возглавить, как есть для того взвешенно вооружившись знаниями, которые можно было во всей полноте объять лишь до самого дна души просветившись заоблачными высотами передовой европейской мысли.
А между тем подобного рода вещи происходили, никак не иначе, а разве что только из-за того, что всякому безмерно ведь сколь прекраснодушному сознанию восторженной интеллигенции, оказалось вовсе-то и близко совсем никак недоступно всяческое довольно-таки никак и близко же недвусмысленное понимание тех самых наиболее элементарных житейских истин.

220
Правда, та жившая еще в том незапамятном 19 столетии российская духовная знать на более чем добрую половину точно также впрочем, как и сегодня весьма явственно состояла из точно тех восторженно благодушных идеалистов.
Однако то и близко вовсе так не означало, что они были чисто уж до конца ослеплены книжными блажными истинами.
Поскольку очень даже многие из тех людей буквально все в этой жизни вполне еще преотлично так понимали, а еще и до тех самых наимельчайших вовсе же совсем неброских его деталей.
И попросту те светлой души интеллектуалы, никак уж ведь вовсе не был и готовы хоть в чем-либо явно поступиться, из тех чисто железных и острейше прямолинейных своих принципов, как всегда заключающихся в самом абсолютном чьем-либо нежелании, даже и ненароком перепачкаться в мрачных миазмах необычайно широкой общественной жизни.
И, кстати, именно в том и была заключена сама суть их подхода ко всей той, так или иначе, столь подчас до чего назойливо и суетливо их весьма ведь беспрестанно окружающей действительности.
То есть само восприятие всей той как она есть мелко копошащейся вокруг них общественной жизни неизменно было идеалистически восторженным, да и столь воинственно от всего того дурнопахнущего совсем же непримиримо раз и навсегда полноценно вот отстраненным.
Причем было — это и есть именно в подобном духе можно сказать как раз из-за того чисто так извечного их умиленного устремления ко всему тому наиболее наилучшему и отчаянно одухотворенному, да и явно ведь вовсе наперекор всему тому сколь обезличено же всецело так явно бытовому…
Ну а эдакий подход и приводит к сущему поиску всего того более чем необычайно неординарного, а оно между тем вне всех тех возвышенных строк изящной словесности больше нигде вот совсем и не водится.
Да и вообще любые светлые идеалы никак уж нельзя сходу приравнивать к чему-либо вполне существенному, а только и можно будет их вполне ведь рассматривать как некую невообразимо заоблачную грань, где ничего реального чисто в принципе быть попросту и не может.
Да и никак нельзя при помощи совсем же далеких от всякой той доподлинной реальности эфемерных идеалов сколь правомерно снимать мерку со смрада, быта и грязи всей той окружающей каждого из нас на редкость серенькой жизни.
А впрочем, и всякий тот самый отдельный же человек никак не сможет разом на деле так оказаться рассматриваем только лишь с точки зрения его душевных и интеллектуальных качеств, потому как среда обитания на деле определяет слишком-то многое во всем его истинно каждодневном поведении.
И прежде чем разом уж явно начать весьма тщательно так искать в ком-то хоть чего-либо на деле хорошее - надо бы в нем — это хорошее сколь же умело верною рукой постепенно вот посадить, а лишь затем до чего неспешно дождаться вполне должных всходов.
И ясное дело никак не десятилетия…
Но кто-то ведь делает все полностью так совсем явно наоборот.
А между тем, нечто подобное идет в тот довольно-то существенный ущерб всякому здравому смыслу сколь беспрестанно до чего докучливо верещащему именно про то, что сразу так чего-либо хорошее, если и может быть найдено, то только там, где к нему весьма многое было взвешенно и тщательно задолго так заранее вполне подготовлено.
Ну, а в том самом случае, коли все это было и близко как есть явно вовсе не так непременно же всеми силами еще доведется кому-то его извлекать, засуча рукава из самых нечистот сугубо личной или того непременно хуже… из нечестиво зловонных недр всей той донельзя широкой общественной жизни.

221
И уж, судя по всему тому на редкость бескрайне безапелляционному максимализму, с которым автор и впрямь-то ведь оказался совсем так поневоле до чего вот всецело знаком, кто-либо всенепременно так незамедлительно вымолвит.
«– Ну и как — это вообще какой-либо интеллигентный человек разом вот уткнет свое чистое лицо в сущую скверну самой всепоглощающей общественной грязи, он же почти тотчас незамедлительно станет вполне до конца сколь еще естественной ее частью»?
И ответ на данные инсинуации будет примерно таков, да этого ему и близко окажется вовсе-то совсем уж нисколько не миновать, но разве что лишь в том единственном случае, коли он весь в ней увязнет.
Ну, а будут у него не столь безупречно чистые, пусть даже и вечно так дурно пахнущие руки…
Но главное оно тут в том, чтобы в сердце не было пламени лютой ненависти без вполне твердого знания, чего это именно ты ненавидишь, а то ведь праведник ненавидящий темное зло невежества подобен зрячему попирающего ногами слепого за то, что он слеп.
И это разве что лишь именно тогда, когда яркий свет возвышенных душ сколь безупречно уж станет чисто всеобщим светом людским и вправду так будет возможным к подобному делу всецело так подходить на редкость до чего еще сколь полноценно иначе.
Да вот, однако, коли чему-либо подобному и окажется разом дано, некогда так все же действительно произойти, то непременно еще случится это разве что лишь тогда, когда этот мир никак далее не будет буквально до самых его краев и вправду безмерно так переполнен всяческой чисто человеческой и крайне отчаянно гадкой скверны.

222
Причем автор вполне резонно считает, что раз руки чисто  наотрез отказываются хоть как-либо замарать крайне липкой грязью, то, как оно и понятно нечто подобное само собой вскоре, еще приведет именно к тому, что весьма вот непременно вскоре они окажутся, по самый-то локоть обагрены в чьей-либо напрасно и безвинно пролитой крови.
И ведь в сколь весьма широком общественном смысле подобного рода представления они уж до чего еще только вовсе так особенно тягостны.
И прежде всего потому, что, никак не разобравшись где грязь эгоизма, а где слепое невежество собственника можно было только лишь навеки вот разом угробить самые так наилучшие намерения, да и вконец утопить свой несчастный народ в крови до чего же осанистых его бывших господ.
Причем Антон Чехов, Лев Толстой, Максим Горький, как раз-таки и посеяли на русской почве семена именно подобного рода совершенно близоруких представлений обо всем том мирском бытии, делающих дело и тех, кто громко и отвратительно чавкая, весьма беззастенчиво пожирает плоды чьих-либо тяжких трудов буквально от века и впрямь достопочтимо же праведных.

223
И ведь данная совсем так чересчур горькая пилюля всесокрушающей правды, как и понятно, была весьма верно разом усвоена всем, тем чисто еще тогдашним общественным организмом, а как раз потому затем уж и всколыхнулась волна дичайшего насилия.
Ну, так при всем том было оно сколь наглядно же спровоцировано, в том числе и словесными излияниями великих творцов всемирной, а не только той исконно российской литературы.
А между тем им бы хоть как-либо надо было вполне так безотлагательно поступиться всеми теми чисто абстрактными общемировыми ценностями, и уж заняться чем-либо своим и самым конкретным – ведь им, само собой, разумеется, на то никак небезосновательно именно на то вот явно и намекали.

Не иначе, как именно за этим и отправился Чехов на далекий остров Сахалин.

224
Однако в целом слишком это все было ему донельзя вот мелко и чуждо.
Ну а точно также уж сколь еще явно близка была его извечно юному сердцу величественная европейская культура, как и заря новой мысли, чтоб он посеял на русской почве хоть какие-либо иные семена, то есть именно те, что и дали бы более ДОБРЫЕ всходы.

При этом вполне оно возможно, что Чехов, Лев Толстой, да и Достоевский вовсе и близко так никак не воздвигли великое ханство грядущего хозяина всей той от края и до края русской земли.
Однако до чего еще весьма вот старательно они как есть, более чем охотно же поучаствовали во всем том чисто теоретическом обосновании его лишь некогда только грядущих всевластных приоритетов!
В их книгах до чего еще исподволь бездумно ведется повествование о некой той вовсе ведь совсем неминуемо только лишь разве что последующей эре всеобщего труда, а также и той довольно-то безмерно созидательной благости распределенной сразу на всех и совершенно же полностью поровну.
Причем речь у них весьма неизменно идет о чем-то, что само себя из сущего ничего обязательно всем нам на радость вскоре породит, и надо, мол, лишь отказаться от буквально всех мер насилия, наспех сблизится со своим народом, проникнуться его мудростью – ну а далее и всему тому благому делу полный конец…

225
Правда явно тут имеется именно та весьма существенная вероятность как раз уж того, что некто попросту никак совсем не увязывает неким морским узлом всякую обыденную жизнь с тем самым наиболее так величайшим на свете чисто книжным вымыслом.
Да вот, однако, люди высокой духовности подчас делают - это почти неосознанно, весьма уж искренне того попросту так нисколько вовсе и не понимая.
Причем, прежде всего именно то самое сколь еще суровое возведение книжных истин в статус полной непогрешимости разве что только и приводит к той весьма еще бесподобной отрешенности от всяких вообще реалий простецкой жизни.
Да к тому же люди живущие иллюзиями вполне ведь при этом создают нужную почву для возникновения державы, в которой главными болтами скрепляющими остов всего государства разом так вот окажутся одни только всякие праздные и пустые мечтания…
И та многовековая химера коммунизма до сих самых пор явно уж более чем устойчиво держится на плаву и имеет своих до чего строгих и весьма насупленных сторонников.
Ну а что до потомков тех, кто некогда подготовил нужную почву для процветания лживых идей…
То вот они и по сей день, мыслят и чувствуют чисто поверхностно, так и, купаясь в атмосфере прекрасных чаяний и веяний лютого нового времени.
И эти люди совсем так и близко не видят тьмы только лишь разве что еще поболее сгущающейся от всего того проникновенного света чудесных, но никак при всем том нисколько не чудодейственных истин.
Эти люди ждали безумно красочного рассвета, а дождались кровавого заката тем более немыслимо же ужасного в свете и впрямь-то на редкость чудовищно благих и безупречно наилучших изначальных намерений.
Причем лучшие труды литературы так тогда и пестрели всяческой слащавой демагогией и необычайно благими ожиданиями неких тех исключительно же наилучших грядущих времен.
И они, кстати, сколь уж верно оказали очень даже довольно значительное влияние, поскольку весьма ведь многое в этом нашем современном мире явное производное неких крылатых фраз, а точно так и необъятно широкого духовного наследия всех тех величественных духом всемирно известных гигантов пера.
И вот чего весьма уж проникновенно обо всем этом нам поведал Сергей Снегов в его и впрямь невероятно блистательных «Норильских рассказах».
«И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке. Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него – это набор сменяющих одна другую хлестких фраз. "Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую", "Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа, и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, то они не нужны; а если то, чего в Коране нет, то они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство – это я!"...
Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан. Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия? Не верю! Не могу, не должен поверить! Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело. Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово". Он сказал: "И вижу я – деяние в начале бытия". Да, именно так, деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия».

226
И с каким – это ветром к нам откуда-то издали явно уж так, и донеслось то еще сколь на редкость беспорядочное всеобилие тех над всем и вся отныне более чем превалирующе властвующих слов?
И эти липкие словно смола ярлыки между тем вполне ведь оказались самым так наиболее верным орудием в руках весьма беспардонно карающей «фемиды правосудия» той еще самой совсем же беззаконной сталинской власти.
Причем она считай так одинаково карала правого и неправого, раз уж ей явно было никак не до сопливых сантиментов, поскольку главной ее задачей неизменно лишь только уж и оставалось самое полновесное устранение всякой возможности того или иного некогда затем вполне еще только возможного грядущего своего свержения.    
И те наиболее главные строители человеческого муравейника, а именно всей той принципиально «новой жизни» при всем том были сколь всемогуще до чего еще сурово же вознесены над теми самыми промозгло серыми тогдашними буднями…
Ну а те совсем уж вовсе неприметные простые люди в тогдашних революционных тисках оказались никак ведь отныне не обществом во всем себе подобных, а куда скорее неким сообществом общественно полезных насекомых, где есть работники, а есть трутни явственно обреченные на самую скорую и страшную суровую погибель.
И в трутни новая власть сходу так записала буквально всех, кто не имел счастья родиться в семье рабочих или крестьян.
И уж буквально все тогда целиком и полностью в единый миг оказалось до чего разом подвластно одной только всевластной идеологии…
И эдакая мертвенно бледная личина тогдашнего истинно вопиюще серого существования безнадежно уничтожала всякое хоть сколько-то возможное разнообразие каких-либо более-менее обдуманных подходов, а в том числе и к тем весьма безыдейно простым и самым обыкновенным вещам…
Поскольку все — это почти без разбору уж стало либо самым доподлинным образцом кристальной честности перед всем своим народом и революцией или наоборот – явным примером предательского двурушничества во имя слюнявой буржуазной морали, которой самое время было ныне в сортире мигом так только лишь подтереться.
И все те изумительно яркие фетиши революционной совести и правды, сколь удивительно же быстро враз тогда стали именно тем наиболее наилучшим орудием всех на свете ярых фанатиков, а тем паче тех намертво к ним еще разом наспех примазавшихся безотчетно и слепо преданных солнцеподобному вождю донельзя льстивых холуев и отъявленных прохиндеев.

Однако при этом те самые разве что последующие события вполне ведь брали свои корни именно из того чересчур лучезарного мировоззрения именно тех, кто всему тому крайне нелицеприятному в этой жизни совсем безнадежно и утопически разом противопоставил именно тот на редкость богатый светлыми иллюзиями чисто ведь книжный здравый смысл.
Оный в их глазах сколь неизменно всячески оттенял все то, что безо всякого труда было совсем на редкость общедоступно как есть буквально всяческому вовсе же никак непритязательному взору.
Ну а если кто и замечал грязь у себя под ногами, то вот столь сурово и пафосно он в нее тыкал, как будто само ее присутствие в жизни общества самым прямым образом всячески так явно оскорбляло его до самого безумия нежную натуру.

227
А когда люди ума так и пышут яростными восклицаниями по поводу всего того, что им совсем ведь вовсе явно не нравится в их стране, то уж весь этот негатив вполне имеет свойства накапливаться, а потому и самое простое население приобретает дикое желание начисто бы смести все ныне существующие институты власти…
Что уж собственно и дозволило росткам иберийского абсолютизма истово так твердо прижиться на российской почве, а далее и прорости, дав при этом самые до чего совсем явно неподходящие всходы.
И вот он самый же конкретнейший всему тому пример.
Чехов «Невеста»:
«– И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, – продолжал Саша. – Поймите же, ведь если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабулька ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой, вы заедаете чью-то жизнь, а разве это чисто, не грязно»?

Суровая борьба с праздною жизнью живущими бездельниками – занятие само по себе, куда поболее чистоплотное, нежели чем беспрестанная возня в навозной куче до чего только будничного общественного неустройства, а посему доктор Чехов именно его себе и выбрал, так сказать, как наиболее удобную среду для самого существенного выявления совершенно неизгладимых общественных пороков!

228
Ну а если бы Антон Чехов поистине стал безо всякой устали призывать к ответу всех тех жуликов, что нагло разворовывали, причем считай до фундамента все, то ныне совсем так былое российское государство…
И вот как-никак, а даже не став еще на весьма строгий социалистический путь Антон Чехов явно уж успел занять позу едкого и на редкость язвительного критика совсем не в меру двуличного общества своего времени.
А между тем ему надо было светить лучом надежды, а не рвать в клочки все неустройство и неблагополучие его страны.
Но Чехов, к примеру, в его рассказе «Именины» весьма откровенно обнажает всю глубину лицемерия светской жизни мещанского общества.
И при этом он явно совсем в сердцах возносит над собой руки, умерщвляя при этом само будущее, в котором будут точно также присутствовать беспардонная ложь и казенные личины весьма тщательно натянутые на отчаянно постные физиономии...
Но все это разве что лишь тогда разжигало пламя, а оно, видите ли, и должно было все вокруг яростно сокрушить, и совсем же безжалостно обезглавить «змея Горыныча»  безнадежно старого социального зла.
А между тем, сколь непременно нужно было нечто так совсем иное, а именно и впрямь высекать искры, обвиняя тех, кто виновен в запустении душ, тех, кто погряз во всех грехах, нежась в перинах совсем неправо нажитого богатства…
А еще и делать — это надо было никак не абстрактно, а прямо в лоб отчаянно и невзирая на лица, яростно же глаголя обо всех тех исключительно темных делишках больших и малых взяточников и казнокрадов…
 
Причем да тут вовсе совсем не о чем спорить, дореволюционное общество тоже было довольно нечистым, а, следовательно, в случае меткой и крайне агрессивной критики в свой адрес, еще вот явно наградили бы довольно многие его представители именитого писателя целым ворохом гнуснейших и отвратительнейших ярлыков.
И при этаком раскладе вполне возможно уж не стал бы Чехов тем истинно великим общемировым классиком, зато, быть может, его светлое отечество ныне совсем бы не зависело от цен на нефть.
И тому была весьма веская и очень даже серьезная причина. 
Очень даже многие представители интеллигенции едва вот унесли ноги из страны вечных советов, а из тех, кто остались было немало тех, кто погиб в те первые же послереволюционные годы.
Ну а также хватало и тех, кто не выжил в сталинских лагерях.
А вот кабы на деле все вот пошло несколько иначе и сам воздух был бы чище, да и вообще российское государство могло бы жестко диктовать цены на экологически чистые, да и значительно поболее ЭФФЕКТИВНЫЕ энергоносители.
Да только всем тем своим чересчур резким словами, Чехов попросту взял и уж всеми силами обязал народы России беспрерывно трудиться, словно белка в колесе. И все во имя того на редкость нелепого миража некоего вполне так умопомрачительно светлого будущего.
Причем все то «мнимо лучшее житье-бытье» как вот было оно тем еще эфемерным призраком, так уж именно им оно и осталось.
Но сомнение в выбранном партией пути было считай так смерти подобно… 
А именно потому при том новом и самом наилучшем в мире строе и было принято сколь еще совершенно буднично чисто вот вполне по-житейски расстреливать и расстреливать беспощадно, причем не только за ярко выраженные контрреволюционные взгляды.
Нет, в том числе и, просто на всякий случай, за одну лишь отвратительно буржуазную социальную принадлежность, которая была столь отныне безумно ненавистна всему тому новому пролетарскому духу.
Раз уж тем на редкость безродным товарищам большевикам, все те «бывшие»  были попросту отныне совсем вовсе и ни к чему.
Раз и близко так нечего было всякой той еще контре беспрестанно путаться у господ-товарищей под ногами. 
Они теперича явно бы помешали блистательно и молниеносно строить в том до чего еще аморфном светлом будущем истинно райскую жизнь.
Причем, господа большевики вполне так полноценно имели весьма достойных предшественников в виде тех, еще бравых и сытых мечтателей и кто-то им сколь обильно сыпал и сыпал солью горьких слез в суп… 
К примеру, тот же достопочтимый Лев Толстой, был попросту без тени сомнения явно готов и впрямь-таки на сеновале, на свеженьком сене валяться и быть искренне так самым простым мужиком, хотя, барин этого делать нисколько не должен, поскольку, это создает у народа крайне нездоровые иллюзии.

229
Простонародность интеллигенции в этакой весьма специфической области была и есть, неизбежно так явно вредна, раз в некоторых аспектах ей-то (по всей ее должности) всецело же надобно на редкость резко и значительно возвышаться над своим сколь разноликим народом, а то и обеспечит во всей стране тот еще самый полноценно нормальный порядок.
А как оно вообще может быть хоть сколько-то иначе, коли каждый индивидуум, непременно так должен весьма твердо осознавать именно свое правильное и вполне для него более чем естественное место?

И кстати, той наиболее главной общественной задачей для абсолютно любого же представителя интеллигенции, неизменно является именно то, по сути, сколь так естественное отстаивание до чего безупречно во всем настоящих и довольно-то ныне весьма насущных интересов всего своего народа.
То же самое весьма вот, несомненно, разом касается и полноценно дельного управления рабочими кадрами, поскольку человек, имеющий за свой труд вполне достойную плату, для разумного работодателя, безусловно, окажется гораздо предпочтительнее, нежели чем тот, кого действительно можно будет весьма уж запросто обобрать до последней нитки, выжимая из него все его соки.
Ну а, сколь вовсе-то нехотя давая ему лишь разве что, то без чего, он попросту никак не сможет, продолжить все свое повседневно скотское существование, значительно же вполне улучшить продуктивность и емкость производства никому и никогда попросту так совсем явно же не удастся.

230
И вот чего еще именно написал по данному поводу слишком так во многом уж гениальный писатель Лев Толстой в его романе «Война и мир».
«Вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Все это поэзия и бабьи сказки, – все это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и все. Для этого нужен порядок, нужна строгость… Вот что!" – говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. "И справедливость, разумеется, – прибавлял он, – потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает».

Но то был кряжистый и статный хозяин, и все чем он владел, у него было прямо под боком, он и вправду кое-чего умного мог своему работнику довольно-таки дельно, да и вполне здраво кое-где подсказать.
Это ведь вовсе совсем не вся та большевистская власть, дающая одни лишь самой разнузданной и несуразной глупости советы.
В принципе, в экономической сфере буквально всякая власть до чего зачастую сколь явно так более чем непроходимо глупа, поскольку ею подчас движут одни лишь те чисто сиюминутные, меркантильные интересы, а никак не некие те ею во всеуслышание громко заявленные довольно-то большие и сколь многозначительно уж якобы вот всецело общественные.
Она может чем-либо подобным чисто так внешне и вправду сколь смиренно прикрыться, словно тем еще фиговым листочком, да и деньги у нее, как правило, совершенно чужие, своим потом и кровью никак и близко не заработанные.
Ну, а потому и тратит она их, не по уму и по сердцу, а как то ей самой сколь блажно и вовсе беспутно только так еще в голову же взбредет.

231
Причем считай, уж хуже всего это окажется именно в том государстве, что и впрямь было как есть всеобъемлюще объято пламенем самого безудержного энтузиазма по поводу совсем так нелепого и до чего еще как есть спешного же построения некоего того изумительно нового, иного мира.
А между тем нечто подобное, безусловно, является разве что сущей химерой, самым наглядным образцом и близко никак неосуществимых в реальности, прелестно сладостных грез.
Поскольку — это как раз-таки ради сколь наглядного приближения истинно наилучшего грядущего всей той великой страны и нужно было, никак не брезгуя абсолютно ничем весьма последовательно и вдумчиво всячески так излечивать все лишаи старого рабства, а не подводить под него некую ту исключительно новую догматически единственно верную основу.
И это чисто же во имя того и надо бы безо всяческого стеснения, как и без малейшей тени льстивого благодушия всячески вытеснять всю барскую и холопскую темень и ложь яростно огненосными словами.
Но при этом никак ведь нельзя со всею страстью давить до чего тяжелым кирзовым сапогом всему же обществу на его наиболее старую и любимую мозоль, ибо это дело сколь безнадежно так отвратно неправое…
Раз уж те наиболее главные его отрицательные качества проистекают исключительно лишь от одного того сколь еще блаженного неведения, то есть самого вот до чего весьма откровенного невежества.
Ну а его надо бы искоренять только в душах пока еще явно так нисколько незрелых…          
Но естественно, что куда и впрямь смелее и праведнее будет давить и давить всякое явственное зло тем лишь более чем яростно преумножая количество голов у той самой проклятой гидры точно так того же социального неравенства.
И столь еще тягостному угнетению трудового народа при власти отпетого быдла никак не приходит сколь еще весьма уж печальный и вполне здравый конец, а скорее наоборот точно тот прежний хлыст становится разве что только значительно длиннее.
Причем наиболее основной причиной весьма значительного укрупнения всех тех чисто былых невзгод в результате общественного переворота можно ведь назвать не только лютую инерцию всякого людского мышления, но и сам подход к делу тех, кто решил делать трепанацию черепа при помощи первобытной дубины.               
Ну а для того, чтобы всего того общественного зла действительно уж стало несколько вот поменьше надо бы вполне еще научиться сколь еще многозначительно выборочному и чисто индивидуальному подходу.
Правда, нечто подробное явно потребует, чтобы люди, вычищающие общественный нужник полностью так отныне перестали более уж всего только вот, и беречь свои нежные пальцы.
Ну а коли высокие духом и мыслью интеллектуалы без конца и края вслух мечтают разве что о мире, в котором взойдет на трон и будет царствовать одна та ярая свобода, всецело основанная на неких до чего аляповатых абстрактах всяких вовсе-то отвлеченно книжных философских истин.
И уж, ясное дело, именно для того чтобы хоть как-то приблизить тот весьма пригожий и светлый день грядущий и было необходимо явно совсем не оставить считай что камня на камне от прежнего густого мрака столь отчаянно обволакивающего все общество никак не давая ему продохнуть от вечных поборов и унижений.
Ну а на деле все ведь вышло полностью так чисто уж именно наоборот!
Все то зловонное и крайне непотребное сходу же выплеснувшись куда-то наружу разом заполонило собой все и вся более чем напрочь смыв при этом слой плодородной почвы доселе созданной культурой и мыслью, что как-никак, а была до чего вдоволь сдобрена всею той вполне искренней жизнерадостностью и вполне здравым сарказмом.
Причем уж несколько затем зачастую тем еще самым последним приютом для сколь еще многих славных как раз вот и стали стылые бараки в том самом невообразимо жутком заполярье.    
И уж как оно водится день за днем, делить нары людям образованным и ни в чем так конкретно не виноватым тогда вот и довелось с теми самыми наиболее низшими слоями общества.
Но то и была вполне так суровая плата за лютое вспучивание всего ведь того до чего и близко никак совсем неподъемно огромного пласта простого народа.
Ну, а для должного создания более-менее разумных условий грядущего общественного бытия, то есть, дабы действительно научить детей поднять голову над всею серостью их темного прошлого, и впрямь-таки было строго необходимо постепенно реформировать всю же систему начального образования.
У того некогда юного поколения сколь оптимистично же начавшего всю свою жизнь в самом начале 20 века вполне так могла быть и совсем вот вовсе иная судьба.
Поскольку всякое их дальнейшее настоящее нисколько не обязательно еще уж должно было, затем разом так обратиться в сущий ад их грандиозно пламенного революционного грядущего.
То есть, коли вот, не было бы столько ведь напрасно умиленной восторженности в глазах праздных интеллектуалов живших еще в том 19 столетии…
Авось и не довелось бы тогда великой империи ныне так всячески же пожинать плоды безумно горькой комиссарски-крепостнической жизни.

232
Интеллигенция и вправду должна была еще (задолго до февральской революции) весьма вот активно участвовать в делах общественно полезных преобразований, а не устраивать бесконечные дебаты о той самой крайне ведь наиважнейшей нужности самого так незамедлительного сокрушения всех уж основ и впрямь-то нисколько неправого нынешнего бытия.
Причем, сколь слезно, она всею душой так и призывала народ в самые беспристрастные свидетели своей до чего всеобъемлющей правоты, сколь так горестно при этом вздыхая о его извечной немоте и бесконечно бескрайнем долготерпении под гнетом векового барского кнута…
А между тем от подобных бравых дел можно было вполне еще ожидать одной лишь невпример большой и самой непоправимой беды…
Раз это именно от подобного рода бесконечно же слащавых и пафосных дискуссий все вот вскоре и придет в движение, став при этом фактически уж именно что с ног на голову.
И ведь простой народ, который был именно интеллигенцией рьяно и бессовестно разбужен, от буквально векового своего сна столь незамедлительно обезглавит свою страну, посадив подлинного сатану на тот новоявленный разве что по-новому переназванный трон.

Причем это никакое не злое ерничанье, а всего лишь простой и самый естественный факт.
Буквально всякие революционные изменения на том заскорузло грубом теле Российской империи, раз за разом лишь заново возрождали все то неистово несветлое и пасмурно бурное, что только знавала история в единый миг осиротевшей (без той безупречно твердой власти) державы.
Ну а во имя сколь еще подлинного грядущего процветания родной отчизны интеллигенции всячески следовало, принимать какое-никакое, а весьма деятельное участие в довольно широком общественном движении.
И коли таковое во весь свой голос громогласно бы потребовало от нынешнего правительства, всячески предоставить вполне должные бюджетные средства, дабы наиболее достойные из представителей простого народа получили возможность нынче так явно приобрести себе, самое же обычное – высшее образование…
Нет, именно тогда сколь тяжелая телега российского быта и не была бы поставлена, как есть впереди лошади и совсем уж поперек всякой праведной вообще дороги.
Но только, как это вообще чему-либо подобному могло быть дозволено же случится, коли столько вельмож духа всему этому именно что всею душою всячески так явно ведь воспротивились?
И как это тогда на деле могли вот восторжествовать идеи разумного осушения болот именно что всего того чисто социального плана?
Причем нечто подобное никак не могло бы при этом сопровождаться какими-либо тяжкими экологическими последствиями, как оно уж действительно было с тем чисто так физическим осушением торфяных болот вокруг Москвы.

233
Да только тот же Лев Толстой, «ясное солнышко нашей души» совсем ведь другое более чем вкрадчиво и до полной непристойности навязчиво всем нам сладостно сея всю свою ересь только разве что с пылу с жару и предлагает…
Лев Толстой об тех весьма широких и чисто абстрактных понятиях мыслил чисто ведь праздно и отвлеченно, но при этом его так и распирает гордость всей той своей явной вот сопричастности к быту простого народа…
И что же во всем так явно следуя именно его примеру интеллигенции до чего совсем опрометчиво и впрямь-таки надобно бы смешиваться со всею той безнадежно серой и бессмысленно струящейся по течению жизни толпой?
А та, как и понятно, от подобного рода бравых поисков доподлинно рванной на части народной правды разве что вовсе так совсем до чего уж неистово рассвирепеет.
И это как раз считай, поэтому серую толпу до чего непременно затем уж потянет всем так миром явно еще только, затем преуспеть…
А именно как есть потянуть бы вожжи лично на себя, приняв при всем том то самое и близко неглубокомысленное участие во всем том сколь откровенно нахрапистом управлении всею своей гражданскую жизнью, совсем же ничегошеньки, в этаком деле и близко-то вовсе явно не соображая.
И как это вообще при подобных делах суровой первобытности было уж разом так вскоре до чего вот при всем том разом не возродиться?

А именно потому большая часть (праздных интеллектуально) слов Льва Толстого и привели простой народ разве что к тому лишь значительно большему закабалению в точности тех до чего древних рамках буквально так вездесущего Средневековья.
И уж, ясно как Божий день, что хоть сколько-то привести к подлинному, а не липовому вызволению его на редкость подчас мятежного духа из тех некогда вдоволь имеющихся оков нищеты и извечного рабства смогло бы разве что нечто основанное на примирении людей, а не на значительно большем-то обострении их классового разобщения.

234
И Лев Толстой, хотя и был невообразимо велик, как писатель, однако в своих чисто житейских высказываниях был он при всем том на редкость простым и довольно-таки недалеким обывателем, сколь слезно и благодушно желающим той самой до чего обезличено абстрактной справедливости.
Причем совсем не иначе, а как раз именно в той чисто внешней ее, почти полностью лишенной всяческого хоть какого-либо более чем уж конкретного содержания форме.
И вот он весьма яркий пример его довольно-то пренебрежительно обиходного отношения к русскому мужику, никак так незатейливо взятый автором этих строк из все той же до чего незабвенной «Анны Карениной».
«– Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает – напиться, как свинья, пьяный и испортит все, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть все, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом…»

235
Да только коли суровый и праведный расчет это именно то, что совсем уж незатейливо нам предлагает Лев Толстой…
То тогда тут явственнее некуда наблюдалось одно лишь весьма безнадежно бестолковое занятие отставного поручика, и было оно сколь неразрывно так связано с одной той еще чудовищной серостью его былых военных будней.
Да и вообще в гражданских делах Лев Толстой понимал никак не более чем его конюх в артиллерии.      
Ну а потому и никак его суждения о перераспределении всей имеющейся собственности и близко так не могли быть хоть как-то увязаны с каким-либо бесподобным величием его необъятного (безо всяческой иронии) невообразимо грандиозного интеллекта.
А между тем буквально у всякого барина, живущего реальным, а не чисто надуманным совсем так вовсе до конца чужим - заморским здравым смыслом…
Ну и откуда у него вообще могут оказаться все те очаровательно сладострастные иллюзии, непонятно с чего вдруг возникшие, однако при всем том сходу въевшиеся ему под самую кожу…
И это разве что тот вконец взбаламошенный, да и совсем вот неугомонный хозяин поместья и мог нечто такое явно удумать.
То есть, этакому чудаку и впрямь могло показаться, что коли он с утра пораньше выйдет в поле с косой, то именно этим он явно так сможет вполне заслужить более чем искреннее к себе уважение со стороны своих приземистых мужиков.
А между тем все, что ему на деле полагалось бы сделать, так это лишь явно заинтересовать их в том самом вполне конкретном, финансовом смысле, и это действительно все в целом так сходу затем вот полностью бы разом переменило.

Да и бить их по карману за невежество и тупость, но это неизбежно потребует прямого участия во всяких мелочных дрязгах.
Ну а у Льва Толстого, видите ли, была тонкая и нежная душа поэта, а потому и ничего иного кроме как взять косу и идти с нею день-деньской орудовать в поле нам-то считай совсем так попросту и не оставалось.

236
А между тем доподлинно того стоящий того метод хозяйствования, при котором все как-никак явно стоит на одном всеобъемлющем и чисто как есть корыстном интересе, он и круглому дураку, во всем досконально же будет явно понятен…
Поскольку нечто подобное максимально так приближено ко всей той сколь беспредельно суровой вещественной действительности, а только потому всем и каждому в сущей отдельности то уж вполне благодетельно и окажется до чего только всячески разом так выгодно.
Ну а тем слащаво абстрактным выводам столь так премудро вязнущей в своих собственных терминах крайне элитарной философии более чем неизменно надобно бы оставаться лишь в том наиболее надлежащем для нее месте, а именно в довольно-то жестковатом книжном переплете.
Ну а во все те неотесанно грубые дела простой и безыдейно обыденной жизни всему тому всеблагостному литературному мудрствованию никак не должно было быть вполне ведь дозволено даже и носа своего сколь еще беспардонно, так явно совать.
Правда, надо бы тут до чего сходу заметить, что уж, будучи на редкость совсем вот поверхностно вооружен знаниями о той чисто абстрактной теории, всегда будет можно хоть как-либо попытаться действительно найти какой-никакой более-менее верный доступ к сердцам простых практиков.
Ну а как раз тогда и будет же возможность всем миром сообща, затем и поднять ту принципиально устарелую обработку земли до некоего нового, куда только поболее продуктивного производительного уровня…
ПРИЧЕМ для хоть сколько-то стоящего успеха на данном поприще надо было, только и всего, что вполне всерьез переговорить обо всем том со всеми своими крестьянами уж хотя бы немного для того и впрямь овладев их простонародным языком.
Ну а для более-менее полноценного взаимопонимания барину нужно было, кстати, еще и отдать, столь так полностью уж явно причитающуюся его крестьянам долю весьма вот доподлинно же большого уважения…

237
Ну а из всех тех крайне навязчивых и сколь же ворчливых уговоров, только и могло ведь выйти одно то более чем невероятно чудовищное зло, поскольку подобным путем разве что и можно было сущую разобщенность, совсем так напропалую сходу так разом всячески наплодить.
Однако всего этого ни Левины, ни Толстые и близко так явно вовсе не понимают, раз вот живут они в мире и благоденствии внутри всего своего во многом чрезмерно ограниченного я, и одним своим задушевным благополучием сколь беспрестанно же слепо и воинственно, разве что только и дорожат.
Ну а о том, что народ и впрямь живет хуже некуда, они порою совсем безотрадно вспоминают разве что, когда их души прямо-таки именно, что сходу воспламеняет мысль о том еще самом принципиальном переустройстве всего бытия в некую ту на редкость иную до чего только весьма вот праведную сторону.
И что же море крови, пролитое во имя светлых идеалов, хоть сколько-то вообще приблизило лучшие и светлые дни некоего пока истинно далекого грядущего?
И неужто все то неистовое разрушение самих основ человечности и гражданского сознания и было нужно как раз-таки для того самого возвышенно счастливого и чисто вот сугубо идеалистического грядущего бытия?
Причем — это само учение Льва Толстого все уж и перемешало, причем именно в том сколь еще разудалом виде как все ведь полностью разом смешалось в доме Облонских.
И если некогда ранее тьма и грязь таились в самых низинах общественной жизни, то теперь они были чертовски же верно более чем победоносно вознесены толстовцами ввысь, считай так на самые небеса.
Ну а как раз потому и были, затем зачаты пламенем несбыточных надежд все эти сколь беспрестанные чаяния лучшего и более светлого бытия.
Да только вот между тем в них не было вовсе-то совсем ничего, что можно назвать вполне полностью полноценным ощущением всей той доподлинно настоящей реальности.
То есть, само по себе то фактически уж именно разом понятно, что люди, мыслящие категориями вселенского добра путем смешения всего и вся в единое целое могут быть правы только в принципе, но тот путь, который был выбран Львом Толстым, был при этом до чего еще явно донельзя порочным.
Он хотел спустить господ вниз, а не поднять головы рабов вверх, чтобы они и вправду перестали быть рабочим инвентарем в помещичьих усадьбах.
А Льву Толстому на самом так деле надо было попросту ведь превратить господ в тех же самых людей, что и все остальные…
А между тем всяким осанистым господам точно также и далее надлежало, именно что по-прежнему неизменно выделять всю ту их необычайно гордую стать из всей той остальной серой массы бездушных, словно та еще скотина безмозглых холопов.

238
Другое дело, что надо было считай еще с малолетства сельчан хоть сколько-то вообще по-иному воспитывать, а нисколько так не щеголять пред ними всеми теми будто бы и впрямь значительно лучшими знаниями всего того сельского хозяйства!
А то ишь чего Лев Толстой, и близко уж никак неуместно на редкость «толково» удумал, да и другим этот метод в посильное пользование исключительно так находчиво более чем глубокомысленно передал.
Нате вам берите и пользуйтесь – еще уж, спасибо, мне когда-нибудь скажете, что это именно я вас от всей той необычайно широкой души, сколь радостно всею мыслью своей навеки-то вечные теперь просветил.

А между тем, для тех довольно-таки существенных и благих перемен в том еще именно дореволюционном обществе надо было, в первую очередь, вполне осознанно позаботиться как раз о воспитании того разве что грядущего, куда значительно поболее во всем сведущего поколения.
Ну а те бессмысленно праздные разговоры с мужиками, которые вел Левин…
Нет, уж все это явно между тем было даже и не коту под хвост, а именно ведь, словно тому еще вконец разъяренному быку на его острые рога.
И вот он еще один до чего яркий пример из все той же «Анны Карениной».
А ЧЕГО ЭТО ВООБЩЕ НЕКОГДА ВЫХОДИЛО ИЗ «СКОЛЬ НАВЯЗЧИВОГО ВРАЧЕВАНИЯ ПРОСТОНАРОДНЫХ МУЖИЦКИХ УМОВ»
«Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель».

239
Конечно же, у них было то самое истинно так свое – всеми теми долгими веками давно так поднакопленное и пока в них всем тем доблестным просвещением НИКАК же старательно вовсе вот неизжитое суровое недоверие!
Ты уж сначала как говориться человека, хоть в чем-либо просвети, как это ему на деле стать, пусть даже и только чуть-чуть немного тобой, а лишь, затем с ним на равных, вальяжно, да и столь нарочито так менторски и разговаривай!
А то ведь он и близко ничегошеньки совсем явно не понимает из тех вещей, которые ему кем-либо на редкость старательно и веско были внушаемы совсем так между тем без общего поднятия его интеллекта и души на несколько другой хоть сколько-то поболее образованный уровень.
Причем коли чему тот простой мужик и внемлет, ну так, то никак совсем не значит, что и он тому хоть как-то вполне на деле поверит, что в том числе и ему, посредством барских нововведений хоть чего-либо чистоганом в его извечно пустой карман на хлеб насущный как-либо тоже уж явно перепадет.
Причем этаким образом оно было буквально во всем, а не только в каких-либо, самых отдельных и исключительно же мелких частностях.
Народ попросту никак, пока не верил в некую лучшую жизнь, а барин в нее истово верил, но только лишь потому он в нее верил, что уж и вправду жил он всеми теми томными надеждами светлейших европейских умов.
Однако с самого того еще детства вовсе-то никак неприученные смотреть на помещика как-либо иначе кроме как исподлобья, крестьяне попросту и не могли узреть в некоем благожелательно надуманном равенстве ничего иного кроме той-то нисколько так совсем небезызвестной возможности безмерного разрушения и низведения дворцов до тех самых давно от времени покосившихся хижин.

240
Для них был вовсе уж никак явно неведом сладостный миг познания всего того нового, а только-то во многом горек и едок корень всякой той книжной премудрости!
А потому и прозябают, они в этой своей, (для них-то самих невпример ничему иному уютной) социальной лужице и весьма, кстати, безмерно рады сему удивительно милому для них обстоятельству.
Ну, а всякий тот, кто уж всячески попытается их из нее вовсе ведь чисто так ненароком извлечь, столь безрадостно при всем том, предвещая весь тот отчаянно тяжкий интеллектуальный труд…
Уж ясное дело, что в их глазах он  тогда и предстанет разве что в качестве подлого врага всякого их векового покоя, как и безнадежно так праздного (умственно) благоденствия.
Ну, а тому, кто сколь елейно начнет их до чего еще истово призывать, всею душою соприкоснуться со всем тем незримо призрачным и полностью безликим счастьем, в которое им надо будет разве что сходу поверить, они будут внимать, открыв широко рот, да и беспрекословно развесивши уши…
Ну а коль скоро все, чего им для того и вправду было потребно так это сколь еще сходу отринуть вериги немыслимо многим некогда вконец опостылевшей веры, да и изжить впрямь-таки со свету тех, кто мучительно долгими веками их простых смертных весьма ведь деятельно всячески притеснял…
Да именно как раз вот этакое видение грядущего счастья всех на свете людей темным, невежественным, как и от века, забитым массам простого народа и было буквально, что медом по сердцу…
И уж человека сатанински ядовито и одновременно с этим так и блаженствующе обо всем том разглагольствующего, те темные и крайне невежественные люди, как есть, на раз вполне по-житейски поймут, причем считай с полуслова.

241
И ведь явно не было лучше и задушевнее средства для привлечения великого множества людей, нежели чем тот самый вконец заплесневелый французский сыр в революционной широчайше же идейной мышеловке…
Ну а все те праведно житейские мысли для серых масс простого народа были одним всего-то что сколь так назойливым жужжанием мухи, крепко-накрепко зажатой кем-либо в своем кулаке.
Автор, имеет в виду, прежде всего силу речей до чего и впрямь задиристо клыкастой агитационной критики, вполне всерьез разом взявшейся перемалывать косточки всего того «бесчестно треклятого» прошлого, что само собой отмирать именно уж как есть и близко так явно совсем не желает.

И все ведь тому подобное и впрямь сколь неистово некогда вознеслось в чьих-либо чисто, как есть по-пролетарски вычурно пламенных речах, причем взмыло оно именно на ту доселе вовсе-то и недосягаемую высь…
Да только всячески вот возвысилось оно разве что на всех тех чисто блажных и чересчур обобщенно суровых высказываниях…
И уж они, между тем, в те времена так и гуляли по стране, будучи весьма ведь изрядно и бестрепетно вынашиваемыми людьми той самой сколь ослепительно светлой души, а все-таки всякий ум их был явно ведь на редкость крайне абстрактного толка.
И они вполне могли до чего беспрестанно зудеть и зудеть о великом зле общественного угнетения, да только о том, как это на деле более-менее действенно перестроить общественный организм они при всем том не имели даже же ни малейшего так понятия.
Зато во весь свой голос причитать о том самом до чего заклятом прошлом, да и всячески проклинать нынешнее подлое безвременье серого настоящего они действительно умели, да так, что прямо пыль столбом тогда стояла и слишком-то многие это тогда даже и ненароком так явно слышали.
Ну а как раз потому затем и раздалось медленно, но верно нарастающее гудение разбуженных толпищ, что были нынче прямо-таки накалены совсем до предела всем тем чисто внешним своим неравенством, да только чувство той уж весьма ведь откровенно броской и наглядной социальной ответственности в них при этом явно отсутствовало практически напрочь.

242
Да вот, однако, как-никак, а завели их в этот безнадежный же тупик именно те длиннющие тени всякого ученого люда, безусловно-то, и близко не видящего, как их социально праздная демагогия, постепенно так никак немудряще превращается в щит и меч всего того беспардонно новоявленного рабовладельческого строя.
И ведь был он (при Сталине) явно же изустно, а не конституционно фактически так чисто  рабовладельческим по всем-то своим вполне обыденным факторам, что и стали причиной немыслимо обездоленного, да и крайне понурого людского полусуществования.
То есть в те самые времена страх до того беспрестанно же сковывал члены, а вместо кнута зачастую использовалась сила внушаемого как есть чисто извне донельзя дутого энтузиазма.

Ну а о том, что надо было более чем вдумчиво, и творчески подходя к этому вопросу весьма вот медленно и постепенно еще уж загодя подготовить почву для сколь значительно большего представительства общественно проявленного разума в тех самых необычайно широких кругах всего того от века закостенелого (полуфеодального) государственного организма…
Нет, ни о чем подобном в те времена никто ведь и близко попросту вот не думал, да и не по плечу было тем доблестным дореволюционным либералам думать о чем-либо никак не возвышенном и не парящем же в синем небе тех еще непомерно восторженных и радужных абстракций.

243
А им между тем вполне надлежало смотреть только прямо вперед, тем уж, создавая все условия для немыслимо наилучшего усвоения народом наиболее обыденных, житейских истин той крайне неяркой и неприметной свободы духа, что дается человеку разве что с самым изначальным образованием, а никак не посредством броских лозунгов и восторженно кичливых воззваний.
Причем довольно-таки четко же поспособствовать более-менее верному пути в светлое будущее должна была именно литература, всецело нацеленная именно на воспитание в людях, тех самых как есть истинно наилучших проявлений всей их души.
Да вот, однако, нисколько не та, что сколь зловредно бередила раны униженного и оскорбленного извечно же бедствующего люда.
Раз только ведь и пробуждала она в нем одну до чего пламенно идейную, классовую совесть.
А продукт этот явно был чересчур так скоропортящимся, а потому и была вся его житейская суть разве что одним тем весьма малопригодным в употребление крайне бестолковым суррогатом нормальной и чисто, как есть неизменно от века еще существовавшей доселе духовной пищи.
Красные знамена и лозунги ныне напрочь разве что вот завешивали все то прежнее и ранее святое, что весьма непосредственно и было ведь связано не только со всякими самыми обыденными ритуалами, но и вообще какой-либо истинно настоящей общественной совестью.
И при этом сколь явно покрывалось серой плесенью все то, что хоть как-либо создавало в людях до чего скромное, но никак внутри их душ вовсе же небезучастное соприкосновение со всем тем вполне совестливым, что было ими действительно еще с малолетства впитано из христианской или мусульманской веры.
Причем, это как раз писатели, так или иначе проповедующие всякие суетные, а подчас и бредовые идеи и отравили общество всем своим духовным дальтонизмом, раз они попросту ведь не имели и понятия о том, что свет и тьма — это никак не все, что только может вообще быть на этом белом свете…
И массы надо научить различать оттенки света и тьмы, а если их специально натравить на мглу духа, то при всем том вполне естественно свойственном им невежестве толпы людские только лишь сходу вытопчут почти все ростки настоящей цивилизации…
Ну а как раз потому и сколь многое из того, что наплодили великие классики 19 столетия, в чисто социальном плане было, прежде всего, убийственно же вредно и это, к сожалению никак ныне непоправимо.
И, конечно, каждый из них только разве что нарыв своей больной эпохи, а особенно — это касаемо того самого открытого нерва - Достоевского.
Но ведь могли, в то самое время родится, и совсем другие люди, обладающие не меньшим талантом, или было бы весьма желательно, чтобы люди те родились и жили через поколение в том самом принципиально другом обществе не столь варварски бесчеловечном, а как есть заодно и весьма так отвлеченно же безоглядно мечтательном.   
И как раз тогда и были бы созданы самые настоящие сокровища вовсе вот другой литературы.
И это как раз именно в той медленно, но верно сколь так духовно развивающей моральные ценности литературе и был бы наиболее великий прок, да и вполне ведь самое уж наглядное общественное благо!
Правда подобные книги никакому безупречно спешному, да и вконец откровенно существенному развитию нравственных идей и близко-то совсем так явно вовсе не поспособствуют.
Да вот зато то сколь весьма планомерное ознакомление со всеми плодами литературного творчества явно же разом приводит именно к тому, куда поболее полноценному развитию личности, а когда человек становится в целом грамотнее, с ним и о морали поговорить будет нисколько не грех.

244
А между тем книги, вполне доброкачественно созданные для самого полнокровного и весьма существенного обогащения буквально-таки всеобщих людских знаний по всему своему стилю должны быть доступны практически каждому, дабы всякий человек затем смог до конца уразуметь, а чего это именно в них никак не туманно, а сколь прозрачно и ясно изложено.

Популяризация науки — это исключительно так уж совсем святое дело, а в особенности коли нечто подобное никак не касаемо всеобщей доступности самых вот подробных инструкций, как это именно в кустарных условиях изготовить достаточно сильное взрывчатое вещество.
И всякий тот или иной более-менее добросовестный работник должен был вполне до конца на самом деле уразуметь, все то, а какой это именно пользы еще уж следует вполне ожидать от всего того кем-либо считай уж через его голову разом вот сколь ответственно затеянного.
То есть ему и впрямь вполне надо было хоть сколько-то соображать будет ли хоть какой-либо толк от всех тех ныне исключительно так до чего рутинно совершаемых им действий.
Ну, а для всего того ему и было явно уж необходимо то самое весьма так должное образование, пусть даже и самое чисто вот начальное.

245
И коли бы тот простой мужик в некой мудреной книжке хоть чего-либо вполне сумел более-менее достойно разобрать себе на заметку, то уж как раз тогда бы он и уяснил, что все затеянное барином – вовсе не сугубо личная его прихоть, а весьма возможно, что действительно полезное (и для него тоже) нововведение.

И в этом-то, между прочим, и была бы сама суть того, куда поболее праведного подхода к прогрессу, который никак так нельзя навязывать до чего еще явственно абстрагируясь от всех насущных нужд и забот нашей довольно-то пока непростой и сколь подчас донельзя нелегкой жизни.
Но Лев Толстой о таких вещах со всей очевидностью попросту совершенно так никак и не думал.
И вот, когда Лев Толстой этот всеми признанный гений российской словесности на редкость воодушевленно писал свою великую «Анну Каренину», ему уж и близко не девала покоя разве что одна только та сколь еще «светлая мысль»…
Нет, разве что лишь о том он денно и нощно весьма сосредоточено, думал, а именно, что как-никак, а далее и близко никак не бывать матушке России в том самом чисто изначальном и полностью прежнем и стародавнем ее облике.
Нет, уж Льву Толстому на редкость откровенно тогда вот понадобилось всею силой своего непревзойденного таланта, так уж сколь посильно приблизить высоколобых людей к тому самому вовсе так безыскусно сколь и впрямь откровенно так презираемому ими простонародью.

246
Да уж сколь оно порою более чем многозначительно так тяжко и трудно и впрямь еще порою выходит книга в целом действительно замечательная, великодуховная, да только и вреда от нее…
Несомненно, ведь всячески возражает великий граф Лев Николаевич супротив всего того до чего широкого народного образования, а это между тем с его стороны был один лишь вовсе так непоправимо великий же грех.
И вот они те буквально ни в чем и близко неправые его слова, взятые автором из того же сколь изумительно гениального романа «Анна Каренина».
«Но я все-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, – вот и все.
– Но как же образовать народ?
– Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
– Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?
– Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". – "Давали: хуже".
– "Попробуйте пиявки". – "Пробовали: хуже". – "Ну, так уж только молитесь богу". – "Пробовали: хуже". Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите – хуже. Я говорю социализм – хуже. Образование – хуже.
– Да чем же помогут школы?
– Дадут ему другие потребности.
– Вот этого я никогда не понимал, – с горячностью возразил Левин. – Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить их. А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить". Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
– Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно… – весело улыбаясь, сказал Свияжский.
– Ах нет! – с досадой сказал Левин, – это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован – это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды – бедности и необразованною – помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.
– Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать…
– Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, – и тогда будут и школы».

247
И чего это тут только ведь не скажи о взрослом населении тогдашних русских деревень, а все равно нисколько не были, они действительно так совсем уж глупыми людьми, а всего-то лишь несколько неразвитыми, что и вправду делало их темной, безгласной, серой толпой.
Однако всякое, пусть даже и самое маломальское образование еще же непременно сделает почти так любого человека довольно во многом  куда только поболее разумным членом всего того ныне существующего общества!
Ну, а как раз тогда из всякого рода простых людей действительно еще смогут весьма отчетливо со временем выделиться и все те, кто непременно, со временем явно поднимутся на довольно-таки значительную высоту во всех тех безнадежно запутанных, а зачастую крайне скользких и темноватых коридорах власти.
И это они-то как раз и изменят (в наиболее заглавном смысле) весь тот сколь бездушный подход немыслимо заносчивого чиновничества к самому что ни на есть простому труженику, да и сам он тоже, в конце концов, тоже вот вполне бы еще научился, куда получше отстаивать все свои доподлинные человеческие права…
Незнание – наихудший бич всякого вконец безграмотного народа…

248
И откуда бы это уж затем не пришла бы большая и страшная беда, а все равно отсутствие всяческой образованности неизменно, так несет в себе один лишь разве что тот величайший вред…
И вот он тот всему тому сколь преотличный, хотя и при всем том вопиюще же прискорбный пример из «Записок юного врача» Михаила Афанасьевича Булгакова.
«– Вот что, – сказал я, – видите ли… Гм… По-видимому… Впрочем, даже наверно… У вас, видите ли, нехорошая болезнь – сифилис…
Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается…
Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.
– Сифилис у вас, – повторил я мягко.
– Это что же? – спросил человек с мраморной сыпью.
Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежнобелой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось, и летел первый зимний снег.
Я заставил пациента раздеться еще больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.
– Застегивайтесь, – заговорил я, – у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..
Тут я запнулся, потому что, – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
– Глотка вот захрипла, – молвил пациент.
– Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь…
Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.
– Мне бы вот глотку полечить, – вымолвил он.
«Что это он все свое? – уже с некоторым нетерпением подумал я, – я про сифилис, а он про глотку!»
– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.
Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: «Да ты, доктор, рехнулся!»
– Что ж так долго? – спросил пациент – Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки…
Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…
– Вы женаты? – спросил я.
– Женат, – изумленно отозвался пациент.
– Жену немедленно пришлите ко мне! – взволновано и страстно говорил я. – Ведь, она тоже, наверное, больна?
– Жену?! – спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я – в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали черную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашел то, что мне было нужно.
Ртутная мазь – великое средство.
– Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день… вот так…
И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат…
– …Сегодня – в руку, завтра – в ногу, потом опять в руку – другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…
– И глотку? – спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове «полоскание» он оживился.
– Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:
– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, – вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает».

И наиболее главной бедой того мужика было именно то, что его еще в детстве ничему ведь путному явно не научили, а иначе бы он те ученые речи хоть сколько-то лучше на деле так явно вполне же сумел действительно еще хоть как-либо воспринять.
Ну а так, несмотря на то, что по-своему он мог быть более-менее сколь безупречно толковым и в своем-то деле действительно грамотным человеком…
Однако это касалось разве что только чего-либо того, в чем он вполне по-свойски и безо всяких чужих подсказок достаточно же полноценно и делово вполне разбирался.
Ну а всякие те до чего только совсем излишне мудреные разговоры для его невежественного ума были и впрямь-таки, словно об бетонную стенку сушеный горох.

249
Да и люди всего того крайне же чудовищно однобокого, чисто ведь весьма подслеповато амбициозного ума тоже как-никак явно были ни в чем совершенно вот вовсе не лучше!
Прочитанные кем-либо книги могут затем оказаться разве что той еще сколь бесподобно вздымающей души к самым небесам изящной же ширмой, за которой довольно-таки вольготно кому-то всегдашне сидится, а вокруг пускай себе будет сплошной железобетон, а также и все и вся до чего тщательно отныне станет, затем обмотано толстенной колючей проволокой.
То есть, подобного пряного духа веяния и становятся самой-то неотъемлемой частью казарменно серых будней, суровой общественной жизни, и те наиболее заглавные ее житейские постулаты будут отныне, зиждется именно на основе того, что люди при помощи прочитанных ими книг, словно фиговым листочком, восторженно прикроют все свои изысканные «духовные начала».
Причем их необычайно светлая и ярко переливчатая суть будет зачастую совсем так ненароком оплачена бесподобно наивным незнанием самой сущности, всех тех сколь тщательно сокрытых от их взора помойных ям.
Ну а заодно этаким людям и близко не будет свойственно вполне же ощущать невыносимый запах чудовищного зловонья самого, что ни на есть вездесущего житейского зла.
И это как раз-таки во имя того, чтобы чья-либо нежная душа была светла, чиста и совсем же непорочно белоснежна, ее до чего только всячески вот прикрывают от всей той для кое-кого совсем ведь явно никак нелицеприятной социальной действительности.
Причем все, то чье-либо безудержное и безгрешное самолюбование имело именно тот наиболее конкретный и самый что ни на есть зрелый исток…
Литература во множестве случаев и вправду довольно-таки далеко раздвигает горизонты познания и делает душу утонченнее и светлее, но одновременно с этим, она порою задвигает действительность, на самый задний план, воздвигая перед человеком чудовищные миражи всячески так подхлестывая и без того крайне разгоряченное читательское желание до них сколь незамедлительно разом добраться.
А еще уж чисто совсем вовсе-то искусственно и нарочито, весьма вот непосредственно делая из всей той крайне невзрачной и серой обыденности, этакую необъятно бескрайнюю и безводную пустыню…
Причем, конечно, никак не все авторы веско и тщательно сколь же рьяно так расстарались совсем ведь беспрестанно водить круги по воде, дабы и впрямь более чем  незамедлительно вывести весь свой народ из того самого вычурно пресловутого новоявленного египетского рабства…
Но Львом Николаевичем Толстым люди некогда до чего еще упоенно зачитывались, причем буквально-то, как фанатически верующие «Евангелием», что и было до самой распоследней крайности нисколько уж попросту вовсе невразумительно!
И не зря его все-таки от церкви некогда отлучили!
Видать было за что.
Не иначе как, а Лев Толстой и создал ту ранее и небывалую разруху в головах, о которой со сколь великим прискорбием некогда всем нам и впрямь уж до чего только проникновенно поведал булгаковский профессор Преображенский.

250
Великий талант, он кроме всех своих прочих ярких достоинств еще и оказывает весьма вот сильнейшее этическое влияние на то общество, в котором он и впрямь повседневно живет, как и все другие люди точно той самой обыденной жизнью.
Причем свое собственное поколение гениально талантливого человека всегда понимает значительно лучше, нежели чем все те за ним лишь с годами уж некогда только постепенно последовавшие.
Современникам все те безнадежно тяжкие реалии их века, до чего еще наглядно виделись в исключительно ином ракурсе, а именно никак не того давно ведь нынче вовсе минувшего прошлого.
И чего это вообще тут поделаешь коль скоро светлой душе Льва Николаевича всего-то, что захотелось так это самого безупречного покоя, ну а потому и навязал он все свое изумительно безудержное умиротворение всему тому на жарких углях широкого народного неудовольствия извечно же бурлящему котлу всего того российского общественного бытия.

251
А между тем был в истории Российской империи, и тот покрывший же себя вечной славой на поле брани боевой офицер – Антон Деникин.
И вот это именно он и близко не удалился от всех мирских забот и тревог в лично свое сколь бесценно родное всему его беспечно праздному сердцу - имение.
Да и имения никакого у генерала Деникина никогда попросту ведь и не было вовсе.
И это как раз-таки он в его многотомной книге «Очерки русской смуты» размашисто махая пером, словно саблей весьма наглядно  разом так сходу оповещает нас обо всех тех прямых и косвенных причинах застоя в русском обществе своего времени.
«С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти, и кровь от крови русского народа.
А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности, и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции».

252
Да только было ли дело революционерам действующих именем той самой пламенно так и сжигающей все и вся революции до тех так и кишащих в тине сурового быта исключительно конкретных задач, которые некогда сколь остро стояли на повестке дня?
Они ведь зачастую было же совсем безучастны, их и близко не волновало посильное распутывание тех или иных проблем, незамедлительное решение, которых, им и надобно было сколь еще спешно всеми силами осуществить для того чтобы люди и вправду смогли обрести тишину, покой и уют.
А между тем учитывая самые конкретные условия той как всегда чисто прежней России для буквально всякого ее дальнейшего процветания нужно было как-никак посильно сотворять вовсе-то не скорую смерть ни в чем уж совсем так неправого прошлого, а ту вполне так житейскую жизнь всячески перестраивать именно на те принципиально другие рельсы.
Но господ большевиков тогда явно интересовала совсем так не постепенная перековка донельзя застарелых общественных отношений, а разве что до чего только лукавая их весьма ведь спорая подгонка под те чисто их собственные свои идеологические нужды.
Причем всему тому до чего немало во всем поспособствовали именно те, кто пламенно любили целомудренно абстрактную справедливость и вполне ей надежно же соответствующую чересчур так никак неестественно чуткую совесть.
В тех книгах, что они читали, и писали, не было ровным счетом никакого места всякому практическому и здравому уму, а разве что одному его до чего блекло розовому переложению на той самой белоснежно белой ничего и близко уж никогда так вовсе не стыдящейся бумаге.
А между тем далеко отбрасывающие густую и черную тень величественно книжные абстракции могут разве что вот оказаться безупречно наилучшим прикладным орудием в руках искрометно мыслящего, а как раз потому и тугодумно бесслезного фанатика.
То есть, как раз уж именно того практика глянцево беспринципных суровых идей, что и впрямь-то уж весь осоловел от тяжкого труда беспрестанного скармливания серым массам обезличено скупых на эмоции и при всем том явно уж никак непогрешимых истин.
И главное, этакого бравого деятеля до чего безупречно может разом вот распирать от всей той самой непомерной гордости.
А как раз потому от тех приказов, которыми он отныне будет буквально повсюду разбрасываться, так и потянет порохом дешевого популизма всецело настоянного на самой откровенной же бесчувственной черствости серой души вполне ведь способной на то, что будет совсем не по силам для душ черных и насквозь прожженных во всяком беспутстве.
Отчаянная лихость вполне так имеет свои четкие и вполне явственные границы, а тупая серость их фактически вот совсем никак не имеет.
Причем, конечно же, тут сказались некие чисто внешние факторы.               

253
Этот мир нынче попросту как есть, совсем уж заполнился самого разного рода лязгающим и бренчащим железом, но самое ведь страшное, что истинно стальными при этом стали и сердца, идеалистически верно подкованных правителей СССР.
Яростный и пылкий фанатизм, как и богомерзкое преклонение пред ничтожным вождем, который вполне уж являлся сущим олицетворением, всего того умственно и морально убогого и стало сколь беспробудной обыденностью той отныне полностью бесклассовой и вполне чистокровно беспородной эпохи.
И как оно до самого так конца разом понятно все это было на деле чревато самым естественно верным и последовательным уничтожением всего того, что оказалось разом ведь выше среднего и серого тупого мещанства к тому же ныне и приобретшего слащаво приторный идеологический привкус.
Создав себе чертежи, некоего чисто так абстрактно наилучшего грядущего, да и попросту из самого как есть вовсе ведь ничего - бравые мыслители, нашли себе удивительно славную работенку, так и пропитывать мозги в поте лица трудящихся масс сколь агрессивно отупляющей идеологией.
Ну а та столь усердно топтала всякие былые моральные устои, заменяя их в умах нового поколения тем как есть самым аморфным скопищем всяческих же вычурных клише.    
А ведь люди, по всей сути своей, и близко-то никак совсем не те еще живые механизмы, а именно потому их сознание никак нельзя сколь бездушно выплавливать по какому-либо тому заранее заданному образцу.
И действительно наилучшими можно будет некогда сделать одни только те или иные более чем скромные житейские обстоятельства общественной жизни, а не самих людей, как таковых.
Ну а, совсем безжалостно принеся на самом кончике ядерной иглы чудовищно верную смерть всему человечеству, и близко вот ничего в жарком споре о том или ином грядущем планеты Земля вовсе-то никак явно не докажешь.
Нет, совсем ничегошеньки из всего того сколь благочестиво некогда намеченного во всех тех необычайно светлых мечтах о потрясающе близком грядущем рае при этаком раскладе явно уж никогда попросту не осуществится.
И вот чего именно вполне наглядно и веско предрекал миру Джек Лондон в его антиутопии «Алая чума»
«Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен».

И ту до чего распрекрасную и одухотворяющую литературу в случае какой-либо смертоносной эпидемии, что, быть может, и загонит в гроб нынешнее человечество, очень-то даже с охотой примутся читать крысы, а также сколь внимательно начнут изучать черви, и, кстати, пожалуй, что с несколько большей пользой, нежели чем это сегодня делаем мы.

254
Зато вот как уж в ней прянично и красочно создается та самая чисто сказочная иллюзия вместо вполне объективных реалий жизни со всеми ее неисчислимыми коллизиями, как о том, пусть и нехотя, а все же некогда написал граф Лев Николаевич Толстой в его для всех нас более чем незабвенной «Анне Карениной».
«На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, – надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень так радостно, но очень трудно».

255
А ведь в этом и заключается вся уж истинно основная разница черт характера между тем, кто творит и всяким тем, кто радостно и праздно поглощает все те плоды его сколь тяжких трудов.
Их усилия настолько же разны, как и те вовсе между собой и близко непохожие типажи людей так или иначе причастных ко всякому творческому процессу.
Один беспрестанно думает о том, как бы это ему одними созидательными путями, постепенно видоизменить весь окружающий его мир, а другой всецело воспламенен суровой идеей сокрушить бы оковы старого рабства, сколь ведь благочинно подпилив сами основы того исключительно совсем напрасно все еще существующего в его век до чего отвратительного ему государства.
Раз оно донельзя же напрочь закостенело во всей своей осатанело великодержавной косности, ну а блистательные перемены никого ожидать и близко не в едином глазу совершенно так вовсе явно не станут.
И им что называется, обязательно надо было буквально как штык, прямо-таки именно сейчас разом и настать, а не некогда потом, в том самом на редкость до чего отдаленном грядущем, когда быть может, будет и несколько поздновато для всех тех искрометно благих изменений.
Ну а во времена гражданской войны среди представителей левой интеллигенции вполне еще хватало как раз-таки тех, кто всею душою поддерживал до чего еще высоко полыхающий тогда красный террор и они вправду в нем действительно видели самое безупречное преддверье вовсе ведь совсем иного всеобщего будущего.    
Да только тут, однако, кое-чего между тем вполне еще явно зависело и оттого под кем это именно те люди вполне конкретно чисто же сегодня, и сейчас сколь так явно ныне находятся…
То есть коли они в данное время явно уж обретаются именно под властью, с которой действительно можно до чего вволю попререкаться, то тогда, дело ясное, почему бы это собственно и нет…
Да только стояще разойтись левые либералы могли только-то в плане необычайно острой критики чрезмерно агрессивных действий
Белой армии.
А тот самый извечно же ущемленный и наконец-таки восставший народ был для них божьим праведником, и вся его черная лютость являла собой священное право угнетенного, в кои-то веки вспомнившего о своем доселе попранном человеческом достоинстве.
А как раз потому в тот самый момент, когда подобного рода людям и впрямь вполне уж следовало проявить сущую строгость, они разом так вдруг сколь глубокомысленно переполнялись до самых краев исключительно величайшим человеколюбием ко всякому ближнему своему, согрешившему, вроде бы и нечаянно, можно даже сказать вовсе так ненароком.
Да только вот нечто подобное пламенные душой и телом левые интеллектуалы делали разве что только под властью никак уж не затыкающей разинутые рты комиссарской пулей…
И вот он тому наиболее явный и наглядный пример из «Записок барона Врангеля».
«В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных – к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились».

256
И это действительно сколь явственно разом так тогда восторжествовала именно та более чем безупречная справедливость, поскольку со всяким разнузданным злом нужно бы бороться со всею той вполне ОФИЦИАЛЬНОЙ жестокостью!
А в особенности в то наиболее жуткое военное время совершенно же отчаянной гражданской резни.
Ну а коли ничтоже сумняшеся разом  сходу начать сколь нетерпеливо всячески так приобщать нисколько необразованных людей к каким-либо высшим моральным ценностям, то уж именно из-за этого в их душах вскоре как есть, совсем непременно увянет, то самое крайне так незатейливое самопожертвование ради ближнего своего или дальнего (смотря как у кого).
Внешнее возвышение над всем тем вполне полноценно и вправду на редкость исключительно же естественным и чисто внутренним уровнем морали, неизбежно так приведет к самому бескрайнему утоплению всякой общественной совести в сущей трясине именно что самою собой яро воспламененной демагогии.
И это разве что у той на редкость обычной и вовсе-то никак не заоблачной совести и есть свои исключительно так естественные и здравые корни…
И той самой чисто ведь житейской первопричиной какого-либо как есть вообще так еще героического самопожертвования и близко никак не мог быть кем-либо на редкость чисто же надуманный полумифический альтруизм!
Нет и тысячу раз нет, поскольку доподлинно верным побудительным стимулом к настоящему героизму всегдашне является разве что тот целенаправленно с самого детства разумно переиначенный эгоизм, всего-то навсего, только и всего, что всецело выходящий за рамки чисто скотского дрожания за свою собственную весьма уж горячо некоторыми из нас любимую шкуру.
И даже у животных в самом их инстинкте самосохранения вполне полноценно заложена забота о потомстве, а в том числе и ценой своего собственного «бесценного» существования.

257
Но нам природа – не указ, мы ей сами ведь все без тени стеснения сходу так до чего наглядно разом укажем, а еще и покажем ей кузькину мать, потому как она нам там и сям чего-либо весьма недвусмысленно и близко-то совсем же недодала.
Ну а дабы всемогуще вырвать силою из ее рук, то самое ею в своих наиболее дальних тайниках, как есть еще и впрямь до чего бестолково упрятанное, нам и надо бы невозмутимо вооружиться и именно что до зубов всем тем чрезвычайно воинственным долготерпением.
Ну а потому и следует рыть да рыть землю в поисках таинственных кладов всех тех вовсе-то пока никак неразгаданных нами механизмов, сколь так слепо и поныне же заправляющих исключительно так ведь до чего еще нелегким нашим бытием.
Ну а как раз во имя того, чтобы нынешние люди хоть как-либо сумели всею душой и телом соприкоснуться с миром несоизмеримо великих и неземных благ далекого будущего нужно бы всячески нарастить темп технического прогресса, что и впрямь-то сколь стояще затем поспособствует всему тому дальнейшему развитию совсем недостижимо ныне высоких технологий.
Причем как раз — это у нас и впрямь где-то уж более чем явно так ныне вполне впереди вот по курсу…
Но курс тот может быть, сколь еще безупречно верен, разве что коли кто-либо будет, весьма вдумчиво и до конца всячески учитывать все те рифы и мели, которые и вправду могут, в том числе и полностью разрушить то самое, доселе не нами некогда созданное…
Причем и в том сколь немыслимо малом, безусловно, так проявляется уж то наиболее так осмысленно главное, в чем вернее всего и можно заметить сколь отвратительные тенденции нынешнего человека к полному саморазрушению.
Нынешние люди слишком так любят всю полную правду про тех уж явно вовсе других, а не про самих так себя.
Причем льстивую ложь любят не только отъявленные негодяи, но и люди никак уж совсем не страдающие какой-либо явно так совсем излишней для их сердца самокритичностью.
Ну а лить и лить бесконечно же бурным потоком мерзкую грязь в чью-либо сторону это ведь кому-то вот может быть разве что только в самую горестную радость.
И главное, про то, что все основное чего вообще было только возможно вполне действенно и разумно же совершить полагалось делать разве что во время происходящих событий…
Нет про это, наверное, кое-кто вообще ведь даже никогда и не слышал.
Ну а ту вовсе совсем чужую душу на куски резать на основании чего-то среднего — это до чего еще здорово похоже на замер средней температуры по больнице вполне, разумеется, что уж включая и морг.               
Да вот, однако, кое-кому явно же более всего было охота жить так и, выпячивая все свое крайне пренебрежительное отношение ко всем бедам, что попросту подчас совершенно неведомы тем, у кого жизнь в целом неизменно протекала гладко, мягко и сладко…

258
И, разумеется, что все вышесказанное можно явно соотнести разве что к чему-либо вполне конкретному, а именно сколь наглядно так визуально зримому, а заодно и совсем немыслимо ведь чертовски прискорбному…
И именно таковым и можно же считать самое явное отсутствие чего-либо сколь наглядно так положительного в каком-либо с виду полностью приятном и привлекательном человеке.
А между тем вся та чья-либо никак так вовсе совсем неисправимая неправильность, может быть, всего-то что только и заключается в одних лишь тех довольно-то совсем до чего неудачливо сложившихся жизненных обстоятельствах.
А именно потому и надо сколь еще осторожно и одними легкими касаниями разом уж сорвать покровы с глубоких и никак незаживающих ран чужой души.
Ну а затем коли, они и вправду никак не носят тот самый крайне себялюбивый, а потому и откровенно гнилостный характер вполне еще следует весьма вот взвешенно разобраться во всех проблемах данной личности, а не ломиться слепо напролом…
Другое дело, что для анализа злых и низменных поступков подобные методы нисколько не годятся, раз о любых каких-либо совсем недостойных высокого звания человека вполне конкретных деяниях надо бы судить строго, и обезличено.
И это так раз уж всякая грязь она – ужасно липкая и если начать сколь углубленно копаться в причинах задушевных подлостей, духовного мрака и невежества…
И то, конечно, полностью же искренне так вполне справедливо, но только, пока дело действительно будет касаемо всяческих подлых поступков, а не самого до чего только явного отсутствия каких-либо поступков хороших.
Причем бездействие — это тот же весьма вот наглядный поступок, но за бездействием в отличие от действия могут сами собой разом скрываться совершенно же разнообразные и никак непростые и вполне само собой до конца ясные и полностью понятные причины.
То есть, всяческое отсутствие даже и корней вроде бы для всех нас исключительно так естественного добра при всех тех к тому самых явных буквально-то выпирающих наружу изначальных задатках это нечто во всем иное, нежели чем, то откровенно гадкое недобро весьма ярко проявленное как-либо более чем сколь конкретно разом же наружно.
Поскольку всякий истинный омут зла неизменно делает себя полноценно счастливым как раз-таки за счет всех тех несчастий других, и это ему, безусловно, в усладу, а потому он не слеп, а воинственно же последователен во всех своих до чего только злокозненных намерениях.
Причем даже и самое беспросветно темное невежество вполне возможно будет хоть как-либо наделить весьма должным пониманием поистине верных и правильных принципов жизни, а для всего того следует нисколько так явно совсем не пренебрегать возможностью действительно взбаламутить весь ил чьего-либо никак не ко времени увядшего естества.

259
И действительно бояться даже и невольно соприкоснуться душою со сколь мятежно воинственной тьмою нужно бы разве что лишь тогда, когда это неминуемо разом-то как есть, непременно еще приведет именно к той довольно чувствительной встряске всей своей собственной души…
То есть разве что в том самом случае, когда чье-либо душевное уродство попросту так неодолимо манит за собой, а не тогда, когда оно только лишь весьма отвратительно и неприятно.
Однако людям, пьющим чистую родниковую воду из того так и искрящегося светом и добром первоисточника знаний, может быть подчас ведь вовсе совсем никак непотребно, наклониться почти до самой земли дабы испить из грязной лужи, безусловно, же, совершенно чужих им страданий.
И этому сколь недвусмысленно поспособствовала именно литература, научившая кое-кого льстивому и приземленно восторженному самолюбованию, горестному покаянию перед всеми своими довольно-таки сомнительными идеалами.
Ну а точно также в придачу подобные люди вполне так склонны ко всякому сколь униженному умерщвлению духовной плоти, а никак не настоящей несгибаемости в суровой борьбе со всем тем подлинным, а не донельзя вычурным злом.
Весьма вот вполне определенного рода богоборческая писательская мысль, так и распинает душу человека на том самом новоявленном кресте.
И впрямь-таки вполне заставляя кое-кого сколь глубокомысленно поверить в некие те наивысшие абстрактные ценности, находящиеся где-то там за самой гранью всякого ведь воображения простого человека, и, уж во всяком случае, вне всяких пределов его житейского сознания.

Возвышенные книжные идеалы между тем и впрямь сколь невероятно заоблачны, а потому и никак они вовсе неприменимы в деле хоть сколько-то стоящего того переустройства весьма многогрешной человеческой натуры.
Да и вот еще, что нисколько не в меру стремительно разом так устремясь куда-либо к тем никак недосягаемым и далеким звездам, люди, не только остаются фактически безо всякой существенной опоры, но и становятся явными небожителями, едва ли понимающими, чего это вообще творится на той весьма плодотворной всеми своими грехами земле.
Да и обязательно при всем том они еще разом оказываются, буквально же заворожены, быстрыми и плодотворными решениями каких-либо давно (словно больной зуб) наболевших вопросов.
Или вот еще что: это как есть, несомненно, уж может ведь выразиться и в том на редкость последовательном соблюдении всех тех обветшало старых былых традиций.
Причем у большевистского племени второго, третьего, а тем более четвертого поколения все это как раз на то сколь еще разом и тянет, а именно вполне оно ныне приобрело более чем явственный облик весьма стародавнего и близко-то на этот раз нисколько так не религиозного ханжества.

260
И вот в каких именно невообразимо ярких и живописных красках, описывает данные явления человеческой природы классик общемировой литературы Майн Рид в его наиболее же замечательном романе «Квартиронка», причем из-за минувшего с тех пор времени, они вовсе так никак явно не выцвели…
«…Новой Англии – колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая религия и строгая мораль.
Но странным это кажется только на первый взгляд. Один южанин так объяснил мне это явление: как раз в тех странах, где распространены пуританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки. Поселения Новой Англии – оплот пуританизма – поставляют наибольшее число мошенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудивительно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества. Истинную веру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обрядности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отходит на второй план, и им пренебрегают».

261
Советский пуританизм сколь так безапелляционно утверждающий, что «первым делом, первым делом самолеты» тоже как-никак, а своего рода ханжеский фанатизм, только ведь разве что полностью же наотмашь разом отрицающий саму идею Бога, как и всякое рукотворное сотворение вселенной.

Так что самое так явное им порождение тех самых немыслимо ужасающих всякую праведную душу качеств в самой-то сущей краткости, описанных Майн Ридом, и было делом на редкость естественным и, кстати, по всей своей сути, более чем легко вполне объяснимым.
Создавая чисто вымышленные иллюзии, было бы уж никак попросту невозможно разом при этом не «упрятать под сукно» всю ту исключительно естественную человечность и самый простой, а не тот еще вычурно пламенный гуманизм.
Потому что вполне достойное того человеколюбие всею душой должно быть устремлено как раз именно, что к неким самым конкретным живым людям, а не только к одним тем белыми нитками сколь еще наспех к ним буквально-то намертво прикрепленным чисто же совсем абстрактным понятиям.

262
И то сколь откровенно парадное самопожертвование более чем неизбежно само собой приведет именно к тому, что почти всякий человек во всем том извечном пороховом дыму восторженных и напыщенных словопрений, безусловно, так навсегда, в конце концов, потеряет, все то, чего им и вправду должно было, собственно, двигать…
А именно любовь и веру в лучшее будущее всей своей великой и величавой страны.
Все это сколь нарочито звеня при этом шпорами, убивает шагающий широким строем бешеный энтузиазм, некого стадного чувства, вместо веры в себя и всего того здравого мироощущения своей уж как есть полностью личной и чисто ИНДИВИДУАЛЬНОЙ сопричастности к делу защиты своей родины от подлых и вероломных ее врагов.
Единение масс под общим для них флагом, дает им некий единый порыв, делает их всех братьями и сестрами?
И, однако же, коли чего-либо подобного и удастся действительно надолго когда-либо добиться, то вот как-никак, а истинно наилучшие ко всему тому условия могут возникнуть разве что, глубоко изнутри, а вовсе-то и близко так не снаружи.
А все это разве что лишь потому, что каким-либо сугубо внешним агитационно мощным и чисто насильственным воздействием на темную и невежественную психику серых масс, будет только лишь и возможно уж сходу так довести весь народ до той наиболее полнейшей, и совсем ведь вовсе нетрезвой апатии…
Ну а о чем-либо ином тут и речи быть явно не может.
Причем при подобном никак не в меру необычайно старательном приложении всех тех великих духовных сил всякий конечный результат может оказаться лишь совершенно так явно обратен всему тому сколь блаженно как есть заранее весьма же страстно искомому…

263
И это как раз именно благодаря той чисто внешней яростно навязанной человеку морали он и становится сущим зверем, подчас даже и непомнящим, а зачем это его вообще некогда породили на белый свет.
Причем всеми действиями этакого интеллектуально убогого фанатика отныне будет заправлять отнюдь уж никак не тот хоть чего-либо на деле стоящий здравый смысл, а некая особая логика того социума, который возник именно в связи с ярым сплочением рядов при помощи насквозь пронзающего до чего многие души дикого страха.
И всякий тот или иной индивидуум до чего еще явно боялся разом выбиться из весьма строгой и четкой шеренги.
И ведь не только из-за той беспрестанной боязни разом же далее перестать, сколь еще ярко блистать кристальной чистотой перед священным ликом всесильной идеи, но и потому, что одному ему было как-то совсем так до чего вовсе непривычно и неуютно.

Ну а, в особенности, смерть всех тех довольно простых человеческих навыков, как и истинно элементарных для каждого из нас самых естественных чувств явственно так при этом разом коснется именно натур никак не в меру безнадежно же паразитических.
То есть, именно тех довольно слабых в моральном плане личностей из общего числа людей, которые по всей своей природе всегда уж еще до чего мигом постараются везде и во всем сходу урвать именно свой самый наилучший кусок из всего того подчас так довольно увесистого общественного пирога.
И это считай вот подобного рода люди и впрямь-таки попросту сходу липнут ко всей той чрезвычайно ныне идеологизированной власти.
Ну а также совсем уж безропотно они как раз ведь только и делают, что буквально так все, что та им и вправду сколь сходу разом прикажет в явной надежде на то, что подобное рвение будет кем-либо вполне на деле всецело оценено.
А все это сколь непосредственно само собой означает, что этаким рьяным блюстителям широких, словно Белое море государственных интересов, при случае попросту же наскоро спишутся все те беспрестанно творимые ими лютые бесчинства, а особенно коли они, как есть, и впрямь-то осуществляются по прямому заказу самого государства.
И ведь все то лютое зло кроваво красного безвременья ныне уж начисто именно что попросту так явно позабылось.
А как раз потому и сколь гладко отполированное «светлое прошлое» и будет, в конце-то концов, вовсе неразделимо до кучи так собрано в сколь славную копилку той самой отменно наилучшей эры героических свершений, побед и репрессий.
Ну а затем все это, по случаю, и будет весьма же толково так подано на блюдечке большой исторической перспективы, как трудный, но правильный процесс постепенного перевоспитания трудового народа в духе новых и сколь ярчайше светлых идей.
Потомки, живущие в индустриальном развитом обществе, от всего этого могут, конечно, и впрямь вполне так разомлеть, да и, кстати, разом ничтоже сумняшеся вполне вот признать все те предпринятые некогда властью усилия, как жестковатые, но между тем во всем своем корне при этом бывшие сколь еще явственно во всем истинно верными…
Да только этаким образом могут уж думать разве что те, кто дальше своего носа совсем ничего и не видит…
Ну а обманутый грядущим несбыточным счастьем народ верит буквально всему разве что, пока беда гулким набатом враз не нагрянет, а как она по его душу нагрянула, так и вера в нем ломаться тут же ведь начинает, словно та еще яичная скорлупа…

264
И вот как раз-таки вслед за теми до чего внезапно наступившими днями невозможно же чудовищной Второй мировой войны весьма многие люди более чем сходу вырвались из плена всех тех доселе в них некогда прежде живших ярчайших иллюзий.
И как есть, разом так начали они довольно-то быстро даже и невольно ведь тогда прозревать, а как раз потому они вовсе-то сколь безрадостно в принципе уж и дойдут всем тем своим ЧИСТО практическим умом…
Причем как раз-таки то им вполне довелось сколь еще трезво вот разом тогда как есть еще до конца осознать…
Нет, никак то и близко совсем уж оно не иначе, а тот на все времена величайший инкубатор славных идей всего-то лишь очень даже большая зловонная яма…
Ну а от подобных выводов и до реальной измены явно окажется совсем так не столь ведь и далеко…
И Великая Отечественная война как раз и являет собой наиболее наилучшую демонстрацию того самого исключительно наглядного проявления никак подчас и близко незаретушированного словесной фальшью того еще сколь так помпезно пренебрежительного отношения Советской власти ко всему своему вовсе-то совсем безразличному ей народу.
А как раз-таки потому та трусливо же спрятавшаяся за чужими спинами безумно смелая (в одной лишь воинственно патетической фразеологии) советская партократия сколь еще яростно тогда доказала наиболее главную свою лютую способность, нести смерть, прежде всего, своим и одним разве что только своим и точка.
Ее наиболее основным стимулом к действию было сущее нагнетание всеобщего и всепоглощающего страха перед наказанием за невыполнение любого даже и наиболее откровенно же самодурского, спесивого приказа всякого штабного начальства.
Причем смерть солдатская, да и офицерская тоже, была тем лишь более немыслимо ужаснее, чем ближе и ближе линия фронта вовсе-то никак нелениво явно так подкатывала к тому монстру в человеческом облике, которого и впрямь буквально каждому в те времена вполне надлежало сколь стойко и доблестно всеми силами яростно защищать.

265
А впрочем, власть Сталина никак не была до чего, изуверски уж до чего еще совсем неприглядно донельзя плохой.
Поскольку если бы у руля власти тогда оказался, кто-то другой, трудовые лагеря могли бы стать основным пристанищем от 60 до 90 процентов населения СССР.
Человеческого сердца у многих господ большевиков, практически не было попросту никакого – у них вместо него были твердые, словно гранит фанатически скроенные убеждения…
А чего это вообще было нужно, чтобы совсем так бесслезно и безэмоционально разом вот сходу отдавать приказ о самом уж вовсе бессмысленном расстреле ни в чем и близко зачастую нисколько неповинных людей?
Да и во время ВОВ, они себя проявили самым должным большевистским образом…
Отборные кадры процеживали окруженцев сквозь мелкое сито фильтрационных лагерей.
И уж весь этот их совсем несгибаемый и прямолинейный характер еще и явно будоражила гордая стать верного выбора партии, назначившей именно их, безгрешных и пламенных, на эту до чего исторически важную должность.

Ведь это им – людям с кристально чистой от всяческих слюнявых сомнений душой – и было сколь безотлагательно вполне уж доверено отстреливать и отстреливать паникеров и дезертиров.
Ну а если у кого из них рука ненароком и дрогнет, то тотчас его самого вмиг отправят на тот весьма и весьма до чего только недалекий и впрямь-то убийственный фронт.
А между тем сама мысль о чем-либо подобном у многих из тех «правильных ребят» тут же разом приподнимала жесткую шерстку на их загривке.

266
И всем тем подлым и низколобым людишкам было совсем так недвусмысленно наспех тогда внушено, что это, они и есть первый эшелон защиты родины.
Ну а на передовой в жуткой грязи, темени и крови возится тот второй, который только вот распусти – тут же, они все как один по своим домам, да огородам разом и разбредутся.
Приказ «Ни шагу назад» это и есть именно тот самый верх «чиновничьего оккультизма» все у них на бумаге было совсем не так, как оно тогда и вправду на деле имелось в той самой доподлинно настоящей действительности…
Просто всего-то за землю родную разом костьми же лечь это, и есть тот наиболее явный призыв муравьиной королевы ко всем ее на редкость до чего только безропотным защитникам, безмозглым насекомым.
И кстати, вполне разумное геройство во времена всеобщей паники это уж тоже тот еще нонсенс, поскольку человек он как-никак более чем неизбежно животное стадное.

267
Во время всеобщего разгула осатанелой анархии явно уж и впрямь практически сходу выходит наружу все, то наиболее исподнее во всей той и без того крайне само собой нисколько никак вовсе непритязательной человеческой натуре.
Ну а то самое весьма же изначально наиболее главное, что и впрямь-то должна была вполне еще надежно прививать всякая возвышенная литература, так это умение вовремя подавлять бунт звериных и скотских инстинктов, дабы в нужный момент разом отсечь все корни людского малодушия, не проливая при этом целые реки совершенно напрасной крови.
И явно же, что великие писатели 19 столетия как-никак, а вполне могли сколь действенно подготовить для всего того наиболее верную и плодородную почву.
Да вот однако сколь еще болезненно они самоустранились от подобной архиважной задачи, разве что только лишь подлив масла в тот и без того безмерно великий пламень человеческих страстей.

268
И вот надо ли было Льву Николаевичу Толстому, и впрямь-то раз за разом сколь беззастенчиво выдавливать из себя раба, дабы как есть, затем уж и сделать грядущее советское рабство фактором вовсе-то совсем никак и близко неотделимым от всей той, так или иначе, уж существующей в то время чисто сталинской действительности?
То есть, собственно, и стало оно тогда той самой, что ни на есть весьма вот неотъемлемой частью общественного сознания буквально же целой исторической эпохи.
Причем прививать какие-либо полноценно иные принципы жизни было бы уж явно и впрямь вовсе ведь никак совсем нелегко, а в том числе и потому, что правильная дорога всегда довольно тяжела и трудна для всякого того, кто медленно бредет по ней.
И куда только явно полегче будет на лихой тройке унестись же ввысь, да и громыхать оттуда, как Зевс молниями, метя при этом во все, то греховное и духом нисколько никак совсем так явно несветлое.
А между тем надо было Льву Толстому всегдашне жить именно умом, а не неистово бьющимся сердцем, или некими теми чисто извне позаимствованными чужими мудрстваниями, из тех-то самых чересчур как есть блекло светлых истин, что были чисто напрочь оторваны от всякой той исконно русской почвы.
Да вот ведь, однако, явно пришлось бы ему тогда не только того самого тщедушного раба из себя и впрямь сколь прямодушно всеми-то силами выдавливать, но и посильно идти совсем уж против течения, что гораздо тяжелее, чем всегда и во всем ему радостно следовать.

269
Однако именно в чем-либо подобном и проявляется яростное бурлачество большой и светлой души, а Лев Толстой зачастую во всем интуитивно следовал за пороками своего века, как, впрочем, и многие другие деятели добра его доподлинно великой державы.
Причем  чего это тут только поделаешь, немалое число из них, было совсем безо всякого царя в голове.
Им всею душою хотелось нести в серые массы яркий свет книжных истин, а между тем для них он уж точно чего-то и впрямь вовсе ведь совсем никак несъедобное.
Их мозг может воспринимать исключительно лишь только то, что само самой требует их желудок и сердце.

Поглощать какую-либо высокодуховную пищу безо всякого хотя бы и самого начального образования попросту фактически же невозможно.
Но кто-то между тем всем тем своим чисто внутренним взором все и впрямь-таки видел совсем вот явно на редкость иначе…    
То есть свет идей яростно ослеплял людей, мыслящих чисто же абстрактными категориями, а как раз потому они сколь радостно давили на газ, так и, сталкивая обветшалый дилижанс прежней российской государственности в бездонную пропасть большевистского безвременья.               

270
Антон Деникин в его книге «Очерки русской смуты» весьма вот размашисто пишет о том, во что - это именно некогда обошлась интеллигенции в России, вся та сколь непримиримо великая ее любовь ко всей той до чего еще изнеженной и обласканной идеалистической литературой крайне вот пылко любимой себе.
Ну а в особенности еще и явно учитывая всю ее, так и бьющую совсем через край до чего глубокомысленную весьма же подчеркнуто выхолощенную европейскую утонченность.
Причем поболее всего она весьма отчетливо выражалась именно во всей той крайне изысканной предрасположенности российских интеллектуалов ко всяческим ярким и весьма ведь сладкоречиво высказанным мыслям.
Ну а также можно сказать о весьма вот явной склонности до чего еще многих просвещенных людей родившихся на российской земле ко всему тому сколь безмятежно же внутреннему, никем и ничем не нарушаемому покою.
И вот они те исключительно верные слова Антона Деникина.
«Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, а нищеты, а главное, – той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения».

И главное, все это разве что от того сколь непомерно так большого желания, нисколько и близко вот никогда не запачкаться ни в какой грязной возне во имя чисто грядущего, и куда значительно поболее благополучного переустройства всего того нынче-то, пусть и кое-как, но вполне, однако, весьма надежно существующего жития-бытия.
И оно и впрямь-то может ныне быть до чего откровенно же отвратительно мерзким!
Но вот зато всеми силами разом же впрягшись, дабы со временем явно улучшить буквально всеобщее людское существование, можно было до чего славно, затем зажить и не тужить в том самом истинно великом духовном единении со всем своим навеки любимым, родимым краем!
Да только зачем это нам вообще, коли уж речь вполне ведь идет именно о той грязи, что непременно так намертво тогда еще разом прилипнет к нашим чистым и нежным благородным рукам?
Чехов в его рассказе «В родном углу» полностью уж до конца вполне наглядно раскрывает данное устремление российской интеллигенции, явственно выражающееся в ее сколь весьма откровенном желании быть бы ей всегда уж только лишь с краю от какого-либо хоть сколько-то вполне того стоящего всеобщего народного просвещения.
«О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно – служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, – нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, – какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве – это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах».

271
И вот чисто наотрез отказывался доктор Чехов хоть как-либо понимать тот непреложный факт, так и глаголющий всем нам о том, что, то единственное и, кстати, на редкость естественное состояние души человека – оно-то и есть та сельская среда, в которой он повседневно живет, да и беспрестанно кует свое мелкое человеческое счастьице.
Может быть, и не надо бы его от земли совсем вот без устали отрывать, а в особенности при помощи той сколь еще суровой и грубой силы?
Кто достоин, тот свое и так всенепременно возьмет, да и брал безо всяческих тупо исходивших слюной пропагандистов столь взахлеб прославляющих дальне дали некоей вовсе абстрактно уж, как только и впрямь значительно лучшей жизни.

Однако как есть вполне надобно было Чехову сколь глубокомысленно многое с ног на голову разом переиначить, дабы совсем ведь незатейливо же создать того самого искусственно счастливого человека с ценностями на редкость во всем полностью отличными от тех, что некогда были у простого и поистине незадачливого крестьянина.
То есть лично ему и был весьма же непременно сколь еще искренне важен и нужен некто до самого лютого отчаяния явно иной – озаренный зарницей возвышенных идей новый человек.
А те будто бы и впрямь очаровательно благостные идеи разве что где-то совсем вот мельком и ненароком нисколько уж ненадолго разом проблеснули на самом горизонте, но при этом так и остались крайне далекими от нас, словно мираж в безводной пустыне.
А доктора Чехова, понимаешь ли, и близко никак не устраивало, чтобы все мужики в начальных школах самым азам грамоты обучались, ему, значит, каждому подавай по университетскому образованию, причем, разумеется, что ради одного же чисто эфемерного равноправия, а вовсе не просто так от всей той его беспристрастно слащавой, самосозерцательной спеси.

272
А между тем большой писатель Александр Куприн, приводит тот вполне стоящий должного упоминания пример, как это все-таки тяжело было тем из века в век необразованным людям выходить на дорогу знаний, где буквально все им было внове, да и совершенно и близко попросту никак непонятно, как оно там вообще и чего.
Александр Куприн «Олеся»
«Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.
– Ну, скажи, Ярмола, – "ма". Просто только скажи – "ма", – приставал я к нему. – Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори – "ма"…
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:
– Нет… не могу…
– Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто "ма", вот как я говорю.
– Нет… не могу, паныч… забыл…»

А между тем, этот самый человек с лесом и землей был подчас во всем однозначно на ты, а потому и мог он о ней действительно знать кое-чего из того, о чем, быть может, даже и знаменитому профессору ботанику далеко не всегда было о ней вполне еще доподлинно на деле известно.

273
Из века в век все, то, что ранее было совсем немыслимо сложным почти, что для всех и каждого, вовсе-то и неприметно со временем сколь многозначительно же упрощается.
К примеру, те считай самые азы основ геометрии – 2000 лет назад, уж то самое, чего сегодня изучают все в 7-8 классах общеобразовательной школы, было чем-то навроде высшей математики, а потому и овладеть подобного рода невероятно сложными знаниями в те ныне сколь далекие времена могли лишь, пожалуй, довольно немногие.
Да даже и 150 лет назад изучение начал алгебры, тоже уж было делом на редкость так весьма трудоемким, а потому и переход от цифр к буквам тогда занимал в четыре раза поболее времени, нежели чем он ныне у нас занимает сегодня.
И вот он тому лишь самый малый пример.
Александр Куприн «Яма».
«Это неизбежно.
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре, когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего это делается».

А делается все это в том числе и затем, дабы целенаправленно приучить детское никак и близко пока еще несформированное сознание к тому самому чисто иному абстрактному мышлению, ну а быстро чего-либо подобное и близко же никак вовсе вот не происходит.

274
Да и наиболее главная беда с теми никак не в меру мечтательными людьми именно в том и состоит, что они слишком-то искренне верят, что и впрямь будет еще возможно весьма многое видоизменить, совсем не мелочась, дабы потратить на это безо всякого остатка все силы своего крайне недалекого и недальновидного поколения.
А между тем, до чего еще яростно же и безотчетно сходу устремив массы простого народа в некий тот всецело так пока вовсе ведь призрачный завтрашний день, только-то и возрождаешь те самые страшные яви, как-никак чисто всеобщего нашего дня позавчерашнего.

И откуда вообще взялась на Руси вся эта тяга к подобному необычайно быстрому, и сколь откровенно разом уж спешно всем и каждому считай так насильно навязываемому преобразованию?
А главное сколь еще деятельно оно во всем сосредоточилось именно на том весьма бескомпромиссном выкорчевывании всех тех пороков былого и минувшего, что с нашим нынешним настоящим расстаться и близко ведь сами собой никак уж пока совсем не хотят.
И это притом, что все недостатки общества просто намертво вмонтированы во всякое человеческое сознание, и каждый человек, идя по тому не такому уж и длинному пути своей жизни, только лишь приумножает все то, что он впитал еще с материнским молоком.
Ну а нечто новое можно заложить разве что только в детей, сколь явственно — это сочетая со всеми теми относительно положительными изменениями именно в том ныне уж существующем обществе.
И ведь его и близко нельзя сколь разом уж разрушать, дабы на его обломках затем еще сходу так и построить нечто монументально новое, а особенно коли речь тут будет идти о том, что доселе никогда не существовало во всей человеческой природе.
Причем праздные мечтания о чем-либо никак нынче несбыточном могут только лишь сходу же возродить некое сколь стародавнее и крайне гиблое прошлое.
Причем все — это хотя бы отчасти вполне же естественное производное, тех самых книг европейских авторов кривооких провидцев, что в своих розовых снах так и видели тот донельзя славный момент попросту именно что чудодейственного возникновения некоего нового света в той-то самой непомерно древнейшей, обыденной полутьме.

275
Причем именно в России все те никак не в меру слащавые благоглупости к тому же вот были и довольно-то безбожно сколь сходу весьма изрядно утрированы, приобретя при этом насквозь извращенную форму, а все из-за того максимализма, который был совсем неизменно распространен посреди представителей российской интеллигенции.
Причем речь не идет о чем-либо сугубо вот узко национальном, а можно сказать считай вот о представителях всех же народов, так или иначе населявших шестую часть суши.
Правда, гении своего времени, вполне же оказавшие максимально большое влияние на горячие умы предреволюционной эпохи были исконно русскими людьми.
Вот скажем один из их числа…
Причем и впрямь-то именно на то и похоже, что достопочтенный писатель Чехов, сколь благодушно от всей своей большой души пожелал, дабы рабочие и крестьяне учились в университетах, а интеллигенция наоборот пол подолом, низко, во все стороны, кланяясь подобострастно же протирала, дабы далее ей из народа нисколько так вовсе не выделяться.

Эта тенденция более чем наглядно прослеживается ни в каком-либо только одном из подчас уж никак незадачливых поздних его произведений, а как раз-таки потому и не может нечто подобное быть одной той весьма же сколь досадной оплошностью или скажем сущей случайностью.
И как раз именно в чем-либо подобном Чехов и видит тот самый крест, который, как оказывается, и должны были нести на себе вполне полноценно развитые люди, дабы всенепременно когда-то ведь еще наступило то самое чисто же всеобъемлющее людское благоденствие.
Все как один и вправду отныне должны были по всем тем сколь  беспардонно суровым воззрениям Чехова буквально с расцвета и до заката сколь еще безотказно трудиться, и уж всем и каждому при этом только и полагалось быть, всецело так до конца полезными членами общества.
Ну а нечто подобное — это два конца одной и той довольно острой палки.

276
И это как раз в то самое время, когда уж и близко не было совсем так ничего хоть сколько-то поважнее нежели чем именно то, чтобы высокие государственные должности никак ведь не обсиживались всевозможными взяточниками и на редкость изощренными наследными казнокрадами.
Ну а кроме того совсем нельзя допускать, чтобы тупицы и бестолковые невежды силовыми структурами блаженно и сладостно до чего только напропалую командовали…
Да только при всем том про нечто подобное во всем же творчестве Антона Чехова, лично так автору этих строк, почти ведь ничего и никак фактически не попадалось.

У него, может, и есть, хоть чего-либо кроме тех четырех коротеньких юморесок «Мелюзга», «Надлежавшие меры», «Разговор человека с собакой», «Ушла».
Однако об эдаких вещах надо было сочинять целые повести и как раз-таки в этом аспекте и надо было всячески же обличать все российское общество, а никак не отыгрываться на злосчастных бездельниках, и, кстати, вовсе-то не склонять людей интеллектуального труда – к труду более чем для них бессмысленному – физическому.

277
Ведь тот и близко ни в чем никак не облагораживает саму душу человека, а скорее, наоборот, безмерно лишь поболее ее всячески разом же закабаляет.
Ну а точно также и сам результат всеобщего труда подчас уж более чем безнаказанно кое-кем вконец разворовывается, раз повсюду взяточничество, кумовство, невежество чиновников в делах, которыми они сколь бестолково и по-заправски делово уж до чего везде только и заправляют.
Вот бы кого еще Чехову разом пронзить своим острым гусиным пером, так нет, ему, понимаешь ли, всякие бездельники совсем житья никакого не дают всею своей сущей бездумной и безыдейной праздностью.

Ну а такие его рассказы как «Неприятность» и «Шило в мешке» погоды никак уж совершенно вот вовсе не сделали!
Вот еще один яркий пример из его позднего творчества.
Чехов «Невеста».
«Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, – сказал он, помолчав немного. – Что же, он прав! бесконечно прав! Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это? Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить? Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы? О, матушка Русь! О, матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная»!

278
Вот уж действительно слезы в три ручья как у Ярославны ей-богу!
А между тем довольно немалое наличие тех самых никак не редких в западном мире людей, что попросту неспешно проживают все свое довольно немалое состояние, никак при этом и близко вовсе-то не мешает ему столь традиционно день за днем между тем день за днем процветать.
Да, что, правда то, правда там сколь, несомненно, живут и здравствуют целые толпы тех людей, что только и всего, что попросту так получили от своих предков довольно-то значительное и солидное наследство, и вот они его, год за годом и проживают, медленно и бесцельно прожигая всю свою жизнь.

А, кроме того, там вполне вот хватает и тех профессиональных безработных, что живут за счет государства всю уж время своего как есть вполне ведь на редкость полусознательного существования.
Да и в той навеки ныне прежней, царской России тоже были всякие растяпы, фаты и моты, причем как раз из числа тех, кто, в самый короткий срок в пух и прах проматывали все свое состояние. Однако крестьяне весьма обширных областей совсем не потому по временам до сущего так последнего истощения вполне уж вот доходили.

279
Причину их великих и безвинных страданий более чем полновесно и сколь верно описал Салтыков-Щедрин в своей книге «История одного города»:
«Не то что в других городах, – с горечью говорит летописец, – где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят».

И то вовсе не злая сатира, зачастую до самых краев переполненная довольно-то плохо скрываемого внутри авторского я уж самого так вовсе нечестивого презрения ко всей своей отчизне, а потому и весьма беззастенчиво привирающая Бог весть чего ради одного лишь красного словца…
Нет, уж описанное выше положение вещей, действительно было тогда практически повсеместным и сколь, кстати, однозначно вполне по-житейски тривиально обыденным.
И никому бы, ясное дело, никак не стоило бесцельно же идеализировать ту старую Россию, исторические корни большевизма, они в ней самой и есть.
Потому, как и при том самом «светлом ликом» царизме, народ голодом морили, во времена бескормицы, в самом массовом порядке, вывозя заграницу зерно, без сомнения могшее верно спасти до чего многие людские жизни.

280
А при тех вполне вот полноценных приемниках былого царизма большевиках и близко так не возникло, то совсем уж особое и новоявленное зло, а разве что куда поболее обострилось зло старое, приобретя при этом некую ту как-никак, а на редкость до чего отличную от всего того прежнего истинно наихудшую внешнюю оболочку.
Причем старое зло при всей той весьма весомо отъявленной своей негативности и вправду подчас имело хоть какою-либо долю доподлинно настоящей совести, а потому и судьба нищего крестьянства тех господ все-таки действительно в той еще самой глубине души вполне всерьез где-то уж как-никак волновала…
Ну а новые хозяева всей нынешней жизни и смерти подчас еще и всем сердцем жалели, что необъятнейший лес будет на деле вполне вот способен кое-кого из сельских людей даже и невольно сколь еще хлебосольно тем жарким-то летом, на самом уж деле вполне прокормить.
Та старая жизнь была крайне тяжкой и на редкость безответственно безыдейной?
И что вот те ослепительно светлые идеи и впрямь могут дать разум и ту безупречно верную хозяйскую хватку?
Да только вовсе ведь нет, раз они перво-наперво создают именно тех до чего еще пафосно день за днем так и сыплющих сколь откровенной пустопорожностью сытых дармоедов, что имели весьма ведь хорошо поставленную речь и стальные нервы.
Однако при всем том, какого-никакого житейского ума, что и впрямь-таки будет на редкость ведь нужен для более-менее праведного планирования, всяческого сколь неизменно должного распорядка своих начальственных действий те неучи не имели буквально уж не в едином своем глазу.
И, конечно, при той еще ныне совсем ведь весьма стародавней царской власти действительно были этакие гуляки, что попросту подчистую пропивали все, то их ближними и дальними предками доселе вот некогда сколь еще праведно нажитое.
Да только сам как он есть более чем незамедлительный переход денежных средств из неких беспутных рук в путные, дело нисколько и близко ведь вовсе не «пожароопасное».
Ну а потому, коли тот никак незадачливый герой рассказа Куприна Гуга Веселов (именно таково и название самого рассказа) буквально всего в конечном итоге лишился, то уж из-за всего того, то самое начисто вот полностью промотанное им имущество нисколько не пострадало, а может чего и весьма существенное разом так выиграло.
И вот он до чего еще яркий отрывок из этого произведения Александра Куприна:
«Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек, – наследств, в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами».

Но то к делу никак не относится, питейные заведения всего мира неизменно полны всякого рода племени беспечными гуляками часто посредством того постепенно теряющими не одно свое полноценное человеческое достоинство, но и все действительно имеющееся у них достояние, однако, то никак не беда для всего остального общества в целом.

281
И то, что сколь неистово же грозит той самой весьма вот скорой и лютой смертью всякой государственности в буквально-то любой стране мира – так это абсолютное безверие, а также коррупция и своеволие из-за полнейшего отсутствия вполне надлежащего четкого контроля центральной власти над всеми ее мелкими наместниками на местах.
Ведь при таких довольно прискорбных делах любые лица облеченные властью и полномочиями (как бы они далее себя не называли), несомненно, становятся сущими царьками и только от их благоволения и будет зависеть всякое хоть сколько-то успешное обустройство в целом всегда же фактически при любой власти почти одинаково существующего общественного быта.

Причем, всем гражданам от мала до велика - вполне еще достоверно до чего явно вот надлежит совсем уж никак вовсе не забывать…
На дворе как-никак, а нынче эпоха сколь расторопных и услужливых холуев, что столь униженно прямо вот как есть с протянутой рукой всегда уж будут просить у начальства, словно милостыню, права хоть чего-либо вообще самостоятельно сделать.
Ну а на дверях того начальства все также незримо будет высвечиваться надпись (без вызова никому не являться).
Причем оно не только сколь весьма своевольно, но и подчас совершенно же воинственно во многом безграмотно…
И то начальство ни в едином его глазу явно ведь вовсе совсем не заботит какое-либо никак вполне очевидно несветлое нынешнее настоящее, а только лишь разве что пред его мутным взором, так и мелькает некое, то сколь же пресловутое светлое завтра.
Причем коммунистическим оно будет или капиталистическим то еще явно окажется полностью уж зависимо разве что от одного направления ветра и ныне так или иначе сложившейся политической конъектуры.
Да и вообще люди, властвующие над обществом, крутят именно то кино, которое и было до чего строжайше рекомендовано к его вернее некуда на редкость принудительному просмотру…
А предназначалось оно разве что для совсем отныне сколь безликих же масс простого народа.
Причем демагогия красного демона большевизма, была непросто всесильна и всеобъемлюща, но еще и довелось ей быть сколь заковыристо весьма изощренной.
Причем тот единственно верный путь он всегда был разве что только один и если нынче поменялись планы строительства, то все остальное осталось на точно том же самом месте…
А между тем строить именно то, что велит коллектив это всегда только и значит строить все то же бесправное рабство, потому как чувства внутренней свободы от перемены экономических доктрин почти ведь нисколько так ни у кого абсолютно ведь вовсе совсем никак не прибавится.
Другое дело, что выбора у людей может уж никак и не быть попросту ведь никакого…
То есть, коли и впрямь на деле имелось на то до чего еще ясное и четкое распоряжение вышестоящих инстанций, то вот как раз именно таковым, затем уж и суждено было быть всему тому вполне верно выверенному пути в светлые дни того самого наилучшего грядущего.
И простым людям сколь беспрестанно выносят весь мозг фактически точно теми же штампами, которые нынче сегодня так истинно в моде.
Да и вообще исключительно ведь безвременно и вечно в России царствие в точности тех невообразимо напрасных надежд, причем как-никак, а происходит все это именно что в условиях вовсе уж сколь еще бескрайне суровых будней родного края.
А только лишь оттого и не могло хоть сколько-то вообще ведь обойтись на ее земле безо всякого того на редкость полновесно мученического венца, буквально всякому в его необъятно раздольных пределах никак не иначе (а пред своим начальством) нисколько и близко уж нисколько неправому творению божьему.
А оно непросто всегда и везде было и есть, что называется до самого конца полностью право, но еще и впрямь воздев же руки к самым небесам, то начальство за все и вся будет при этом явно вот разом единственное, что в ответе…
А только лишь потому благочинно и сурово оно подчас ведь окажется во всем сколь еще явно сродни Всевышнему во всех своих совсем так непревзойденных возможностях, беспощадно карать тех, кто ему даже и мимолетно, хоть в чем-либо никак непокорен.

282
Причем явление то, ясное дело, уж вовсе никак нисколько не новое – революция разве что всячески обострила все те довольно-то старинные социальные противоречия.
А заодно и вполне однозначно как раз-таки именно она во всем ведь и поспособствовала той еще весьма значительно большей непроницаемости постных лиц новоявленных слуг простого народа.
Но можно ведь было и близко явно уж никак не создавать для всего того, истинно гиблую и весьма благодатную почву?
Великие классики общемировой литературы, несомненно, могли бы сколь разом заняться всеми теми чисто текущими проблемами всего своего родного угла.
А к тому же при всем том, им ведь явно и близко, что совсем вот нисколько не следовало, считай так словно бы кислотой до чего только сходу вытравливать сам дух той или иной всяческой общественной и личной праздности.
Да и то чисто навеки треклятое угнетение никому и близко не стоило всею душою более чем неистово и безудержно весьма вот чертовски же поносить, а заодно и совсем буквально-то, на чем только свет вот стоит.
Поскольку, главные общественные язвы до чего еще непременно заключены совсем уж в иных вещах и крайне болезненных факторах, которые между тем никак не изжиты буквально так и сегодня.

И это как раз считай те до чего беспардонное воровство и коррупция в тех и близко же нигде абсолютно невиданных масштабах, и послужили первопричиной довольно-то многих российских бед.
Но отнюдь никак не само по себе наличие на ее земле чрезмерно праздных людей, которые при любом раскладе вовсе вот никогда не сумели бы (даже и при всем своем большом аппетите) разом вместить в себя поболее одного обеда или тем паче никак не в меру плотного ужина.

283
И вовсе-то не в тех до чего же совсем так донельзя пресловутых бездельниках тут все было дело, а куда вернее главная беда заключалась именно в тех вконец зажравшихся чиновниках.
И уж самому подавляющему большинству из них и впрямь было нисколько ведь явно попросту никак нипочем иметь у себя в загашнике столько золотых украшений, что хватило бы и на добрую сотню рук и все им будет разве что только мало, да мало…
А между тем этакая безразмерная алчность, а также и сладострастно сытая неразборчивость в средствах по достижению средств к достатку со стороны тех людей, что будут безумно рады прихватить себе буквально все до чего сумеют дотянуться их волосатые лапищи, никак не волновала ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.
Им бы только единственное, что со всеми теми нежнейшими идеалами в сущую чехарду до чего беспрестанно бы слепо играть, и это они милые все те заблудшие души сами-то собой на свет Божий до чего разом, ясное дело, как-никак, а вовсе же чисто наощупь некогда, разом и выведут.

И ведь в этаком сплошном розовом тумане весьма ослепительно радужных надежд на некое, куда только многозначительно поболее светлое грядущее разом же сходу утопнет всякое иное и вправду вполне благопристойное здравое начало.
Причем, в особенности, это само по себе более чем неизбежно так произойдет, именно когда те донельзя разрозненные мысли из полуразумной, плохо обдуманной логически теории весьма ведь незамедлительно разом уж превращаются в некое довольно-то незатейливое руководство к самым конкретнейшим действиям.
А между тем в той весьма же невзрачно обыденной практике, никак вот с виду вовсе-то неприметного общественного бытия было и вправду на деле нужно сколь незамедлительно действовать несколько так явно вовсе иначе.

284
Люди живут именно по тем до чего давно ныне сложившимся законам социума, и любые довольно-то резкие его изменения ведут не к свету, а к тьме и впрямь до чего еще многозначительно большого социального неравенства.
И Антон Чехов может и гениальный писатель, однако при этом социальные его позиции весьма ведь откровенно граничат с самым безнадежным слабоумием.
Безделье — это страшный порок, однако вытравливать его надо бы не коленным железом революционных переворотов, а куда ведь поболее разумным воспитанием нового поколения, то есть детей.
Нарочито безнравственная праздность вызывает лютое желание полностью ее изгнать, причем сколь еще незамедлительно и бесповоротно?
Ну да все то убожество и ханжество отчаянно ленивых господ разом так зверски же отторгает собой лучи восходящего солнца крайне ведь между тем до чего еще мятежно воинственного человеколюбия…
Да и вообще сущая затхлость старого жития-бытия на редкость безумно мешает нормально вдыхать кислород всякой той до чего доподлинно величавой свободы.
И, как оно и понятно все эти чугунные вериги проклятого прошлого, Антон Чехов вполне ведь всерьез разом уж вознамерился вовсе вот наспех сколь сурово вытеснить именно тем весьма искрометным светом проникновенно благих идей…
Да только живя несколько все же спустя, другой великий лекарь душ людских достопочтимый доктор Булгаков, почти вот всегда всеми мыслями и душою неизменно стремился посеять в народе сущие семена разума, чувственности, мечтательности, одухотворенности, а также и той истинно благой человечности…

285
Причем надо бы и на то, сходу и напрямик сколь еще ответственно веско вот намекнуть…
Нет уж никак не иначе, а между Чеховым и Булгаковым и впрямь-таки есть до чего широчайше существенная разница.
С одной стороны, оба они весьма и весьма принципиальные и между собой как две капли воды вполне схожие российские писатели-идеалисты.
Однако при всем том в их попросту ни с чем никак несоизмеримо прекраснейшем творчестве этот самый необычайно возвышенный идеализм до чего явственно проявлялся именно в том на редкость вовсе совсем различном плане.
Идеалист Чехов, выражает общее мнение определенного круга людей, при этом вполне до чего справедливо рассчитывая, что они довольно-то высоко все это некогда затем еще разом оценят, и как только рьяно же превознесут весь его великий талант до самых седьмых небес.
Этим и впрямь радостно вознеся его творческое мастерство выше всех тех мыслимых и немыслимых пределов вечности, а заодно и явно воздав ему должную мзду за то, что он столь откровенно и четко весьма ведь славно же отобразил все их наиболее заветные чаяния и добропорядочные мысли.
И может они, и от туберкулеза его хоть сколько-то и вправду на деле излечат, приложив к тому буквально все возможные и невозможные силы их благороднейшей души, да и всего своего ученейшего интеллекта.

А Булгаков-идеалист гнет свою твердую линию, будучи весь обуян самым немалым страхом и сущей тревогой, невольно же почти ежечасно, лишь о том и раздумывая, как бы это его за все те труды тяжкие не услали бы на Соловки, или вообще сходу не применили к нему высшую меру большевистской социальной защиты.
Но он всею своей железной волей явно преодолевает до чего подлую одержимость, мелко дрожащей боязни за свою родимую в крапинках шкуру, а потому и пишет он в своих книгах, именно то, что он действительно думает о своей невообразимо тоскливой и, безусловно, до чего немыслимо так отчаянно зловещей эпохе.
И надо бы прямо заметить, что Михаил Булгаков никак не рассчитывал на какие-либо прижизненные лавры, а разве что не слишком самонадеянно надеялся хоть сколько-то уберечься от всех тех неуемных преследований той наиболее жестокой власти за всю ту до сих пор нам вообще же общеизвестную историю человечества.
Его ведь на деле спасла одна лишь и только вовсе так иррациональная любовь совершенно бескультурного вождя к его на долгие века величайшему творчеству!

286
И столь вот разом и надо бы более чем последовательно и именно что вновь как раз все о том же сходу сказать!
Чехов идеалист (в последние восемь лет своей жизни) буквально жаждет насилия и сущего принуждения, что и впрямь на деле должно было всею уж силой сколь еще разом довлеть над всякими теми совсем недостойно и неправедно живущими людьми.
А Булгаков идеалист этого и близко не требует, а по полному праву возмущается крайне уж до чего еще вовсе неправедным существованием всех тех вполне на редкость определенных социальных явлений, однако при этом, и близко не глумясь над чьей-либо самой конкретной внезапной гибелью.
В то самое время как «наш добрый Чехов» попросту уж как есть однажды в лоб и напрямик более чем откровенно подчеркивает в самом конце своего довольно-таки коротенького повествования сколь рьяное желание своего героя взять бы, да и самому повеситься на первом уличном фонаре.
Как это было в его рассказе «В Москве».
А то вот и впрямь до чего на деле абсолютно разные вещи!

Кроме того, разница меж ними заключена еще и в том, что Булгаков вовсе и близко не видит весь этот мир полностью вот разве что черно-белым, ну а подобный идеализм весьма и весьма, несомненно, полезен для всеобщего дела добра.
В то самое время как совсем же безапелляционные воззрения Чехова более всего собою напоминали именно те еще вопли шамана стучащего в бубен, чтобы отогнать нечистую силу…
А между тем именно ведь всевластие нечистой силы он всеми своими стенаниями как раз-таки, в конце концов, явно вот и накликал.
Причем поболее всего — это произошло как раз из-за весьма вот откровенного его позыва более чем сходу чисто вот раз и навсегда полностью уничтожить всякое сколь до чего еще проклятое разгильдяйство.
И вот уж тем самим главным боевым девизом нового строя и стало то самое более чем бойкое слово «Дисциплина»…
Да только тем наиболее главным волшебным словом для вполне настоящего грядущего процветания уж как есть еще стала бы именно та всем сердцем до самого конца прочувственная «сознательность».
Ну а нечто подобное может возникнуть только на почве того, что отцы государства станут буквально всем давать пример бережного и уважительного отношении, как к человеку, так и природе.
А подобными людьми могут быть разве что те, у кого ум и образованность вполне ведь верно сочетаются с совестливостью и острым, как клинок чувством долга.
Но это именно такие люди буквально первыми и сгорели в огненном пламени большевистского переворота, а как раз потому и оказались они затем в самом еще весьма явственном же дефиците.

287
Да и вообще всякие те поздние чеховские литературные труды попросту вообще ведь стали тем еще ядом весьма же обильно налитым в вино всего того доселе просвещенного общества.
И вот скорее всего генерал Деникин некогда издал свою «Московскую директиву» как раз-таки явственно же находясь под сколь сильнейшим влиянием всего того позднейшего творчества Антона Палыча Чехова, а в особенности трех его более чем судьбоносных пьес…
Поскольку в них тот до чего безапелляционно насаждает буйную фантазию крайне уж возвышенного духом отторжения от всего того навеки прежнего и ныне будто бы почти изжитого…
Да и сколь на редкость упоенно он до чего ведь весьма сладкоречиво уговаривает всех и вся разом ринуться в Москву, за изумительно сладостным исполнением самых немыслимых своих ожиданий.

Генерал Деникин, как оно более чем сходу вполне, очевидно, и сам того вовсе не ведал, а чего — это на него и всех его генералов более чем разом так сходу ведь только нашло.
А именно зачем — это ему и впрямь столь срочно понадобилось буквально все свои силы бездумно бросить не на что-либо иное, а именно на тот вовсе так излишне же поспешный захват Москвы.
Однако дело тут как есть полностью ясное – «закодировал» его Антон Палыч своими инсинуациями о самом спешном отъезде в столицу, ровно как, и все его самое ближайшее окружение.
Белые генералы так и парили в облаках эйфории, мысленно уж напрочь растворившись, словно сахар в чае во всей своей сколь неминуемо славной грядущей победе.
Ну а между тем вся эта их многозначительно твердая убежденность имела на редкость безмятежно бесформенный характер именно той сколь еще явной же безнадежной отрешенности от всех тех доподлинно настоящих реалий общественной жизни.
А впрочем, вера во все, то прекрасно и удивительно наилучшее вообще ведь была всецело свойственна российской интеллигенции, и это как раз она, словно ватный туман и застилает ей глаза утопически мнимой и аляповато картинной, да и чисто как есть литературной действительностью.

288
И это именно тот медленной, но никак неотступной смертью, уходящий в свое бессмертное небытие гений Чехов и оказал до чего безгранично же негативное и расхолаживающее воздействие на душу невообразимо многочисленных его современников, почитателей, а тем паче посетителей тогдашних театров.
В них в те ныне уж весьма давние времена попросту считай, отродясь никак пока не имелось абсолютно никаких до чего существенных усилителей звука, а потому и вся та правда о грядущем всеобщем труде выкрикивалась актерами со сцены впрямь-таки благим матом.
Да только к чему это все и впрямь еще уж могло вот, затем привести в том-то на редкость более чем многозначительно как есть чисто вот конечном своем итоге?
Революционную эпоху более чем ответственно подготовили именно те еще духовные вожди интеллигенции, как и всего того сколь бесхитростно простого народа.
Кроткое и на добрую половину чисто ведь приторно притворное смирение, чувственное отторжение от всего того стародавнего и замшелого, собственно, и привело к тем самым вовсе-то никак неописуемым словами самым же чудовищным последствиям.
То есть, там, где надо было только и всего, что голос свой слегка приподнять или если выбора нет, безо всякой жалости повесить нескольких уж совсем не в меру зарвавшихся дебоширов, ничего существенного сделано ведь и близко так попросту не было.
Причем речь тут никак не идет о самих, что ни на есть беспутно революционных временах, а именно об эпохе им до чего уж беспечно разве что только до чего еще явно сколь ведь весьма окаянно предшествовавшей.
Ну а в революцию все те тенденции сколь неприглядно и гадко весьма ведь чудовищно более чем уж во многом на редкость неизбежно только лишь сходу разом усилились.
И вот чего только пишет обо всем этом Барон Врангель в его «Записках»:
«На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий". В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами. Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 – 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона. Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат.

И далее:
«Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно».

289
И ясное дело, что подобные вещи сколь немало портили буквально-то любые добропорядочные взаимоотношения служивых людей со всем, тем относительно смирным, да и довольно-то сразу поджавшим хвост отнюдь ведь никак вовсе не бравым же племенем тех или иных представителей местного гражданского населения.
А между тем вполне надо бы сколь четко и ясно сходу заметить, что подобного рода истерически заунывные перепалки и склоки до чего уж верно так тогда поспособствовали именно что самому безнадежному и на редкость довольно-то остро назревшему развалу Белой армии где-то как есть весьма ведь глубоко изнутри.
И кстати, во все стороны разбрасываются, как правило, одними шальными деньгами, а такие гроши сами по себе ни на кого с небес вовсе не падают – из-за них порою приходится всяческих до самого неприличия скаредных людей на небо скопом отправлять, поскольку со своим кровным, они расстаются с вовсе-то безнадежно крайней неохотой…
Причем у того, кого господа англичане на редкость безоговорочно и однозначно каким-то чересчур вот простым и неброским росчерком пера сколь сходу без тени стеснения разом назначили верховным правителем России, дела обстояли, куда еще значительно хуже, чем у генерала Деникина, а именно потому сибирский фронт и развалился тогда уж действительно первым.
Мистер Колчак, вообще был довольно-то на редкость самоуверенным держателем акций высших имперских принципов, а также вовсе же, несомненно, сколь еще только придирчиво он придерживался исключительно азиатских нравов.
Причем как то само собой разом уж очевидно, сходу ведь возомнил он себя при всем том именно тем истинным римлянином, а для того некогда очень так даже давно жившего древнего римлянина залить восставшую провинцию кровью, было совсем уж как есть нисколько  незамысловатым делом чести, мужества и славы.

290
И все те отчаянно доблестные его подчиненные были с ним как один, считай заодно, раз сама по себе их
до чего ведь совсем незамысловато благовидная конечная цель фактически нивелировала до состояния чисто уж откровенно простой житейской нормы любые ранее и немыслимые зверства.
То есть, абсолютно все средства были всецело одинаково хороши во время спешного преображения всего намеченного в чьих-либо изрядно же суровых планах во вполне реальную пасторальную действительность.
Причем в тот еще всему тому самый еще безупречно наглядный, хотя и чрезвычайно так при всем том крайне неприглядный пример можно было бы взять именно мысли полковника Турбина из его бессмертной «Белой Гвардии» Булгакова.
«Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее».

А все дело тут было как раз именно в том, что всякое катастрофически коварное зло и близко не сможет до чего яростно вынырнуть, попросту считай вовсе так из самого неоткуда.
Нет уж перед тем как вполне наглядно предстать пред очами всего народа оно очень даже долго точит и точит свои и без того острые зубы, медленно и исподволь подготавливая почву для всех своих некогда лишь затем грядущих ярых свершений.
А между тем еще Грибоедов в его великой поэме «Горе от ума» вопрошал:
«Когда избавит нас творец
От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!
И книжных и бисквитных лавок!..»

291
И почему это они столь на редкость безумно же во всем до того вот и впрямь донельзя претили его ослепительно яркому литературному герою?
А, собственно, не потому ли, что в них еще изначально было чрезвычайно же много заложено, от того все и вся необычайно расхолаживающего злого начала, крайне так беспредельно отдаляющего жизнь высшего света ото всех тех попросту до чего бескрайних российских просторов?

Целые поколения выросли на суконных и пряничных сказках о сладкой жизни сколь напрочь собой заслоняющих весь тот дикий мрак всеобщего людского невежества.
А между тем именно в нем и заложена сама суть всех тех наиболее страшных явлений человеческой породы.
И именно из-за всей той сущей же зашоренности российской интеллигенции все те, кто и вправду должны были здраво и деятельно направлять невежественных людей в ту вполне вот до конца разумную и праведную сторону и оказались на деле сколь бесхребетно слабыми, а зачастую и попросту так совсем вовсе беспомощными.
И это как раз по этой сколь сногсшибательно главной причине, и захлестнула затем всю страну дикая волна остервенелого хамства и крайне же тупого невежества.
И те люди, что, считай в единый миг, разом вот поднялись с самого дна общества попросту сходу всеми силами вышли на суровую войну со всем своим собственным народом.
Причем с чьей — это именно нынче они были стороны, то, увы, было и близко уж далее совсем ведь неважно.
Сторону ее и поменять было явно так нисколько не грех, раз ныне намечается тенденция к тому, что партия вовсе вот никак не идет в ничью.
А это само собой означает, что территории враждующих сторон всенепременно вскоре соединятся в то самое никем более на части отныне нисколько не раздираемое целое.
Ну а нам, как есть важно будет ведь оказаться именно на стороне сколь торжествующе побеждающих, а не тех до чего еще весьма удрученно же побежденных.

292
Но может интеллигенции все-таки следовало хоть сколько-то поближе вполне уж оказаться ко всему своему народу, ну а для всего того было сколь явственно разом потребно вовсе вот несколько поменее чураться его невежества, как и абсолютнейшей его несусветной же простоватости?
А между тем даже и на фронтах Первой Мировой войны, где уж точно солдаты и офицеры вполне сближались на то самое максимально близкое расстояние, между ними все также зияла точно та глубочайшая пропасть, безупречно отделяющая утонченную европейскую культуру от всего того чисто ведь внешнего совсем беспросветного российского бескультурья.

Генерал Краснов, весьма ведь красочно повествует об этом в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени».
А именно есть там то самое сколь еще прямое упоминание, как уж те весьма ведь благородные господа офицеры необычайно же пафосно проводили некие вечера чтения для своих солдат.
Однако дело то было единственное, что… полнейшим же следствием блаженно надуманных, европейских представлений буквально-то обо всем на этом бескрайне широком белом свете.

293
И оно и вправду вполне послужило одним лишь неким тем чисто черновым вариантом некогда только лишь затем еще последовавшего идеологического зомбирования невежественных масс и поныне столь же наивно и безыскусно доверчивого народа.
А между тем именно как раз ведь то, что и было некогда сколь жизненно необходимо так – это разве что время от времени проводить вечера грамотности (и присутствие на них должно было быть исключительно добровольным), ну а затем и раздавать книги всем тем того только знамо дело самим уж желающим.
Однако господам офицерам с такими вещами было бы возиться никак уж вовсе-то совсем не с руки, поскольку сие им и близко на деле совсем не пристало!
Ну а давать в грязные, мозолистые руки черни свои книги!
То и вправду был бы сущий нонсенс.

Причем сама разница между сколь четким же пониманием хода всей войны, ее конечных целей и их абсолютно немудренным фактически полным неведением в те времена лишь только поболее весьма уж во всем разве что лишь донельзя так обострилась.
И, прежде всего, это произошло именно оттого, что не единой мысли о большом государстве, его кровных интересах в те весьма ведь необычайно невежественные умы было уж попросту вообще нисколько не вклинить, без хоть какого-либо сколь должного же, пускай и самого поверхностного образования.

294
Да и сама та новая Великая война всецело как есть, попросту так целиком оказалась более чем явно чужда всякому российскому обывателю, к тому же прекрасно во всех подробностях помнящему позор русско-японского морского ристалища произошедшего в мае 1905 года.
То был великий позор, поскольку темная народная масса, вполне всерьез воспринимала один лишь сам по себе голый факт всецело-то скромных размеров маленькой Японии по сравнению с необъятными даже и на карте просторами российской империи.
И вовсе уж совсем никак не могло быть в их головах хоть какого-либо вообще еще места для чего-либо хоть сколько-то явно иного.

А тут, понимаешь ли, новая война и все та же злая напасть – царская власть.
Это царю нужна война, а нам-то нужен прочный мир, ну, доколе нам чисто ведь заживо гнить по окопам, пока за спиной сидит горе-император и столь смело под весьма вот беспрекословным командованием своей жены немки, весьма самоуверенно отдает своим войскам приказания в огонь… и на самую верную погибель?

295
А надо бы тут вполне разом учесть, что у человека, идущего в бой, и так нервы наэлектризованы, а тут кто-то сколь приторно и душещипательно, более чем яростно начинает именно что под самую руку ему зудить и зудить те самые бесовски искрометные, провокационные речи.
Причем к тому же и более чем сходу находящие тот еще весьма верный отклик в самой глубине его сердца.
Поскольку слишком уж до чего необычайно всерьез взявшись за дело (за целое поколение до того), ему в него заронила зерно сомнения та самая всем-то духом своим невообразимо выдающаяся - творческая интеллигенция.
Ну а теперь на фоне страшной беды всему тому и было вот время, дабы буквально бескрайне в каждой душе пребывающей в самом пекле войны ныне и прорасти.

А, кроме того, все тут дело было не только в одном том весьма суровом же желании немцев, во что бы то ни стало сколь старательно вывести Россию из игры.
Ленин на удивление свободно проехал по территории, воюющей с Россией Германии в том самом лично немецким Кайзером запломбированном вагоне, и провез с собой 11 миллионов немецких марок, причем случилось это разве что лишь только потому, что это оказалось выгодным всем тем воющим сторонам культурной Европы.
Причем эти самые весьма же скромные миллионы были разве что самой так откровенно малой толикой от той почти никак неиссякаемой золотой жилы, что между тем явно имела заведомо заокеанский источник.

296
США, и близко ведь нипочем никак не захотели иметь на другом континенте фактически, считай уж равную всему своему величию империю, а тем паче такую огромную, неудержимо рвущуюся в те только грядущие светлые дни…
Да и старушка Европа прямо-таки до смерти тогда ведь боялась яростного вторжения всех этих пресловутых русских, поскольку не раз и не два она в ратном деле всей же шкурою ясно почувствовала, какая именно в этом народе заложена совершенно неукротимая сила.

Правда, Россию всегда было сколь легко враз объегорить, в конечном итоге разве что только и оставив ее именно с тем чисто ведь в кровь разбитым же носом.
Однако нынче и простые солдаты стали кое-чего во всем весьма вразумительно до конца понимать, а именно как раз, собственно, то, что их попросту ведь явно зазря массово посылают на верную и лютую погибель…
Ну а именно потому в точности, так, оно и далее продолжатся, считай, что никак ведь абсолютно уж никогда не могло…
И как-никак, а всем тем до чего утонченным в общей культуре европейским правителям было отныне, чисто ведь заранее ясно, что никто и никогда более те или иные русские армии сколь спешно ни в жизнь не пошлет на закланье ради одного того весьма верного спасения города Парижа.
Да и вообще вряд ли, что когда-либо и далее будут, считай по-прежнему весьма деловито устраиваться те самые до чего  наскоро оттягивающие на себя немецкие силы вовсе ведь напрочь совершенно бессмысленные брусиловские прорывы.
А из всего того само собой следует, что и хоть сколько-то стоящего того профита от самого же существования России, как государства более явно не будет вовсе ведь и близко что никакого.
Ну а отсюда разом и следовал тот исключительно естественный вывод, что всю ту Россию надо было сколь посильно же расчленить и превратить в кучу колоний, как это доселе случилось с черным африканским континентом.
Причем тот еще злостный вирус революции для всего этого дела казалось, уж подходил, считай так во всем на редкость идеально.
Правда развал великой российской державы в начале 20 столетия никак не прошел на ура, но западные правители они люди очень вот даже терпеливые и они совсем вот никуда попросту так никогда не спешат.
А как раз потому и имела место та вовсе никак небезызвестная вторая попытка и если бы Гитлер был абсолютным правителем он явно ведь не атаковал бы запад, а сразу до чего сходу попер как то ему и было велено строго на восток.
Ну а затем ему сзади бы нанесли подлый и совместный удар Франция и Англия, а тыл любой армии он всегда сколь уязвимее некуда.
Они еще в Первую Мировую были союзниками только друг друга, но никак не России.
А ведь при некоем том совсем другом раскладе Россия, как страна вполне могла бы стать светочем свободы, если бы ей, конечно, не подрезали крылья, вернув ее назад к стародавним временам былого и крайне тягостного крепостного рабства.

297
А если бы не это, то уж во всем том довольно-таки чистом разумом и чувствами грядущем, идя вот путем медленного, но верного развития, Россия всенепременно выросла бы всем своим здравым умом.
И Россия тогда вполне непременно бы стала именно ведь страной всецело двигающей колесо прогресса далеко вперед, а как раз потому и природный баланс был бы тогда сколь же гораздо целее и прочнее.
Но настоящим европейцам Россия была нужна лишь для того чтобы до чего искренне вот смело затыкать российскими солдатами амбразуры во времена общеевропейских войн.
А без твердо, сидящего на троне самодержца нечто подобное далее без тени сомнения еще уж предстало бы делом до чего вот крайне так донельзя маловероятным.
Ну а это само собой совсем не вскользь означало, что Российская империя в единый миг попросту напрочь отныне явно вот устарела в том наиболее значимом и удобном для всех ее «мнимых союзников» испокон веков удивительно наивном своем заглавном же качестве.
Доселе Россия ради всеобщего благосостояния Европы до чего часто выступала в качестве безвозмездно жертвующего свою солдатскую кровушку крайне уж совсем наивного донора.
Но в тот момент, когда стало ясно, что эта «добрая» и старая традиция до чего еще скоро неминуемо канет в лету, такая мощная держава попросту показалась кое-кому совершенно излишней на политической карте этого мира.
А кроме того Россия кое-кому явно казалась тем еще более чем явным потенциальным агрессором
Правда она была погружена в глубокий сон и ее почти совсем не волновали никакие амбициозные планы по захвату новых и крайне далеких земель.
Но все-таки такие планы у кое-кого явно имелись и при другом руководстве они могли оказаться, вполне же успешно затем вот разом и реализованы.
Ну а именно потому и надо было кое-кому всячески раззадорить дремлющие внутри российского общества распри, чтобы потом всех и вятских и вологодских уж явно рассадить по своим родным углам фактически каждому при этом, назначив чванливого ментора из числа развитых европейских государств.
Причем явно так надо было еще хоть сколько-то поторопиться всячески расчленить Россию на вполне вот тогда полностью безобидные малые куски…
А то она чего доброго возьмет, да и сколь нелепо проснется?
Ну а как раз потому и порешили ее на западе безо всяческого лишнего стеснения чисто «по-рыцарски» сходу удушить, ясное дело, исключительно при помощи ее же великой легковерности, да и жертвенности основанной на наивном идеализме.
Да и вообще кое-кто сколь еще злонамеренно некогда решил сколь же смело разыграть наиболее верную карту ее вот до чего только сплошной и более чем вековой и вовсе безвременной разобщенности.

Ничего иного от европейских политических деятелей было бы ожидать совершенно ведь и близко так явно нельзя.
Причем разве то совсем никак непонятно, чего это именно, они вполне всерьез сколь осмотрительно и чисто вот загодя тогда опасались!
А между тем какой-либо совсем же бескровный переворот как-никак, а вполне был в состоянии разом вовсе-то безвозвратно полностью положить конец всякому царствию дома Романовых.
И это именно при данном раскладе вместо кого-либо из весьма вальяжных его представителей, то есть как-никак, а человека, что весьма непременно бы оказался чисто ведь житейски почти заранее до конца предсказуемым…
Нет уж, всю номинальную власть во всей империи к своим рукам вполне могли бы тогда прибрать люди совсем же, как есть неукротимо реакционного плана.
А этакие новые политические деятели затем и могли избрать новой идеологической основой своего правления как раз то самое вовсе уж и впрямь безмерное расширение геополитического влияния России на мировой арене.
А нечто подобное, в свою очередь, более чем неизбежно на деле могло оказаться затем разом чревато исключительно так совсем затем неизбежными «политическими землетрясениями».
Ну а заодно и самым сколь непредсказуемым и никак несвоевременным поворотом «политической земной оси» весьма ведь явственно, что к востоку…
Причем, в сущности, то же самое могло произойти и вследствие самого простого низведения роли государя до тех самых сколь откровенно формальных, церемониальных функций…
В любом авторитарном государстве демократия приживается с тем еще попросту невероятно тяжким трудом.
Но зато некогда затем рушатся все те ее казавшиеся именно ведь всемогуще незыблемыми крайне так при всем том хрупкие демократические устои разве что за час с небольшим…
А в результате Западная Европа и могла получить (да и, в конце концов, без тени сомнения действительно получила) под самым своим боком никем доселе вовсе и невиданного монстра, от которого было бы никак неизвестно чего и вправду когда-нибудь только ведь вообще еще ожидать.
Причем буквально любое новое российское правительство наверняка уж вовсе так явно не будет безо всякой меры беспечно наивным, каковым почти непременно бы оказался практически любой представитель долгими веками процарствовавшей династии Романовых.

298
Успокоение и внутреннее умиротворение вот он самый страшный бич, фактически всякого на всем этом белом свете того или иного правителя.
Поскольку при подобном раскладе он всецело раз и навсегда перестает верно чувствовать неимоверно бешеный ритм нового времени, который, кстати, именно в течение того ныне прошлого 20 века весьма ведь беспокойно и резко всецело же явно до чего участился.
А между тем тому еще царскому правительству, как есть, вовсе же незамедлительно разом так следовало совсем до конца весьма благоразумно, да и поспешно сходу подстраиваться под те навек ныне полностью же переменившиеся реалии.
Однако чего тут только попишешь - всему тому дому Романовых сколь еще прочно тогда довелось и вправду весьма вот непременно застрять, а заодно и попросту всем своим немалым умом в том-то самом, как есть никак уж совсем недавнем для него средневековье…

А одной из наиболее предопределяющих к тому предтеч была как раз-таки та чисто ведь совсем уж более чем непримиримая одержимость думающего мозга нации идеями сколь всепоглощающе наивного псевдохристианского мессианства.
И это именно как раз они и были вполне ведь отъявленно приняты на щит тем самым вовсе так никак уж истинно незабвенным Львом Николаевичем Толстым.
Ну а точно вот также речь тогда как-никак, а явно же шла и о тех совершенно на деле исключительно лишних в 20 столетии атрибутах стародавнего рыцарства…

299
И главное тут оно то, что буквально все рьяные представители довольно-таки разных подводных течений общественной российской жизни, сходились разве что лишь в том единственно вот принципиально же явно одном.
Они все как один сколь откровенно выражали сущее презрение ко всем существующим реалиям степенного существования всех тех истинно наивысших слоев общества, буквально ведь любой весьма солидной европейской страны.
И вся тут разница, разве что в чем это те или иные чисто как есть, вовсе ведь чужие нравы кое-кого сколь еще страстно весьма вот отчаянно некогда раздражали.
То есть неких одних Запад всячески раздражал своей сущей незыблемостью и праздностью, ну а других тем еще до чего постыло же внешним холодом и крайне горделивой помпезностью.
Но в те ныне крайне далекие времена ярое отрицание всех западных сколь до чего несомненных достоинств было никак абсолютно неполным, а только поверхностным.
И уж буквально все течения российского духа заимствовали западные принципы и идеи, да еще и всячески их на разные лады явно утрируя.
Да и вообще все те интеллектуалы до чего еще повседневно шли же вперед, яростно при этом проталкивая перед собой целый воз суровых амбиций.
Но при этом они ничего толком не делали в то самое более чем безупречное благо своего отечества, а только лишь и вели праздные разговоры о неких крайне далеких от какого-либо житейского прагматизма вовсе вот безликих доктринах…
И главное все эти мысли, что явно были крупнее всякого того чисто так житейского масштаба они еще и выражали крайне запальчиво, как говориться, со всею той исключительно российской все уж трижды треклятое старое попросту до чего напрочь отметающей прямолинейностью.
Ну, или, наоборот, с точно той явной готовностью и горячностью люди правого толка вполне ведь стоически могли отстаивать нечто прежнее и давнее именно как тот истый символ вовсе ведь самой наивысшей святости.
Ну как раз именно потому для каждого уж и будет самым наивысшим долгом всецело так бережно хранить традиции седой старины, причем прямо, словно ту еще зеницу ока.
И главное, как есть зачастую в обоих случаях ничего благородно духовного во всем этом деле и близко уж явно не было и в помине.
Ну, а было в нем разве что одно самое же ярое нигилистическое отрицание всех тех крайне неприглядно существующих ныне реалий, хотя им давным-давно пора было отправиться в самое сущее небытие.
Или в некоем ином случае полностью наоборот речь тут шла о диком и жутком неприятии всего того нового и сегодняшнего, чего и впрямь-то кому-либо надо было фактически скрыть разом вот с глаз же долой.
Ну а потом и вымести его из сеней родного жилища той еще нисколько не фигуральной поганой метлой.
Причем, то уж никак явно не были люди какого-либо низкого пошиба.
Да только попросту совсем не умели они сколь посильно же приходить к каким-либо более-менее вполне реальным компромиссам.
И никто это тут ничем черным вовсе уж безбоязненно совсем так никого ведь явно и близко не мажет.
Поскольку, конечно, сколь значительная часть из тех людей, что внесли свою посильную лепту в разрушение старого мира, были как раз-таки личностями довольно благородными, умственно развитыми и подчас во всем неотъемлемо чистыми от всяческих тех или иных невозмутимо стяжательских амбиций.
Они никак не гребли под себя, а только хотели великого счастья для всего общества в своем так сказать, чисто как есть чересчур ведь блажном о том понимании.
Да только всякая их до чего откровенно бравая мысль всегда была устремлена четко и строго далеко вдаль, раз они все, то нынешнее и сегодняшнее бытие буквально в упор и близко не видели в том самом всецело так целиком разумном его ключе.
И ничего тут никак вовсе ведь не поделаешь, уж сколь многим из них неизменно было свойственно до чего еще беспочвенно разом ведь понадеяться, что им впрямь-таки разом удастся сходу вытеснить всю былую и прежнюю темень и ложь чем-либо новым и безумно светлым, да и ослепительно феерически праздничным.
А между тем буквально вся та сколь еще бескомпромиссная и всамделишная реальность вовсе как есть, сходу еще разом в голос запротестует буквально против всяческой чисто же двухмерной литературной надуманности.
А тем более, коли была она никак не вскользь весьма вот всеобъемлюще основана именно на тех ярко лакированных и только-то с одного виду изысканно величавых, прекраснодушно схоластических книжных доктринах.

300
Причем в той еще прежней России все те бессмысленные ужимки праздной и куцей западной философской логики вполне однозначно только и воспринимались, словно бы яркий и лучистый свет весьма изящного же, чисто, вот как есть общеевропейского глубокомыслия…
А раз эдакого рода сколь беззастенчиво фальшивое словоблудие и вправду на деле шло именно за ту как-никак чистую монету, то, именно вот потому оно и будет кем-либо восприниматься сколь еще всецело так донельзя естественно…

Для кое-кого и близко не существовало, ну совсем уж ничего кроме чего-либо черного или как есть безупречно и безукоризненно более чем однотонно вот белого.
И данный инфантилизм широкого общественного сознания, более чем несомненно, как раз и являл собой ту истинно гремучую смесь из точно того же ветхого от древности, да и сколь ярко разряженного в некие новые одежды язычества.
Причем заодно ведь и делалось — это со всем тем необычайно же праздным и довольно-то на удивление откровенно умиленным самолюбованием.
Да и вообще, собственно, произошло нечто подобное именно в свете самых тех еще величайших высот, коих до чего безмятежно и иллюзорно и впрямь ныне всецело так удалось на редкость уж спешно достичь, чрезмерно надо бы прямо сказать всецело-то самовозвысившемуся праздному воображению.
А между тем нечто подобное было одним лишь разве что довольно-то хилым покрывалом, несомненно, скрывавшим, нечто на редкость на деле весьма ведь ехидно совсем вот иное.
А имеется тут именно то до чего бескомпромиссно самовлюбленное желание всегда лишь только, и оставаться на том самом более чем необычайно высоком гребне волны всяческого заоблачного блаженства.
Ну а заодно и совсем уж оно было вдали и вовне от всяческих мелких дрязг и склок всего того общественного нисколько никак вовсе-то пока необустроенного быта.
Причем все эти свойства российской интеллектуальной элиты, были, в принципе, довольно-то давно всему этому миру вполне ведь более чем доподлинно так верно известны…

301
А потому и все, то доселе вышеизложенное уж действительно может, как следует еще разъяснить весь тот крутой вираж, что и впрямь еще был сколь до конца продуманно и действенно осуществлен западной дипломатией перед тем самым 1917 судьбоносно роковым годом.                               
То есть, чего — это тут не говори, а все те сколь загодя предпринятые меры для того, чтобы Россия никак так вовсе затем не вошла в круг доблестных победителей были вполне ведь некогда продуманы до самых мелких же мелочей.
И чего — это тут вообще ведь только поделаешь, раз той самой полной и сколь однозначной победы над Германией членам Антанты было уж явно ведь несколько так еще маловато.
Причем они и вправду сколь еще взвешенно и более чем горько раздумывали о той самой до чего только ужасной цене совсем на редкость безупречного триумфа русского оружия…                               
Поскольку уж чего – это и вправду затем могло бы на деле случиться, собственно, ведь именно далее?
Сильная Россия, вполне явно бы имела все шансы когда-нибудь впоследствии оказаться довольно небезопасным, а кроме того и крайне плохо предсказуемым соседом…
Да и вот уж чего надо бы снова и снова сходу заметить: западным державам, союзницам, всецело-то своих, воинственно своекорыстных интересов, не было ничего лучшего, нежели чем прищучить Императора Вильгельма чужими русскими штыками, сохранив при этом жизни сколь бесценных их благородному сердцу бравых солдат армий, что никак не подлежали бессчетному истреблению…
Ну а плодами чьих-либо вовсе-то совсем же чужих воинских достижений в их понимании им следовало бы воспользоваться исключительно так ведь разве что единолично…

302
Однако для начала вполне еще надо было сколь уж успешно нейтрализовать и нивелировать до уровня чисто колониальной страны главную добытчицу «славной и общей» победы многострадальную Россию.
Поскольку — это как раз ради ее для кое-кого явно вполне между тем назревшего низвержения в пропасть и были запущены все те крайне до чего необходимые дьявольские механизмы.
Ну, а прежде всего, был сколь наспех низведен до уровня простого гражданина тот самый всем российским народом столь отчаянно же яростно ненавидимый «злосчастный царь узурпатор».
Ну а как раз потому вот тогда, стало быть, и все те прежние договоры соблюдать было бы далее вовсе-то никак попросту явно уж отныне так именно незачем.
Ну а как раз потому и близко более они никак не висели тем до чего еще тяжким бременем у кого-то на душе.
И это как раз чисто, поэтому и можно будет сколь отчаянно добивать германского рыцаря, отныне уж прекрасно так то, понимая, что все плоды славной победы никому чужому совсем уж и близко вот явно ведь отсель никак не достанутся.               
Причем у всех тех до чего только «верных союзников России по Антанте» в городе Петрограде и впрямь как-никак действительно были до чего еще надежно отлаженные связи.
Да и вообще у них чисто на деле имелись в руках достаточно действенные методы безудержного и неутомимого давления на ту лишь временно ГРЕЮЩУЮ седалищами кресла пустопорожнюю и никчемную на одном том пустом месте огород городящую власть.

А как раз потому и тот бесконечно гордый собой Ильич совершенно же беспрепятственно и сошел-таки с поезда, да и мог он затем, сколь непримиримо залезши на броневик безо всякого зазрения совести и впрямь-то без устали закартавить обо всем том своем грядущем вооруженном мятеже…

303
И надо бы, кстати, и про то сколь весьма безапелляционно заметить, что и сама та, как она есть, путеводная звезда товарища Ленина на политическом горизонте зажглась только-то потому, что тогдашнему США как раз именно то, собственно, и было значится нужно…
Неизменно так с самого считай рождения предприимчивые американцы, вовсе уж до чего беззастенчиво подсчитав всю ту истинно величайшую выгодность данного предприятия, попросту разом сочли крайне необходимым наиболее спешным образом весьма ведь незамедлительно очистить место под солнцем от всех тех, кто свою историческую миссию раз и навсегда уж ныне фактически выполнил.
Поскольку им было совсем на редкость жизненно же важно разом освободить поле деятельности ото всех тех, кто именно так для них по самое колено в грязи разом и выполнял всю ту грубую и грязную работу.
Ну а американцы сколь сходу затем занялись работой чистой, несомненно, сулящей им и вправду сколь еще баснословно громадные грядущие прибыли…
И то, кстати, и был именно тот вовсе неизменный же принцип тех еще заокеанских вояк, а именно коли и совать нос в европейскую кровавую кашицу, то вот разве что лишь для того, чтобы «сколь делово верную рукой снимать пенку со сливок».
Ну а России при этаком раскладе был, считай, уж чисто еще загодя положен разве что тот довольно-то большого и крупного размера кукиш с оливковым маслом.
Странам «союзницам» и в голову бы вот совсем никогда не пришло, что и России тоже, быть может, хоть чего-либо и впрямь на деле вполне уж было положено, а попросту говоря – немало оно ей тогда причиталось.

304
Ибо, убрав Россию с поля боя ей уж можно было затем вовсе так никак не оставить за все ее великие ратные труды даже и самой жалкой и залежалой ржавой копейки.
Да и территория ее после окончания той тоже, как есть невероятно кровопролитной Первой Мировой войны, ни на единый километр совсем уж никак тогда не расширилась, а скорее наоборот значительно вот на западе в те времена разве что весьма явственно сократилась.
Ее сократили внутренние дикие бесчинства?
Да именно так оно и было.
Однако кем это, они были и впрямь чисто извне более чем толково и делово совсем уж целенаправленно спровоцированы?

Да и Германии после непомерно тяжкого (для нее) окончания Первой Мировой войны тоже как-никак, а довольно-то весьма сурово досталось на орехи от всей той беспросветной нищеты.
Причем случилось это совсем вот не из-за разрухи, как это было в России, поскольку у нее ум, честь и совесть никто же силой до озверения нагло не отнимал.
Нет тут, ясное дело, имели место некие иные чисто внешние первопричины…

305
И будь Россия во всеоружии, она сколь обязательно бы подняла свой до чего неистово мощный глас в защиту Германии, и его попросту уж невозможно было бы тогда никак совсем не услышать…
И явно БЫЛО БЫ, ОТЧЕГО России и впрямь еще была вот причина ПРИЙТИ В СУЩЕЕ И невообразимо СВЯТОЕ НЕГОДОВАНИЕ…
И сколь непременно она бы как есть вполне позаботилась о некотором довольно-то скажем весьма благоразумном же ограничении слишком, так безмерно больших и откровенно прожорливых аппетитов тех других, куда поболее чем она (но исключительно с виду) «цивилизованных победителей».
Причем и вправду надо бы сколь здраво и нравоучительно чисто же сходу разом заметить, что все ведь те более чем добросовестные в деле сущего грабежа союзнички России по Антанте всеми теми ни в какие ворота и близко не лезущими репарациями как-то чересчур сытно и нагло тогда сколь еще разом объелись!
Гансу было, затем отчего зло на весь свет вовсе вот до чего недвусмысленно поднакопить!

306
Германию уж явно тогда оставили в такой безнадежной нищете, что даже и святые превратились бы из-за всех тех вполне напрямую связанных с нею вопиющих бедствий в сущих бесов, а в особенности надо бы еще подчеркнуть и сам по себе факт вящей непривычности немцев суп из лебеды себе на обед варить.

Ну а с погрязшей в хаосе революции Россией странам союзницам можно было отныне и близко уж вовсе далее попросту и не считаться.
И вот чего именно пишет на данную тему Марк Алданов в его книге «Самоубийство»:
«Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись. Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, – вполне с нее достаточно того, что отменен Брестский договор».

307
Да и приписывать лично так себе чью-либо вовсе ведь явно чужую всем тем диким и кровавым потом заработанную воинскую славу, господа союзники испокон веков были на редкость большие мастера, и хоть в чем-либо их переубедить было делом исключительно же напрасным – все равно, что об стенку горох.
И вот чего только пишет обо всем этом тот же Марк Алданов в его книге «Святая Елена, маленький остров»:
«Сузи готовилась к жизни в России и уже была русской патриоткой: чуть не поссорилась с сэром Гудсоном, утверждая, что русские сделали для низвержения Наполеона почти столько же, сколько англичане; и любила императора Александра почти так же, как, своего нового King George'a».

Про куда большую долю в конечной победе говорить было никак ведь попросту уж именно что совсем уж и невозможно!
То есть, как говориться, пока вот надо было заниматься, тем еще сколь многозначительно бравым ратным делом, то было чисто разве что русское поприще.
Но зато когда оказалось на деле возможным, сходу прикарманить лично себе весь чужой успех – вещь, несомненно, сулящую одно великое удовольствие – то уж, стало быть, и было, по чью-либо совсем иную выхолощено цивилизованную честь.
Нет, конечно, никто тут и мыслях не держал сколь нагло оспаривать тот уж самый до чего безусловный факт вполне так полностью прямого военного участия Англии в войне с Наполеоном.
А все же было оно довольно-то скромным и как всегда только-то вовсе-то никак немилосердно добивающим кем-либо другим почти ведь до конца поверженного оземь противника.

308
А между тем той самой ныне полностью прежней России, в начале 20 столетия было и близко попросту же невыгодно (в силу чисто внутриполитических причин), воевать в течение всех тех нескольких бесконечно долгих, тяжких и голодных лет.
Да только те в доску верные общему делу - ее друзья союзники, что твой вампир прилипли к государевой шее, высасывая из него всю так и бурлящую спесью кровь.
И вот уж чего только пишет по данному поводу генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«– Николай Захарович, оставь, пожалуйста. Ведь это только критика ради критики. Что же мы можем сделать? Мы не можем заставить воевать Англию ранее, нежели она создаст свою армию, мы не можем потребовать от Франции больше того, что она дает.
– А какое нам дело до Англии и Франции? Ведь мы Россия. Россия мы и нам дороги только свои, русские, интересы. Пора стать эгоистами и понять, что эту войну нас заставили вести во вред нашим интересам.
– Ну, что же?
– Мир.
– Мир?
– Да, мир с приобретенной Галицией с нефтяными источниками и угольными копями, со старым Львовом и Перемышлем…
– Его еще надо взять.
– Отдадут и так. Быть может, с проливами.
– Это невозможно.
– Воевать, Яков Петрович, невозможно, это точно. Мы учили, что такая громадная война, в которой развернуты миллионные армии, может длиться четыре, максимум шесть месяцев. Не хватит средств. Надо поступать по науке. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь – и баста. Дальше "от лукавого". Мобилизация промышленности – это разорение своего дома. Во имя чего?
– Во имя честности.
– В политике честности нет. Поверь, Яков Петрович, что если, не дай Бог, мы придем в беду, ни англичане, ни французы не пожертвуют для нас ни одним солдатом, и немцы тогда займут Россию и обратят нас, при общем молчании, в навоз для германской расы».

И сколь на деле то более чем искренне жаль, что генерал Краснов, прекрасно же понимавший все даже и самые мелкие частности уж того наиболее главного так и не уразумел.
Нет никак не суждено было ему на деле понять, что за всеми теми отчаянно тяжкими бедами России стоял никак не некий тот чисто пресловутый еврейский заговор, а разве что те вполне реальные силы, действительно сколь всеобъемлюще правящие этим многоликим миром.
И за кулисами официальной политики могут быть одни только их весьма и весьма сколь зловредные манипуляции, а не чьи-либо значит вообще вот еще.

309
Большие силы, состоящие из непомерно великого множества самого разного рода племени алчных дельцов, буквально-то всегда действительно смогут с тем еще большим толком верно и надежно использовать во всех своих крайне своекорыстных целях всех тех вполне конкретных, насквозь прожженных в интригах евреев.
Да только люди те извечно же следовали исключительно своим личным интересам и это, кстати, и сберегло народ, позволив ему сохраниться в течение двух тысячелетий изгнания и рассеяния.
Полнейшая автономность есть наилучший фактор для того чтобы сохранить более чем должную жизнеспособность под наиболее тяжкими и неимоверно жестокими ударами злодейки судьбы.
А впрочем действительно евреи весьма частенько объединялись в общины, но разве что для того чтобы затем стоически отстаивать свои кровные интересы пред всякой местной зачастую уж сколь весьма злонамеренно несправедливой к ним властью.
Но политику они тоже между тем при всем том вели достаточно ведь автономную в общественном смысле, будучи скорее анклавом, а вовсе не центром интриг, совсем же исподволь разносторонне влияющим на все то, так или иначе, их вообще повседневно как есть окружающее.

Да, было дело – нечистоплотные правители подчас действительно использовали кое-кого из евреев для чисто своей сугубо личной выгоды.
И все же, были те люди одним только весьма ведь безупречным средством обогащения, золотым ключиком к заветной дверце, но практически всегда, при этом они оставались разве что крайне ведь нужным кое-кому инструментом в чьих-либо сугубо чужих руках.

310
И если уж совсем ведь вовсе ненароком взглянуть прямо в глаза той чисто исконной и никак непритязательной правде», которая между тем нисколько ведь явно и близко не схожа с той до чего еще извращенно скользкой и донельзя сладкоречивой кривдой…
А как раз-таки потому ей никак и несвойственно сколь беззастенчиво изощряться во всяческих с одного только разве что виду четких и безупречно верных словах…
То вот какие именно весьма же действенные и всемогущие силы самым неприглядным и непритязательным образом и вправду всеобъемлюще же стояли за сущим развалом почти ведь всего того российского войска?
А между тем были они в точности именно те, что в свое время до чего иступлено и браво весьма вот благоверно отстаивая сугубо свои имперские амбиции и близко так явно не дали России даже и не то чтобы захватить, а попросту считай уж войти в Константинополь (Истамбул).
А между тем весь этот город в 1878 году уж явно лежал тогда пред русским войском, буквально, как на ладони и надо было лишь немного продвинуться далее вперед дабы, гордо поднять над ним русский флаг.
И именно этим великим (в интригах) силам в той полной и окончательной победе русских войск над германскими, несомненно, некогда уж заранее виделись «события грядущей и никак так неминуемой несправедливости», безнадежно уж во всем том дальнейшем чреватой самыми непредсказуемыми и неисчислимыми бедствиями.

311
Сами по натуре необычайно алчные хищники, западные европейцы и впрямь, безусловно, никак не на шутку сколь еще вполне всерьез опасались русского вторжения в Западную Европу!
Правда всем тем более-менее здравомыслящим большинством сама подобная возможность буквально начисто уж некогда разом ведь чисто так на ходу вовсе вот совсем отрицалась.
Однако и вполне так успешное завоевание той еще прежней Россией некоторой части Индии для тех до чего напыщенных и суровых англичан было самым что ни на есть безнадежно наихудшим из всех хоть сколько-то возможных сценариев всякого дальнейшего диалектического развития всей же истории эпохи.
А также очень даже многих людей из тех наивысших слоев тогдашних сливок западного общества абсолютно уж вообще никак не устраивала сама по себе исключительно С-Т-Р-А-Ш-Н-А-Я мысль о том, что победившей России, всенепременно, как-никак явно придется предоставлять, куда разве что поболее достойное место на всей той общемировой политической арене.
Раз уж ничего подобного попросту и не было в планах правителей до чего многих на редкость чопорных и всецело ведь чисто внешне более чем чрезвычайно культурных наций.
Нет России, они до чего благопожелательно и радостно предоставили именно ту никак уж незавидную роль быка, которому сколь безотлагательно вменялось в обязанность весьма безмерно же во всем ослабить «матадора» Германию.

Ну, а сочные и сладкие плоды победы в том крайне занимательном шоу, те почти уж праздные зрители всех тех безумно кровавых баталий явственно так собирались разом, затем сколь еще сходу приплюсовать вполне естественно, что только лишь лично себе.
И вот в самой глубокой тайне прощупав почву, а вследствие того и прознав про все те непомерно титанические, хотя и полностью пока бессильные усилия немцев, хоть как-нибудь, да развалить русский фронт «российские союзники» им в этом деле весьма безоговорочно всеми имеющимися у них силами сколь посильно же явно вот подсобили.                Причем тем безо всякой же меры сходу потрафив всем, тем левым силам внутри самой России – всенепременно уж сколь всемогуще так пожелавшим, как можно поскорее отлучить злополучного монарха от всякой власти над той до чего неизбежно от века полностью самодержавной империей.

312
И ведь было — это ими весьма уж сколь ответственно осуществлено разве что под те самые весьма ведь необычайно шумные фанфары, поскольку нечто подобное сколь прекрасно так во всем соответствовало чьим-либо наиболее сокровенным, безыскусно шкурным интересам.
И речь тут явно идет именно о тех сколь ведь ярых самим себе доброжелателях, кто и впрямь разом вознамерился сходу лишить Россию всякого ее куска пирога при том лишь затем некогда еще последующем дележе всеобщей добычи.
Ну а та нисколько небезызвестная довольно-то весьма ограниченная интервенция только лишь и носила самый вот ярко выраженный характер сущего же разграбления российских ценностей, и помощью белому движению, там никак совсем и не пахло.
И, пожалуй, что тем до чего глубочайше пресыщенным истинным знанием культуры членам Антанты и впрямь как-никак весьма безыскусно тогда захотелось некоей той на редкость ограниченной русской смуты.
То есть именно той революции, что и близко как есть вовсе так не иначе, а только лишь более чем сходу оставит Россию у разбитого корыта.
Да вот, однако, сколь еще внезапно вдруг оказалось, что смута эта, несомненно, вот более чем чрезвычайно заразна…
И это разве что только, поэтому, а еще и исключительно во имя сколь благородно и бесконечно любимых себя, (а также и совсем не безвозмездно), они и выразили ту никак вовсе же непритворную готовность слать и слать крайне неспешную помощь всему тому, весьма разношерстному Белому движению.

313
Однако же между тем все вот их и впрямь до чего исключительно алчные принципы, несомненно, могли им, то самое всецело на деле дозволить…
А именно взять, да и весьма благосклонно принять (на государственном уровне) от тех порою сказочно щедрых господ большевиков более чем до чего солидный же куш…
Причем никак не иначе, а как раз-таки за то самое, чтобы полностью до конца заранее оплаченное Белым движением вооружение, совсем вот никогда бы к нему вовремя при этом никак явно попросту не доходило.
И ведь нечто подобное с их безусловно же холодной и прагматичной точки зрения сколь твердо полностью вот здраво всегда обосновывалось именно тем самым наивысшим благом их собственного кармана, да и вообще это явно же сулило безупречно праведное пополнение и без того необъятных закромов ими и впрямь верноподданнически горячо любимой родины.
И все это как раз именно потому, что господа большевики, с той еще превеликой охотой да и совсем безо всяческих для них вовсе-то совсем излишних тревог и впрямь-таки сколь еще беззастенчиво и без тени печали довольно-то запросто расставались со всем тем, что Российская империя до того долгими веками старательно накапливала во имя вполне же лично так своего светлого грядущего.
И конечно, все те чрезвычайно щедрые большевистские заправилы вовсе ведь не ими, а народом честно нажитых богатств уж действительно вот истово верили, что буквально все вскоре непременно снова станет полностью ихним…
То есть именно что считай сразу после того, как мировой пожар, они сколь самонадеянно всеми силами более чем беспардонно разом раздуют и всего-то делов.

314
Ну а европейские союзники России в войне с Германией ради того совсем никчемного в их глазах дела, а именно весьма вот деятельного и последовательного восстановления российской государственности не пожертвовали бы даже и одним солдатом.
Причем это было никак так не принципом, а истинным образцом самого естественного ими восприятия от века еще их окружающей действительности.
И, собственно, ничего иного кроме разве что самих себя они попросту и не признавали за ценность вполне же достойную пролития даже и одной капли крови своих солдат.
И снова хотелось бы никак недвусмысленно именно то разом ведь вполне подчеркнуть.
Совсем так оно никак не иначе, а то самое как есть еще изначальное существование большевистского режима весьма ведь неизменно было крайне на редкость выгодно всей Западной Европе, раз те самые весьма так нахрапистые грабители целыми веками достойно и честно общенационально накопленного добра разбазаривали царское золото с исконно праведной пролетарской щедростью.

И только в самой вот России и должны были на деле сыскаться силы, что и вправду бы действительно сумели хоть как-то остановить тот самый безумно полнейший хаос… как и всеобщее беспамятство великой фактически же первозданной, нелепейшей дикости.

315
Однако самой сутью всей российской империи еще издревле было то самое весьма вот величайшее же преклонение пред неким светлейшим духом, исстари преисполненным всецело ведь суровой мистической таинственности, то был и царь государь, Бог на небесах, ну и, конечно, вполне общее их самое неимоверное могущество.
Ну а нечто подобное и сотворило им образ самого вот неизменного же всесилия.
Их мощь целиком состояла из той еще самой непроницаемой брони истинно же всеобщего и сколь глубочайшего почтения и впрямь-то разом так и заволакивающего их ореолом сколь весьма ведь всеобъемлющей святости.
Ну а в тот самый момент, когда эти «ослепительно яркие фетиши», разом оказались совершенно развенчаны, низвержены, развеяны в прах, не стало и той всемогущей общественной силы, что была способна (по мере сил) хоть сколько-то сдерживать анархию, и смерть всякой государственности смог предотвратить разве что бессердечно всевластный правитель бескрайних серых масс.

Но ведь и белые силы тоже могли, хоть кого-либо вполне благоразумно выделить в виде той весьма же отменно значимой фигуры, именно вот некую яркую и весьма харизматичную личность и сделав этаким наиболее главным представителем всей той печально знаменитой своей бравой когорты.
То есть, им, непременно, следовало и вправду сколь старательно же отыскать именно как раз того, кто затем и сменил бы всю ту прежнюю ныне несколько устарелую форму самодержавного правления на что-либо явно иное, совсем не столь до чего безжалостно по-большевицки уродливое…
И это как раз-таки вот тогда подобного рода страны, как СССР и не было бы попросту уж никогда на столь необъятно широкой политической карте всего этого мира.
Ну а как раз потому он и оказался бы, куда намного прочнее, да и жить в нем было бы до чего явственно, куда только весьма и весьма гораздо безопаснее.
Российская наиболее из всех во всем этом мире сколь искусно изобретательная инженерная мысль обо всем том весьма же старательно всеми-то силами со всею серьезностью непременно бы еще позаботилась.
Причем все те фанатически бравые большевистские деятели в дальнейшем все более и более на редкость уж безбожно искривляли даже и самую элементарную житейскую логику всяческого вообще хоть сколько-то нормального общественного бытия.

316
А между тем, их более чем возможно было бы до чего еще неотъемлемо уж чисто вовремя извести, всецело сделав великую державу на редкость свободной от буквально всяческого нравственно же нелепого, да и как есть сколь невообразимо убогого идеологического маразма.
И, конечно, те бравые господа офицеры, что некогда давали присягу, своей любимой отчизне могли бы всего этого и близко совсем так попросту не допустить.
Да только ведь нет, раз ни на что подобное, они и в мыслях своих были вполне самостоятельно попросту никак явно же непригодны.
И совсем не только в том тут было дело, что тогдашнюю российскую армию сколь рьяно и почти в единый миг сверху донизу развалил, да и обескровил нахрапистый паяц Керенский.
Тут дело было, прежде всего, в том, что те господа офицеры всегда доселе имели дело с покладистым и безропотным солдатом, и они были вовсе никак не готовы ко всем тем крайне суровым переменам…
Причем развал случился ведь никак не сразу и это именно промежуточная фаза, и сыграла наиболее страшную роль в развале всей действующей армии.
Подобно страшной стихии временное правительство начало во все стороны раскачивать ту лодку, в которой оно само тогда и сидело.
Просто вот этим праздным умом людям откуда-то издали показалось, что таким путем они станут самой неотъемлемой частью той так и разбушевавшейся вокруг народной стихии.
Да только, то было самое глубочайшее же заблуждение.
Да и самый главный выдвиженец Керенский оказался способен только вот во все стороны кланяться, изображая правителя, как его мог бы изображать клоун, в цирке, искусно пародируя какого-нибудь заправского эквилибриста.
За самое уж вовсе недолгое время правления Керенского всею страной грубый холщовый сюртук прежнего государства был попросту разом истреплен в самые клочья.
Ну а потому и всякий грозный лик власти стал тогда выглядеть, словно воронье пугало на европейском огороде.
Керенский, и его люди могли только упиваться всесилием власти, но вот властвовать над народом они не могли и не умели.
Однако и тех еще царских генералов тоже как есть, сколь безупречно тогда воспитали, именно в том и вправду всемогуще превеликом надо бы прямо сказать послушании буквально-то всяческому начальственному окрику, а тут его разом вовсе совсем никак так не стало.

317
Его отныне сколь правомочно заменил именно тот самый бесцеремонно крикливый глас прозревшего народа, вполне однозначно сразу и в единый миг сходу потребовавший более чем безотчетно же грубого ему чисто как есть житейского подчинения.
Никак к нему совсем не прислушиваться отныне тогда стало для самой ведь жизни делом на редкость более чем рискованным…
А они (генералы) всегдашне кому-либо другому подчиняться привыкли, таких как Кутепов было вот совсем уж явно вовсе немного.
Ну а кроме того коли таковые и были, то очень как есть до конца незамысловато, они все как один разом оказались попросту поистине же слабоваты в цветасто пестрой тогдашней политике…

А потому и не нашлось посреди российских генералов хоть сколько-то вполне достойной альтернативы сверженному государю.
А тот сколь наспех назначенный ему на замену англичанами адмирал Колчак в 1896 году чуть было не принял самое деятельное участие в войне с Англией в южной Африке, да еще и на стороне восставших против власти короны буров.
Да вот, однако, его сколь срочно тогда отозвали в первую арктическую экспедицию, а это вполне всерьез в то время более чем невзначай явно так разом тогда перевесило.

318
Ну а что и вправду могло с той или иной стороны вполне как на духу на деле касаться, того, несомненно, мужественного, статного и во всех ратных своих подвигах безупречно же доблестного генерала Деникина…
То вот чего - это тут только попишешь, раз явно довелось этакому бравому генералу довольно во многом еще разом являться именно что человеком сколь исключительно флегматичным.
Ну а, точно также весьма вот ответственно касаясь и всех тех других его человеческих качеств, то уж чего - это тут вообще ведь только поделаешь,  коли человеком он был явно не в меру чересчур самолюбивым.
А к тому же генерал Деникин был на редкость безнадежно внутренне слабым в тех некогда сколь насущных вопросах хоть сколько-то разумного руководства развратной аристократией.
И это как раз считай по одной лишь этой причине всякие тыловые щелкоперы и крючкотворы, и сделали именно этакого мужиковатого генерала, каким был Деникин - главнокомандующим Южным Фронтом.
А впрочем, как-никак, а речь тогда явно же шла не только об одном генерале Деникине, но и о весьма традиционной бесхребетности всякого армейского начальства, а точно также и чисто «рыцарского» его нежелания до чего посильно ковыряться буквально во всяком совсем вот ничтожном дерьме…
И это как раз нечто подобное и сотворило затем целый пласт нахрапистых временщиков вдоль и поперек избороздивших светлый лик белого движения грубыми морщинами себялюбивого коварства.
Причем тот самый генерал Деникин, явно уж был всем этим дьявольски самоуверенным царькам до чего только благосердечно вполне ведь исключительно на редкость удобен.
Раз при том самом никак незабвенном генерале Деникине им было бы чисто во грех вволю не разойтись, а именно потому тот сущий же бесстыдный грабеж и стал главной целью войны с бестиями большевиками.
Ну а как раз отсюда и та весьма вот существенная ненадежность всех белых тылов.
В них как уж не раз о том было сказано выше сколь извечно копошилась всякая нечисть мигом сколь сходу унюхавшая запах сущего безвластия.

А только потому довольно многие представители мирного населения и жаловали белых никак не более, нежели чем красных и лишь того, они всею душою весьма напряженно ждали, а чья эта сколь славная сила вверх-то вскоре вполне разом еще на деле возьмет.

319
Да только белые могли ведь хоть сколько-то поспешить, а потому и считай уж вовремя так отдать все бразды правления Врангелю, а нечто подобное в единый миг довольно-то многое могло разом вот тогда переменить.
Да только в тех сколь бесславных условиях совсем же безвозвратно суровой реальности борону Врангелю командование всеми белыми войсками досталось разве что потому, что Деникин и близко не пожелал быть главнокомандующим разгромленной армии…
А между тем то самое сколь мудро проявленное умение в то истинно должное время без малейшей тени колебания разом еще сдать командование и отойти в сторону, дабы дать себя проявить всякому тому, кто в военном деле может быть значительно лучше и впрямь-таки вот действительно сведущ…
Да уж как-никак, а именно подобного рода действия на самые долгие века вполне полноценно предрешают судьбу целых великих империй.
Александр Первый, сделавший Кутузова фактически еще одним почти полноправным царем или славный сенат древнего Рима, в крайне трудную для себя минуту торжественно возложивший всю власть в империи на Фабия Веррукоза, тем и спасли свои исторически значимые отечества от разрушения и поругания.
И именно подобным путем и можно было сколь сходу избавить свои народы от рабства вследствие совершенно уж неминуемого только ведь затем еще некогда явно вот последующего вражеского владычества.
И этим мудрые правители более чем возможно во многом и предопределили судьбы всего этого мира, считай на те сколь долгие столетия далеко же вперед.

320
Однако в великой России начала 20 столетия этакого чуда, явно вот вовсе не произошло, и уж, наверное, как раз потому, что слишком ведь в ней до чего наглядно прочерчивалась вся та праздномыслящая фальшь общеевропейского духовного наследия.
И вот чего именно на сей счет, более чем прискорбно же пишет генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени».
«Праведники ли Левин и Нехлюдов? – нет, они обманщики, потому что не по любви делали поступки свои, а лишь по желанию исполнить Евангелие, не понимая его, как не понимал его сам Толстой, как не понимают его и социалисты. Они хотят навязать его жизни, а Христос признал, что к жизни учение его неприменимо. Жизнь сама по себе, а Царство Христово само по себе. Христианская вера может только смягчить, скрасить жизнь, но сделать ее такою, как надо, не может, потому что для этого надо, чтобы все стали христианами».

321
Однако вот тех более-менее разумных людей, нечто подобное вполне до конца верно осознающих, а как раз потому и не требующих безудержно яркого, бесподобно наглядного осуществления всеблагого чуда в его порою достаточно же прозаическом облике на Руси неизменно было слишком-то явно совсем так немного.
Абсолютное большинство людей, разве что сколь неизменно хотело жить и жить исключительно как есть чисто по-писаному, сколь во многом его считай ведь чисто намеренно, извращая всем тем до чего нелепо слащавым своим рьяным усердием.
Ну а как есть заодно и более чем многозначительно же, создавая штампы широкого общественного поведения, в которых до чего явственно засквозила сплошная фальшь и самая откровенная бессмыслица.
Причем сама вот как она есть безудержно спешная смена политического режима в стране, почти уж никак не повлияла на те чисто от века незыблемые бюрократические нравы.
И ведь главное сам тот еще костяк старого крепостнического государства нисколько вот при этом никак не треснул после того, как царские вензеля сменились на красные знамена.
Да и тот чрезвычайно густой и пряный дух времени, в котором жили те самые проникновенно светлой души люди, уж как вот он был, так и остался, считай, совсем неизменным и после той сколь заклятой октябрьской революции.
То есть коли и претерпел он некоторые более чем явные перемены, то уж выразилось это разве что в том только ведь истинно же одном.
А именно вместо сущего разброда мнений все суровые раздумья отныне были выстроены строго вот под некую более чем строгую линеечку.
Ну а до того уж совсем бесславного большевистского переворота сразу как есть вослед за созданием столь откровенно бурлящей на все лады бездумно говорливой Думы острые мысли, как камни так и летели тогда в оппонентов…          
И вот чего именно пишет обо всем этом генерал Краснов в своей книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»:
«Дума подтачивает государство, Дума развращает народ. Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам. Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу. Дума стала между Царем и народом. Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое. Саша, ты бываешь у Государя, ты говоришь с ним просто, – скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия. Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем».

322
Однако, то, чего уж совсем явно не ко времени сколь запоздало предлагал ко всему его осуществлению генерал Краснов, никак не могло спасти донельзя шаткое (на тот самый момент времени) положение вещей.
Поскольку тогда весьма так ответственно потребовалось всецело твердою рукой вводить должность до конца равную должности царя, и при этом еще и наделять данного царской власти приемника, всеми соответствующими полномочиями, сохранив за самодержцем одни только символические, церемониальные функции.
И уж в России в этаком случае никогда бы не произошло, ничего из того, что немногим позднее случилось в той чрезвычайно надо бы прямо сказать и по сей день на редкость сентиментальной Германии.
А чего именно там приключилось, весьма ведь отлично передал на бумаге гениальный Булгаков в его «Белой Гвардии», причем его описание безупречно же исторично и более чем до конца вполне достоверно.
«Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах – он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета».

323
А между тем в самой России и близко никак никогда пока не бывало этакого культа сверхчеловека, а имелось одно лишь чисто коленопреклоненное преклонение пред всяким тем, кому по самой его должности уж было положено, как есть чисто ведь сходу отожествлять собой все то наше славное отечество.
Причем на это самое место всегда было возможно довольно-то легко сколь поспешно «выдвинуть», кого ведь только угодно.
Ну а затем при помощи средств массовой информации и впрямь-то сходу навязать народу более чем искреннюю любовь к этому «до чего только наилучшему из всех людей».
И тем наиболее главным тут было как раз именно то, чтобы он вообще, собственно, был этот из всех самый же достойный, однако, кто он таков было по всей своей сути и близко никак попросту ведь вовсе совершенно неважно.
Да только сверхчеловека в самой России из него никто и никогда и близко не делал, поскольку такой человек должен был вполне оказаться вселюбящим, всепонимающим и великомудрым, но никак не человеком горой, как это было у немцев.

324
У белых подобной более-менее выдающейся личности, к великому сожалению, попросту ведь никак явно уж не нашлось, а как раз потому подобного рода новоявленным великодержавным вождем и стал тогда тот еще треклятый немецкий шпион Ленин, а не тот безжалостный к врагам и недругам английский наймит Колчак.
Да и Деникин, тот тоже был у иностранцев чисто же, считай вовсе вот на побегушках.
Ну а, кроме того, судя по всему тому, им написанному в его «Очерках русской смуты», был он человеком безынициативным, излишне доверчивым, да и безмерно любящим тот еще старый, размеренный порядок и честь.
В эпоху революций такие деятели, совсем уж нисколько никак не преуспевают, да и при старых порядках, они без высочайшего разрешения сверху зачастую и высморкаться, как следуют, совершенно так никогда и близко не посмеют.
То, что генерал Краснов пишет о совсем другом генерале прекрасно бы (пускай и с некоторой инновацией) вполне ведь бы подошло, в том числе и Деникину, поскольку оба эти генерала фактически одного поля ягоды.
Далее цитата из все той же книги «От Двуглавого Орла к красному знамени»
«Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях. Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов. Слава Скобелева его покрывала. Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".
Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр. Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание. Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали. В этом была его сила и в этом была его слабость. Он привык делать дела с разрешения и одобрения. Став военным министром, он продолжал свою политику. Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: – согласен, утверждаю или быть по сему. Без этой санкции он ни на что не решался.
Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать. Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством. Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом. Он был притом честолюбив и хватался за власть. Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России. Он стал главнокомандующим, но он не был им. Полная мощь была не у него. Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя».

Ну, а государь тот был, в общем и целом, как правитель великой державы до чего уж совсем вот никчемным исполнителем твердой воли своей супруги, а как раз потому и зря его теперь прямо-таки в святые рядят!
Человеком он был весьма своевольным и одновременно с этим подчас совершенно безвольным, а также и глубоко набожным, что зачастую безволию лишь совсем не излишне разве что немало вот вполне поспособствует.
И уж во всей своей совокупности для любого правителя нечто подобное явно несет в себе именно тот сколь весьма же непоправимый ущерб.
А все, потому что он должен быть именно рукой Господа, а никак не наспех осеняющей свой лоб его ладонью.

325
И, ясное дело, что уж будь тот последний российский государь Николай Второй никак вот не той слепо ведомой на заклание овцой, а всемогущей десницей грядущего, он сколь прекрасно бы осознавал всю ту самую явную неприемлемость праздной околополитической говорильни.
Ну а точно также ему вполне следовало же понимать и всю ту грозную опасность кровавого скольжения, как только начнется самое явственное расхолаживание старого издревле полноценно доселе отлаженного крепостного механизма…
И надо бы сходу так в лоб весьма уж сколь непременно заметить, что в истории России фактически неизменно любые благие начинания демократического характера, и впрямь сколь обязательно вскоре оканчивались совершенно трагически.
И, если бы Николай Второй и вправду был бы хоть сколько-то прозорлив и умен, то вот и близко бы он никак не смог даже и на одну недолгую минуту явно же запамятовать об этаком прежнем истинно долгими веками сколь еще отчетливо выверенном горьком же опыте.
А кабы он и в самом уж деле пошел по тому хоть сколько-то разумному пути, ему надо было никак не ту излишне говорливую Думу разом ведь тогда созывать, а повсеместно создавать местные советы самоуправления.
Причем именно снизу, а не сверху и можно было бы со временем облагородить лицо власти в глазах всего своего народа.

326
Ну а точно также надобно было всячески перенаправить всю их чрезвычайно кипучую энергию как раз-таки на хозяйственную, а нисколько не на ту более чем благодушно и крайне язвительно сколь еще безмерно широкую политическую деятельность.
А то ведь та Дума почти сплошь была похожа на сборище болтунов в селе, в котором безмерно свирепствует великой силы пожар.
Дома себе горят, да горят, а они все промеж собою никак разобраться не могут и хоть сколько-то договориться, а чего это им первое срочно бы надо бежать разом тушить и кому это в этаком деле быть и вправду сколь наиболее главным.

Весьма похожая ситуация имела место затем и в Белом движении.
Ну а та наиболее главная же беда неизменно была заключена именно в великой силе народа, у которого ее было в самом ведь явном и до чего несомненном же переизбытке.
Да только того чисто ведь простейшего житейского ума, однозначно так на деле способного при случае сколь посильно сдержать всю ту на редкость ужасную горячность, а тем и спасти людей от самого всенепременного затем великого горя до чего отчаянно так тогда явно ведь и не хватало.
Однако при этом той наиболее веской всему тому первопричиной было разве что самое полное отсутствие посреди масс простого народа хоть каких-либо зачатков знания, а потому и нечего столь беспрестанно же искать истоки вящей темноты российского народа в каких-либо его чисто природных человеческих задатках!

327
Основой основ российского бескультурья являлась именно та власть, что вполне же нарочно заботилась именно о том, чтобы народ пребывал в сущей бездне слепого невежества!                Владычествующая над ним каста, более чем верно тогда осознавала, что дабы сколь надежно удерживать такой народ в самом безропотном повиновении, явно ведь окажется более чем бестрепетно разом вот еще потребным до чего неуклонно всячески же прижимать его к своему ногтю.
Ну а как раз только потому, она во всем сходу и расстаралась, дабы раз за разом до чего беспрестанно вдавливать и вдавливать его челом в сырую землю.
В то время как буквально всякий его сколь бездумно наспех распрямляющий, при этом явно лишь создавал в нем, ощущение положительно во всем чрезмерно же безграничной легкости.
Ну а вследствие того прямо-то силой всячески тянуло затем народные толпы ко всему тому неимоверно ужасающему всеми своими грядущими разрушениями, бессмысленному и беспощадному российскому бунту, как уж о том твердо и пламенно некогда высказался великий Пушкин.
Причем вся та сколь еще всемогущая лютость бескрайнего мятежа разве что только поболее обездоливала и обескровливала простой российский народ.
И вот чего это именно обо всем до чего размашисто пишет Генерал Краснов в его книге «Екатерина Великая»
«Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения… Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы… Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в Москве. Какого тебе Земского собора еще надо! Собрался подлинный российский парламент. И что же? О России они думали? Нет! О России она одна думала. Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю. Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя… Купцы тянули к себе. Крестьянство…
– Ну что же крестьянство?.. Что же оно? В этом-то весь смысл…
– Что говорить о нем! Чай, и сам знаешь… За границей очень много об этом писали. Крестьянство ответило – Пугачевым… Пугачев освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей. Пугачев подарил народу – иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, – подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно. Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян. "Руби столбы – заборы повалятся", – писал он. Столбы рушились на совесть. Тысячи дворян, помещиков были повешены. Пугачев приказывал: "Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут…" Вот что такое народная воля без просвещения! И Государыня как еще это поняла! На пугачевский бунт она ответила – Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая. Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещенных людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу – свое имеем, и очень даже неплохое… Вот с чего начала она – волю крестьянам!»

328
И уж в связи, с чем все это было именно так, а не до чего глубокомысленно на редкость явно так вовсе иначе?
И почему это, как уж только в Россию тем еще невероятно стремительным потоком разом ведь проникает хоть чего-либо по всему своему определению необычайно так новое, как тут же все то старое нелепо и слепо рушится и загнивает буквально-то на корню?
А между тем вот он тот самый еще верный ответ на этот вопрос от имени Салтыкова-Щедрина в его книге «История одного города»
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального».

И тем до чего безмерно разлагающим саму душу народа фактором впоследствии и оказалось всяческая та полная потеря веры в Господа Бога, царя и отечество.
Большевики до чего скабрезно и слезно жестикулируя неизменно агитировали вконец уставших кормить вшей солдат, сделать себе из длинных ружей обрезы да и идти всем кагалом домой там весь свой порядок и близко вот не мешкая разом так наводить, а те и сами разве что лишь того тогда и желали.

329
Поскольку никакого царя более не было, а вера отныне стала совсем пустым звуком в результате всех тех новых технических чудес, а еще и потому, что…
Царь тот был большой балбес, от всякой веры сам и отучал
Ведь Гришка Распутин с его женой вовсе-то совсем не заскучал.
А господа офицеры, собравшись в кучку, кто горазд
На все лады фальцетом орали, толпе в уши Бог воздаст.
Но что было до Бога зарвавшейся солдатне,
Коли она родную хату видала лишь во сне.

330
А между тем и Лев Николаевич Толстой тоже по мере сил довольно-таки непотребно разложил российское общество всеми-то своими пацифистскими думами и настроениями, а также и сколь страстно именно им и напридуманными, как и вовсе-то отчаянно напрасными хождениями в весь тот простой народ.
От всех тех беспутно словоохотливых похождений одни беспрестанные брожения в умах только ведь затем и остались, вследствие чего и наступило то самое смутное время сущего разброда в головах в свете всех тех исключительно блаженных сказок о чем-либо крайне несбыточном, но истинно на редкость небесно прекрасном.
Ну, а дабы всякое, то и близко не в меру потное доброжелательство и вправду пошло не на поводу у всяческих призрачно ярких иллюзий нужно было создать все нужные условия для людей праздного ума, чтобы их глаза на деле увидели реалии века, а не одни их яркие отблески на белой бумаге.
Да только между тем это для кое-кого и было сколь уж вовсе никак неприемлемо, раз цветы ласковых иллюзий так и греют чье-либо пламенное сердце, а между тем они создают разве что ту весьма широкую действительность, что явно окажется намного темнее всякой той совершенно безлунной ночи.
Начать смотреть всецело поверх книжных страниц, а потому и начать уж впитывать реальные запахи окружающей жизни, кое-кому было никак и близко не по плечу, да и душа их прямо-таки горела в огне предвкушения всяческих грядущих радостных открытий чисто так литературного бытия.
Ну а грязь и темень дикого быта общества наоборот всячески отвращала светлые умы, а как раз потому им было совсем вот никак не до заботы о житейском благоустройстве всего своего народа.
Ну а именно потому эти люди нечто подобное неизменно откладывали на потом, когда вот все и вся в этом мире полностью до конца само собой разом так еще утрясется.
И понятное дело ласково и весело мечтать о некоем чисто так пресловутом светлом грядущем это совсем не одно и то же, как весьма вот посильно его создавать своим собственными руками.
И конечно, кое-кто явно хотел всеми силами посильно приблизить лучшее будущее, но только сколь безнадежно те люди разом так сходу погрязли в сущем прекраснодушии, а как раз оно и толкало их в сторону сущего восхваления чисто абстрактных идеалов.
А они всецело беспредметны, аморфны и их искусственное приближение к обыденности ведет к смерти всего того доселе естественного.
Ну, а затем вместо него возникает согретый пламенем сердец некий грубый трафарет того, из чего вполне достойные образы простой жизни можно будет сделать разве что посредством, так и льющегося обильной рекой крови и пота…
Да и в грязи придется сколь порядочно извозиться, чтобы по мере сил затем построить для человечества некий новый дом взамен старого и вконец так до чего обветшавшего.
И вовсе вот необязательно было кому-либо с этаким диким надрывом сколь скабрезно же говорить обо всех тяжких бедах чисто житейского нынешнего существования…
А все, потому что общество — это всегда пирамида и что это с ним только не сделаешь, а оно именно пирамидой так и останется…
И можно лишь разве что всецело ужесточить условия жизни тех, кто находится на самом низу и их страдания и впрямь просто неимоверны, раз вся сила тяжести всей конструкции приходится именно на их плечи.
И вот вместо того чтобы сколь откровенно разглагольствовать об сколь жутком угнетении всех тех злосчастных масс простого народа вполне возможно было подумать, как раз о том весьма конкретно неуютном настоящем в котором надо заниматься одной лишь только самой неспешной уборкой пыли…
Ну а затеянный кем-то капитальный ремонт всего и вся ту вековую пыль только лишь кверху вздымает…
И тот до чего дивный свет                праздных истин разве что нагнетает чудовищную тьму внутри ни о чем несведущих душ, а также и создает иллюзию всесилия у невежд, обладающих тем чрезвычайно жестким и до самой невозможности властным характером.
Их истинно лучезарной правдой сколь безысходно затем разом становится именно та донельзя тупая сила, и они ее именем и крушат буквально-то все, что превыше нормы их вполне ведь скотского же сознания.
Ну а как раз, поэтому все то, что не плавает мелко в жирной грязи исключительно так ничтожного людского быта, с их точки зрения подлежит самому уж сколь незамедлительному уничтожению.
А между тем великая сила вековых традиций гораздо ведь сильнее всякой той отчаянно пламенной агитации.
Да и вообще так и захламив ею, людские мозги можно было добиться одного лишь отката назад, раз человеческое сознание очень даже инертно и его могут вполне полноценно перестроить на другой лад только одни лишь столетия весьма продуманного воспитания.
Да только вовсе вот никак не замена одного общественного строя неким другим значительно будто бы истинно наилучшим.
А заодно еще и тем фактически единственным вариантом грядущего развития событий после почти любой революции может быть разве что сколь еще резкий откат далеко назад в самую бездну минувших времен.
Причем даже и мумия вождя – это то же более чем безусловное возрождение сколь древнего египетского культа в его до чего  безотрадно атеистическом, наиболее варварском варианте безо всякого должного почтения к покойному.
Причем эта как раз та самая мумия и правила СССР в течение всех тех бесконечно долгих 74 лет.

331
Брежнев, к примеру, тоже был никак не иначе, а живой мумией, причем еще задолго до своей довольно-то никак неестественной «безвременной» кончины.
Причем те, кто точно уж сразу после его никак неестественной смерти нисколько так явно не плакали по этакому обезьяноподобному партийному бонзе, по тому еще кровавому супостату Сталину лили самые те еще откровенно так горькие слезы.
Причем до чего еще многие представители российской интеллигенции вполне всерьез так и упивались должными успехами своего государства в построении железного костяка индустрии, и уж они действительно более чем искренне верили, что их ведут в грядущие дни всеобщего счастья и благоденствия.
Ну а происходило все это так, разве что потому, что те, кто сколь определенно видели все и вся в розово-черных тонах, зачастую были вовсе никак неспособны воспринимать многие факторы крайне неприглядной и непростой общественной жизни, именно в том виде и качестве, в каковом, они вполне наглядно существуют на самом-то деле.

332
К тому же есть еще и люди, что сколь так умело и глубокомысленно разбираются в самых мелких коллизиях жизни, да и всяческих тех или иных людских характеров…
И вот, несомненно, будучи великими писателями (плоть от плоти своего века и среды) они все это сколь животворящим и трепетным образом собственно и передают всем нам на заметку в своих книгах, а мы затем с превеликим умилением всецело внемлем наглядно представленным нам ярким картинам всей той тщательно отшлифованной вымышленной жизни.
Однако в целом душа литературного гения в точности такая, как и у всех простых смертных и там, где он явно отходит от жизненных живописаний и планомерно переходит ко вполне наглядному изложению всех своих чисто обывательских позиций, он порою сразу расписывается в исключительно полнейшем неумении вполне полноценно передать всю мудрость жизни…
А в особенности все это весьма же конкретно касается писателей 19 века, то есть того самого времени, когда общемировая философия, несомненно, так разом ударилась в тот самый сплошной антагонизм по отношению ко всему тому прошлому религиозному засилью и «мракобесью».

Заменить его чем-либо вполне устоявшимся и, кстати, сколь последовательно и разумно полностью так заранее сформированным было бы никак уж вовсе считай, что и невозможно…
А как раз посему основным «клеем», связывающим общество, и стало то чрезвычайно так твердо стоящее на своих ногах государственное обустройство, явно имеющее довольно-то жестковатое, а главное именно что как есть на всех полностью же безвременно единое идеологическое обоснование, да и некие те сколь «всеобъемлющие» далекие цели…
Но есть те довольно общие определения, а есть самая конкретная суть отчаянно так серых жизненных процессов и если в общих определениях все гладко и четко, то колдобины любого общественно переустройства попросту никак не оставят от светлых планов совсем уж ничего кроме той еще на редкость блестящей обертки.
Ну а для того, чтобы внутреннее содержание вполне соответствовало тому, что нарисовано на той чисто внешней оболочке надо было не рушить старое и вконец кому-то обрыдшее, а всячески перестраивать его, старательно выметая пыль минувших веков.
Однако делать это надо бы сколь так весьма аккуратно и на редкость так более чем вполне осмотрительно.
Созидание оно требует исключительно же четкой осмысленности, а бездумное разрушение старых оков только лишь и кует оковы новые, и значительно на сей раз более крепкие.
Менять настоящие замки на замки воздушные лучше бы только в своем никак так до чего неуемном же воображении.
Ну а в реальных условиях общественной жизни гораздо же лучше будет вовсе ведь никогда не строить новую жизнь на одних тех разве что совсем разрозненных обломках жизни старой.
Обломки острыми краями разве что вконец обескровят общество и без того крайне ослабленное разрухой и нуждой, которые являют собой неотъемлемую часть всякой той действительно же случившейся где-либо во всем этом мире революции.
Ну а та без тени стеснения сходу так превращает чисто абстрактные книжные изыски в нечто вполне до конца полностью материальное.
Причем нечто подобное став во главе всего и вся разом уж становится важнее любых вполне здравых рассуждений о подлинном общечеловеческом достатке и уюте.
А ведь именно в этом и заключено то самое общечеловеческое счастье.               
Да вот, однако, зачем это вообще, коли можно попросту сходу опьянить толпу грядущими (ясное дело) с неба упавшими светлыми благами…
Причем как раз во имя того дабы кто-либо и вправду же преуспел во всех подобного рода немыслимо блажных начинаниях, и было вполне разом уж предостаточно именно тех весьма слащаво-праздных мечтаний людей, что будут совершенно искренне и взахлеб всячески благословлять это самое нисколько несбыточное аляповато-трафаретное грядущее.

333
А между тем в той ныне как есть навеки былой дореволюционной России нечто подобное наиболее естественным образом весьма наглядно так разом вот, и проникло во все слои тогдашнего общества.
Хотя на деле ничего подобного тому могло бы уж вовсе совсем попросту и не случится кабы люди великого литературного дара не внесли бы чисто свою сколь посильную лепту весьма вот отяготив и без того существовавшие в те времена сущие противоречия.
И это как раз-таки им более чем откровенно уж было сколь на деле так свойственно до чего еще беззастенчиво навязывать все, то чересчур упрощенное мировоззрение до чего немыслимо бесчисленным своим читателям и почитателям.
К примеру, расхалаженность и «едкая кислость» характера медленно угасающего Чехова это и есть те вполне неотъемлемые свойства его души, что сколь непосредственно разом оставили тот весьма вот явный и неизгладимый отпечаток на сердце и разуме довольно многих, разве что лишь некогда затем только последующих поколений…
Фактически, им довелось сколь безвольно, впитать в себя, словно губка все то явное слабодушие и глубокомысленную восторженность, что были весьма стоически некогда проявлены Чеховым во всех тех до чего позднейших его «чахоточных» произведениях.
И это как раз на этой почве затем и возникла та сколь извечно кровохаркающая держава, снизу доверху переполненная сущей ирреальностью извечного сна всякого общественного разума.

334
И само собою весьма так разом ведь получилось, что это как раз вся та непримиримо воинственная серость, отчаянно бичевавшая буквально всю тогдашнюю окружающую действительность языком язвительно непримиримого нигилизма, и проникла, что называется в самое сердце великого российского прозаика на склоне еще молодых его в сущности лет.
А произошло это все разве что потому, что он весьма ведь безумно и яростно захотел, пожить, как можно подольше совсем так несмотря ни на что.
Ну а для всего того, как то ему некогда показалось, он и должен был сколь еще немыслимо же утроить усилия своих коллег врачей всей той до чего невообразимо доблестной ворожбой в том безумно радостном предчувствии ярчайше светлых грядущих времен.
И можно прямо как есть со всею безумно ярой горячностью до чего безапелляционно же сходу как на духу разом и выпалить.
Никак не иначе, а именно болезнь Чехова и стала затем болезнью всей той огромной страны!
Ибо тот самый туберкулез Чехова и стал общественной чахоткой буквально как-никак всей его необъятно широкой державы.
Да вот, однако, при всем том надо бы более чем сходу ведь разом непременно так более чем конкретно же уточнить, а именно что тот еще самый более чем непомерный и великий вред в себе несет никак не сама по себе художественная литература!
Нет, она-то при всех тех своих и впрямь непревзойденнейших человеческих недостатках (а в том числе и у самых даровитых ее авторов), все ж таки льет и льет весь тот свой невыразимо яркий солнечный свет в сущую темень всего этого нашего самого обыденного бытия.
Нет, уж главным образом все тут вездесуще плохое исключительно в том на редкость крайне восторженном ее восприятии, а это этаким уж путем и происходит то сколь еще безыскусное превращение светильника, в камин у которого никак не грех и погреться.
Ну а от подобного рода до чего легкомысленных настроений праздно мыслящих интеллектуалов и без того тяжкое бремя народа становиться сколь исключительно так именно ведь попросту вовсе же непосильным.

И нет в том ничего удивительного, что весь тот простой народ, как есть, на смерть вконец замерзает, пока интеллигенция, до чего доблестно кующая свои пламенные восторги на наковальне никак несбыточных грядущих времен, буквально-то ослепнув от сияния возвышенной литературы, сидит себе да привольно чужими страстями сколь глубокомысленно нежиться.

335
А искрометная благодать, так и разливающаяся по всему безмерно возвышенному духовному естеству в сочетании с тем до чего безоговорочным неприятием всех тех от века столь неизменно серых российских явей, как есть, и впрямь доподлинно помешала настоящему единению масс народа и просвещенной интеллигенции в некое вполне полноценно единое целое.
Но вот зато уж все, то безбрежно разноликое общество, как есть вполне запросто можно было до чего сходу скрепить насильно всеми теми кровавыми рукавицами, беззаветно преданных своему делу сталинских палачей.
Причем в дело всего того лишь разве что дальнейшего существования сколь так до чего беспрецедентного террора весьма вот немалую лепту разом внесли и всякие те еще белые господа.
И все это выглядит именно так чисто вот поскольку, что без всего того самого же прямого участия белых в тех сколь бесчисленных расправах над мирным, но никак подчас небезропотным населением большевистский строй имел бы, пожалуй, все вот шансы остаться хоть сколько-то более сдержанным и несколько отчасти менее преступным.
Но то самое почти мгновенное обрушение и без того чересчур ведь явственно хрупких стропил самодержавия явно так привело к дикому крену всех моральных ценностей, а как раз потому отныне весь государственный быт и оказался в сиволапых руках лихо закрученной словно чьи-то усы анархии.          
Да только с какой ведь стороны на это не посмотри, а рухнуло же самодержавие можно так сказать по дирижерской палочке запада.
Причем та довольно-то продолжительная подрывная работа против всего самодержавия шла сколь еще весьма долгие десятилетия, а именно до тех самых навеки трагичных событий чудовищно кровавого 1917 года.
И весь процесс разложения шел медленно, но верно и главным для заказчика было разве что только вот и превратить Россию в некое европейское приложение к африканскому континенту.
Да и в самой России тогда явно нашлось предостаточно тех, кто всею душой приняли близко к сердцу чужие намерения всячески облагородить свою во многом чисто средневековую державу.
Причем люди те были светлы и чисты во всех своих побуждениях, им только-то разве что никак так отчаянно не хватало той еще самой доподлинно настоящей искры разума, что буквально загодя превращает всякие наилучшие намерения в безупречно достойные благодарной памяти потомков – мудрые деяния.
И как то вообще могло быть иначе, коли все их мысли о людском счастье попросту уж напрочь были весьма так неизбежно оторваны от всех тех на редкость суровых реалий той самой сколь безотрадно безликой «промозгло серой» дореволюционной обыденности…

336
Ну а затем, когда из пепла минувшего рабства и вправду возникнет то самое будто бы на редкость бесценное «царство грядущей свободы» все беды вполне само собой уйдут в более чем полное же явное небытие.
Да только вышло оно как раз-таки совсем наоборот, и свобода та оказалась до чего наихудшей неволей, чем та, что когда-либо только доселе существовала на этой земле.
И до чего же многие людские судьбы и будут сколь еще отчаянно в самую удушливую пыль всячески как есть чисто в труху раз и навсегда тогда полностью перемолоты.
Причем даже вот и те, кто никак не попал под занесенный топор безжалостных репрессий жить, как их предки никак далее вовсе так никак далее не могли.
Поскольку отныне их вездесуще окружал именно тот так и сдавливающий тисками сердца мрак и это как раз в него, и будут совсем же небрежно, затем одеты серые будни обыденной жизни граждан страны раз и навсегда победившей всяческий элементарный здравый смысл.
Причем для кое-кого все те перипетии быта и духа сходу же превратившие огромную страну в заповедную зону вполне ведь полноценно возродившегося средневековья только лишь и являлись одним лишь тем чисто, как есть вовсе так невообразимо чудовищным вырождением всецело-то самой уж по себе сколь ослепительно светлой идеи.
И все те мрачные грозовые тучи сталинской эпохи для подобного рода людей никак не более чем самое вот нелепое следствие того, что некие небесные блага наилучшего переустройства общества истинно уж совсем безрассудно с пылу с жару попали в совершенно не те дьявольски нечестивые руки…
Да только дело тут между тем никак не в руках, а в чистой противоестественности самой идеи раз она на редкость во всем более чем явственно противоречит всей той ныне существующей человеческой натуре.
И для того чтобы изменить общечеловеческие принципы нужно строить и строить путь вверх, а не разрушать кем-то никак не наспех доселе построенное…
И вполне, то возможно, что кому-то данный тезис может вполне показаться более чем однозначно на редкость вовсе так явно спорным.
И да то само собою может считаться сколь наиболее безупречной же правдой, что именно в споре и рождается истина, но есть ведь, считай сами азы нашего всеобщего существования и всякие аксиомы и они явно ведь совсем так никак нерушимы.
А как раз потому их никак нельзя обойти или низвергнуть с пьедестала, на котором друг на друге стоят буквально все безо всякого исключения до чего вполне вездесущие факты.
Да и вообще люди черство и буквенно сколь ведь слепо же  мыслящие, а потому и обильно сыплющие просом однобокой и корявой социальной демагогии, попросту никак не могут быть хоть сколько-то в чем-либо на деле искренне правы.
Их, правда всегда зыбка и до чего простодушно и благосердечно поистине сказочна…
И, кое-кто из тех, кто всем ее постулатам и по сей день до чего благовейно же внемлет, напрочь при этом явно пренебрегает всяким тем или иным исключительно вкрадчивым пониманием всего того, что в практической сфере жизни и близко никак никому не достигнуть всей той заранее заданной пальцем в небо цели…

337
Идти вперед и только вперед радостным строем дело уж и близко  ведь вовсе никак не благое…
Нет, скорее наоборот именно так и возвращается человек прямым ходом назад к его наиболее далеким предкам, некогда и то исключительно уж вразнобой так и лазавшим по высоким деревьям.
И это никак не иначе, а разве что крайне степенное и постепенное развитие всяческой отдельной индивидуальности и есть тот путь, который со временем не мытьем так катанием и введет буквально всякую человеческую психику в лоно искренней и верной любви, да и вполне полноценно взаимного (промеж многих людей) всеобщего искреннего уважения.
Ведя же толпу одной лишь той безмерно могущественной силой, разве что без тени сомнения достаточно так вскоре только-то и создашь у абсолютного большинства ее средних и безынициативных представителей довольно-таки общие полустадные инстинкты.
Ну а от них толку никакого нет, и не будет, поскольку они погоды, безусловно, и близко уж совершенно не сделают.
Скорее наоборот, если вообще вот кто и сможет вполне поспособствовать явственному возведению истинно благородных социальных инстинктов в истый принцип всеобщего общественного бытия, то вот это будут только лишь разве что чьи-либо самые конкретные же родители.
Раз все то, что в тех инстинктах сколь и впрямь безупречно благое никак не более чем предмет явного подражания, а потому и не сможет нечто подобное как-никак, а на деле вот стать тем еще на редкость насущным элементом, куда разве что поболее праведного перевоспитания трудовых масс простого народа.
Все человеческое та чрезмерно так простая биомасса рода людского способна на деле принимать в расчет лишь по мере возведения цивилизованных принципов в некую абсолютно узаконенную и самую что ни на есть вполне житейски элементарную аксиому…
Ну а чего-либо подобного будет возможно разом добиться только лишь исключительно в процессе довольно-то медленного, но верного усовершенствования всех тех и поныне в точно том самом невзрачном виде, так или иначе, сколь простейше житейски существующих реалий века.
И при всем том само собою сколь безумно и глупо выглядит попытка буквально всего разом добиться именно что при помощи вовсе же беспардонно доблестного разрушения всех тех наиболее главных первооснов общественной нравственности.
И главное, все это тогда делалось разве что во имя истинно достойного и славного построения из мокрого песка дворцов и впрямь сколь нескончаемо благих иллюзий, так и являвших собой безнадежно туманный образ, а не образец сколь безупречно так настоящего и наилучшего грядущего.
А ведь его между тем нужно было создавать совсем не в тех исключительно так умопомрачительно светлых грезах.
А между тем кроваво алое солнце вездесущего и до конца иссушающего людские души красного террора довольно-таки быстро, сколь еще многое затем превратит в прах и тогда разрушение замков былого угнетения только и оставит после себя одну лишь ту полностью бескрайнюю выжженную пустыню.

И все это как есть разве что, потому, что совсем вот неистово распрямлять тот от века и впрямь-то до чего так уродливо согнутый хребет простого народа надо бы именно что с той как-никак самой величайшей при всем том сущей же осторожностью.
Насильственно привитое гордое прямохождение никак не сделает человека действительно разумным, а только лишь весьма существенно расширит все его и без того донельзя существенные возможности творить то самое беспардонное зло, ласково уж при всем том более чем тщательно прикрывшись чудесными миражами славных иллюзий.
И это как раз они в этот наш во многом истинно агностический век, и были сколь радостно призваны совсем же восхитительно собой заменить тот самый некогда еще прежде так имевшийся фиговый лист, слащавой и прянично напыщенной чисто как-никак, а во многом исключительно внешней религиозности.
Ну а теперь все те некогда ранее бывшие прежде фетиши попросту совсем так разом увяли, резко поблекнув в атмосфере всеобщей серости бесцветного мира помпезно атеистического мышления, а еще и построчно на редкость утилитарного, как и листы всяческих тех партийных брошюр и газет.
И то чудовищно бесцветное мышление и вправду постепенно ведь сформировало человека с принципами, до чего еще добросовестно упрятанными в толстенных папках, что вряд ли сильно запылятся в шкафу, где хранятся все те текущие распоряжения его всесильного начальства.
Причем серый душой чиновник совершенно так равнодушно будет перелистывать испещренные мелким типографским шрифтом листы чужих судеб, поскольку людей перед собой он вообще никогда уж попросту совсем не увидит.
И этакий «витязь наивысшего большевистского или арийского добра» прекрасно мог оставаться именно что в точности тем полностью бесчувственным упырем, даже и всецело окунувшись в волшебный мир беспредельно светлой человеческой фантазии.

338
И это именно подобного рода просветленные идеями серые личности, чьим далеко уж не худшим, и кстати довольно-то мелким образцом вполне бы можно как-никак до чего еще как есть на деле считать и того нисколько всем небезызвестного булгаковского Швондера…

А ведь Булгаков, написал бы, куда поподробнее про всех тех невообразимо лютых оборотней большевизма, но только пришлось бы ему тогда разом и уносить же ноги вместе со всеми теми блистательно смелыми господами Набоковыми.
То есть, ему и впрямь вполне незамедлительно тогда на деле следовало, до чего поспешно разом отправляться в те самые наиболее дальние заморские края…
Сладострастно и горестно соединив свою персональную судьбу со всеми теми благочестиво мыслящими людьми, для коих еще до всякой их физической эмиграции Россия была одной лишь кровной обителью, но никак не настоящей родиной, поскольку для них ею была буквально вся та общеевропейская культура, а совсем так нисколько не своя «СЕРАЯ» российская.
ЕЕ чистейший родник писатель Набоков всегда вот стремился же стелиться пред восторженной интеллигенцией чрезмерно возвышенным и донельзя замысловатым стилем.
Правда, все это началось только лишь в эмиграции, а те его рассказы, что были написаны еще на русской земле, ничем подобным никак пока не грешат.

339
И вот хотя Владимир Набоков и был тем самым вполне же достойным доброго упоминания общемировым классиком литературного жанра, однако, при всем при том, можно с самой полнейшей убежденностью именно как раз про то до чего проникновенно и твердокаменно разом заявить, что вовсе-то не остался он в эмиграции доподлинно российским писателем.
Да и все те весьма же аморфные его красивости были им просто-напросто высосаны из того самого указательного пальца, который он и впрямь до чего смело некогда ткнул в то самое для него вовсе так совершенно чужое французское небо.
Внутренняя опустошенность сладчайше же и впрямь разом подчас украшает жизнь совсем ведь никак небывалыми как и на редкость цветастыми красками, но ничего того доподлинно полноценного в них попросту нет, как нет.

Да и вообще, то общемировой известности "гениальное произведение" Владимира Набокова 'Лолита" никакого должного и большого впечатления на автора этих строк нисколько не произвело.
Причем Александр Куприн, к примеру, свою «Жанетту» как-никак, а написал лет за 25 ранее, чем тот же Набоков только лишь затем на весь свет прославленную ныне «Лолиту».
Причем то и было именно русское произведение, хотя и написанное в той исключительно как есть чисто вынужденной эмиграции.
Ну а тот сколь явно так безысходный период внутренней опустошенности Александр Куприн пережил, пребывая в совершенно же глубоком, обескровлено суровом молчании…
И, кстати, для этакого полнейшего перерождения, каковое сколь, несомненно, произошло с Набоковым в том самом надо бы прямо сказать до чего блистательно изящном всем-то своим чисто внешним глянцем западном обществе, должны были всенепременно иметься некие те еще изначальные корни, причем именно в самой глубине всей его чистейшей души.
Отказаться от того пусть даже и не совсем исконно родного ему языка только лишь ради, значительно большего своего творческого успеха мог ведь разве что человек никогда по сути своей и близко никак не являвшийся вполне естественной частью – плоть от плоти своего народа.

340
А между тем бывали в те ныне сколь далекие времена и совсем другие люди плоть от плоти всей передовой европейской мысли, кто всему тому безмерно простоватому и легковерному народу чисто уж напрочь мозги ведь запудрили, блекло светлыми идейками об только-то, как всегда лишь некогда грядущем равенстве и братстве.
Их имена разумно и справедливо заклеймил Игорь Тальков в его песне «Господа Демократы», и в отличие от той другой, в которой он сколь, несомненно, вполне по-свойски на редкость искренне выражает самое непоколебимое устремление всей своей безмерно высокой и светлой души как-никак уж стать «Кремлевской стеной»…

Нет, именно тут он был вполне невозмутимо прав, однако всю эту «сермяжную правду» следовало выражать несколько так иначе без всего того пафосного натиска, бессмысленных призывов к насилию, а также и сколь откровенно злорадного умиления по поводу того, что в Америке с Европой все ведь безмерно же ныне полностью так хорошо.
Поскольку нечто подобное никакое не вполне самостоятельное достижение тамошних народов, а только лишь прямое следствие продолжения вполне естественного пути общественного развития в рамках превращения общества в котором правит закон звериного собственничества в общество, в котором будет царить абсолютно общая взаимовыручка и любовь, и сочувствие ко всякому ближнему.
Причем откровенно же взрывными методами такое общество приближать к нынешнему настоящему никак ведь вовсе совершенно нельзя…
Однако при всем том и можно будет говорить о процессе фактически так полного и недвусмысленного перерождения всего того доселе как-никак безыскусно естественного в то совершенно вот несусветно злосчастно идейное полусуществование…

341
Да только никак при всем том нельзя же переоценивать свет и благо вполне и впрямь на редкость  ныне благополучного запада.
При всей здравой умеренности и крайне отчетливой взвешенности всех его поступков он очень алчен и совершенно не разборчив в средствах по достижению своих целей.
Правда, это касаемо только больших людей, а простой народ за их грешки вообще вот никак не в ответе.
Причем коли там, и не было своих до чего бесконечно преданных делу революции бескомпромиссных вождей, что были всецело вдохновлены пламенем суровой анархии…
Однако были там и те, для кого бросить тяжелый камень в чужой огород было делом благим, а потому они вовсе-то не преминули возможностью всячески раздуть же угли революционного российского недовольства.         
А те до чего весьма искрометные идеи разве что только и могли вполне спровоцировать самое, как есть сколь внезапное же исчезновение всего того наносного слоя почвы, на котором из века в век неизменно зиждились закон, порядок, да и, собственно, сам как он есть здравый смысл.
И ясное дело, что от всего того революционного за целый километр несло чем-то совсем вот отчаянно заграничным.    
Да только российская интеллигенция как-никак, а с большой любовью и горячностью более чем сходу заимствовала чужие мысли, да и хотела их тут же ведь сделать самой естественной частью всякого того чисто родного своего быта.
Причем она была обуяна и опьянена бунтарским духом воинственного обновления всех тех сколь еще незыблемо от века же существующих общественных основ.
Да только во всем том и близко не было никакой настоящей силы, а одна более чем немыслимо ярая нигилистическая страстность вся как есть разом, уходившая в пар бессмысленно запальчивых речей.
А между тем доподлинно настоящую новую правду (внутри единоутробного общества) формируют события строго созидательные, а не те весьма вот беспринципно все, то прежнее (на одних безответственно разудалых словах) сколь еще оглушительно варварски разрушающие.
Да только вот весьма уж срочно спасать суровым насилием можно один лишь именно тот чисто нынешний и сегодняшний день, но совсем вот никому ни в жизнь не создать посредством насилия тот и впрямь весьма долгожданный и благословенный день грядущий.
Ну а то весьма так яростное нападение на какие-либо сопредельные государства может и создает новые границы, да и расширяет чьи-либо порой довольно-то суровое могущество, но всякую беспричинно агрессивную империю со временем ожидает непременный крах.
Потому что она прогнивает изнутри и только некое добровольное объединение воедино и может создать общее светлое будущее для многих и многих последующих поколений.
Да и сама война — это всегда одно только поражение здравого смысла пред диким варварством, но коли уж на страну легла черная тень вражеского нашествия разве что негодяи и трусы будут стоять в стороне, доблестно охраняя свой покой и сон совершенно так чужим им потом и кровью.
Ибо именно тут и наблюдается наивысшая мера вящей необходимости спасения родного отечества от внешней силы, что на редкость беспощадно покусилась на весь тот ее исконный суверенитет.
И это как раз тогда вся собранная в кулак великая мощь, несмотря на все те разрушения и разорения, которые сколь, несомненно, приносит с собою всякое то или иное военное противостояние - волю народа к самоопределению лишь поболее затем явно укрепляет.
Ну а внутренние необычайно широкие перевороты всякое то нынешнее государство разве что на редкость во всех смыслах сколь злодейски сходу более чем отчаянно же ослабляют.
Причем в тот самый момент, когда сколь еще безотрадно сносится вся та верхушка вековой общественной пирамиды до чего так чувствительное ослабление разве что только и приобретает весьма вот перманентный, а никак не сугубо как есть чисто временный характер.
Да и вообще весь тот по бескрайнему бурелому весьма вот наскоро проложенный путь был уж в корне во всем абсолютно беспочвенен и неверен.

И именно в подобном духе ему и суждено было быть чисто так потому, что та фактически бесконечная кровавая колея революционного жития-бытия была со всею чудовищной энергией всецело устремлена совсем не в светлое будущее, а в то доподлинно же доисторическое темное прошлое.
Да и вообще та еще изначально мертворожденная с экономической точки зрения система могла питать себя одними лишь соками людских иллюзий…
А кроме того и близко же нельзя того не признать, что этот более чем суровый всем своим обыденным бытом мир никому и никак не удастся переменить хоть сколько-то к лучшему какими-либо броскими и бравыми лозунгами…

342
Да только кое-кто явно предпочитает питаться именно всеми теми чисто книжными мыслями, ласково и вяло шевелящимися в глубинах чего-либо (сонного в широком общественном смысле) сознания.
И это притом, что безотрадные думы об безнадежно тягостной участи своего народа — это нечто в корне иное, нежели чем были бы некие те довольно-то веские и вдумчивые рассуждения о каких-либо, вполне отчетливо же конкретных и веских материях.
Причем довольно-таки тщательно выбрав самую конкретную точку для здравого приложения, всех своих недюжих и бравых сил еще уж и следовало начать планомерно изменять окружающие реалии, а не рушить тьму и свет прошлого, дабы воссоздать их полностью разве что именно совсем так заново…
Без вполне полноценной опоры на прошлое можно будет создать одну ту крайне же гомогенную серость несветлого настоящего, в которой более чем явственно преобладающей будет одна лишь сугубо казенная обезличенность, а как раз потому и чисто картинная солидарность рабочих масс…
Нет, это само собой только лишь что-то навроде пустого короба изобилия, то есть изобилие оно вроде бы, как и намечено, но при этом оно вовсе отсутствует чисто так напрочь.
А все потому что для того чтобы жить стало лучше и веселей нужно было никак не мечтать о лучшей судьбе всего народа, а сколь вдумчиво переиначивать окружающую действительность, но для всего того надо бы безо всякой боязни лезь в самую отвратительную грязь мещанского быта…
И это, конечно, никому никакого удовольствия доставить никак уж не может.
Ну а если четко и делово разом заговорить о том, что на самом-то деле уж будет способно на деле приблизить к нам свет совсем иных дней, то нечто подобное может ведь находится только лишь в области вполне положительных общественных начинаний.
И уж коли будет оно до чего сходу чревато самой так суровой необходимостью как раз ведь тех сколь неприязненных сношений со всею теменью и грязью, то и общество со временем действительно станет значительно чище.
И главное никак уж не следует ожидать, что нечто лучшее само ведь и снизойдет на нас разом с небес.
Причем сколь на деле будет поистине важным разом найти вполне безупречно разумное приложение сил.
Ну а чего-либо подобного будет возможно добиться, только лишь, коли разом отставить в сторону эмоции и амбиции, а действовать во всеобщее благо со вполне холодной головой.
И под всеми теми сколь наглядно конкретными действиями тут уж весьма ведь явственно подразумевается и впрямь довольно-то грубоватое подталкивание сугубо как-никак разве что только вперед до чего так плохо смазанного колеса духовного (не чисто технического) прогресса.
А еще и надо бы до чего максимально вот жестко разом уж сходу отметить: никак не иначе, а все автором вышеизложенное это и близко не призыв отложить из рук книгу, дабы сколь повнимательнее оглядеться вокруг.
Ну, или тем, более вовсе не мешкая вообще отказаться, от сколь многими и поныне излюбленного занятия – чтения художественной литературы.
Нет уж во всем том, как он когда-либо был и есть так самом еще  изначальном замысле всей этой книги, было заложено одно лишь исключительно верное и весьма благостное пожелание, одного лишь, куда только относительно большего к ним самого же всестороннего, а отчасти и крайне критического отношения.
А оно и впрямь должно быть несколько так вовсе явно иным.
Попросту как есть совсем безо всяческих заранее выверенных и впрямь до чего ярко сияющих золоченых рамок их чисто как есть вовсе сплошной и самой-то извечной благосердечной святости.
Вся та восторженность и умильность пред тем до чего необычайным величием книг — это всего лишь эмоции, а ту истинно наилучшую жизнь могут создать никак не они, а один только тот сущий кровавый пот светлого ума.
Причем в деле уничтожения лютой и вековой тьмы именно холодный рассудок и должен быть наиболее главным, а все эмоции надо бы приберечь для какого-либо другого случая.
Вот, например, при всяком том или ином ярком всплеске светлых чувств разум бывает подчас только разве что совсем излишней помехой.    
Но то вполне неотъемлемо общее людское счастье можно будет некогда, затем построить только-то разве что как-никак, а весьма ведь бесповоротно же отказав эмоциям в доступе к каким-либо рычагам двигающим общество куда-либо сколь еще смело вперед.

343
Поскольку за те ржаво красные идеалы было отдано вовсе уж совсем несметное количество жизней, а это, прежде всего люди и они не спички, чтоб их безо всякого счета сжигать так и, пытаясь зажечь неистовый пламень мировой революции.
И это вот будто бы именно она, словно штык еще уж обязательно станет тем сколь еще волшебным снадобьем ото всех тех сразу так немыслимо бесчисленных социальных недугов?
Хотя на деле нечто подобное, куда только поболее похоже на варево из галлюциногенных грибов.
Но ведь у истоков всего того красного марева застлавшего глаза стольким и по сей день стойким в своих твердых убеждениях пролетариев стояли люди с горячей кровью и их глаза горели яростным огнем переродить весь этот мир фактически, считай так разве что заново.
Ну а подобным образом сколь еще незатейливо впрягшись в упряжку великих исторических дел только вот и можно было соорудить великую пирамиду наверху, которой и сядет задом всем на голову абсолютное ничтожество, возведенное его кликой в ранг самобожества.
А в жизни совсем уж отныне вовсе бесхозных масс будет отныне одно только убожество серого быта, да яростный бой во имя осуществления решений партии и правительства.
И все это исключительно потому, что коли общественную жизнь и будет возможно некогда так действительно переделать, куда только поболее подобающим образом, то, вот во имя того будет необходимо создать весьма должную сознательность масс, откуда-то разве что именно изнутри.
Снаружи ее вообще никак не выпестовать, а можно только принудить массы эхом вторить сколь выпукло показным весьма же наглядно, так как есть чисто ведь повсеместно и аксиомно  общепризнанным ценностям.
Но жизнь — это никак не праздник слов, а целая вереница самых неотложных дел.
И дела в государстве, в котором не дело, а пустое слово является меркой, всему неизменно будет в самом глубочайшем упадке. 
И, конечно, не во всем виноваты одни только большевики!            
К примеру, некогда ранее, когда вся та чудовищная идеология свежего кровавого помета вовсе ведь не была фактически всесильной властительницей над всею шестой частью суши, тоже подчас бывали трудные времена временных неурожаев…
Однако все те прежние царствования в пору большевистского идеологического болота просто-таки разом и предстали полностью навеки отныне утерянным раем земным…
Правда есть люди, которым все внешнее и показное вполне полноценно заменяет нечто, что уж должно было быть где-то до чего еще глубоко внутри.
А между тем всякие те внешние атрибуты относительного благополучия они как театральные декорации, за которыми одни разве что голые и серые стены, а также до чего абсолютная разруха и нищета.
Ну а для того, чтобы выдернуть из земли сами же корни общественного зла нужно были идти путем вполне созидательным и совсем ведь никуда и близко никак не спешить.
Поскольку на что-либо подобное безо всякой той довольно тщательной подготовки, может, и целого века явно же никак попросту и не хватить.

344
А как раз потому и незачем безумно и бессмысленно торопиться, так и пытаясь в бешеной скачке неистово же перегнать свое собственное удивительно ведь незатейливое и вовсе-то неторопливое время…
Жизнь и без того удивительно скоротечна, а потому и стремглав, ее от нас разом уносит в самую тьму навек ушедших в былое времен, но мы сколь непременно должны в течение всего данного нам довольно короткого промежутка времени всячески же стремиться, посильно заполнить мглу общечеловеческого невежества истинным светом ярчайших новых знаний.
Причем все, то сколь достойное их приобретение никак не должно быть именно самоцелью, а только лишь средством для улучшения всеобщего уровня жизни и как есть постепенного и медленного видоизменения к чему-либо явно ведь действительно наилучшему всего морального облика фактически каждого из нынче существующих людей…
И это как раз для того чтобы, каждый из них всецело стал без тени сомнения значительно лучше их и вправду надо было по мере возможности всячески приобщать к культуре, однако совершенно так при этом не захламляя их простецкое сознание всяческими философскими абстрактными догматами.
И те новые социальные инстинкты, надо бы создавать разве что при самой явственной помощи сколь многопланового приучения малых детей ко всему тому значительно поболее широкому кругозору, дабы в будущем, они приобрели несколько иные навыки, нежели чем те, что некогда сколь неспешно были привиты их родителям всеми их бабушками и дедушками.
Ну, а их-то можно было приобрести по большей части разве что лишь путем чтения книг, да и прочими средствами, неизменно обогащающими и очищающими всякую вполне самостоятельно тянущуюся к ним душу.
Причем именно чтение художественной литературы и может дополнить знания человека о морали, но исключительно в самых общих ее чертах, поскольку вся наиболее конкретная ее сторона, прививается одними живыми людьми, а вовсе не теми испещренными типографскими знаками - белыми листами книг.
В них нет настоящей жизни они лишь ее довольно бледный отпечаток и никак того и близко совсем не более.
А еще и надо бы учесть и то, что были, они сделаны из кем-либо исключительно так безжалостно спиленных в живом лесу деревьев.

345
Причем сама та буквально-то всеобщая доступность книг, для исключительно же большего количества людей, нежели чем, – это было некогда ранее, когда их по сколь долгим годам весьма прилежно переписывали от руки, принесло в наш мир не только великое благо, но и всяческие самые бесконечные и истинно бескрайние страдания.
Попросту у каждого предмета или идеи, нашедшей свое самое конкретное воплощение во всей той беспредельно суровой общечеловеческой действительности, обязательно разом затем так отыщутся две полностью противоположные стороны.
Причем одна из них, несомненно, при этом явно окажется, доподлинно уж никак небезызвестно более чем сугубо так во всем отрицательной.
Хотя, право же истинная равноценность этих пресловутых сторон, скорее всего во многом окажется, не более чем совершенно так иллюзорной…
Но мир сложных понятий сколь невероятно необъятен и многолик, а еще и чертовски многогранен…

А потому и черно-белое восприятие теоретически взвешенно и зрело обоснованных фантазий, попросту как есть в самом своем корне вовсе уж никак нисколько так недопустимо.
Хотя и надо бы как раз о том совсем уж не вскользь разом так еще упомянуть…
Нет уж те самые более чем неистовые устремления всею душою ввысь к возвышенным идеалам, и близко-то никак не смогут сколь воинственно, и совсем нелепо осуждаться за их полную никчемность и оторванность от всей той и поныне никак неизменно по-прежнему существующей действительности.
Да и сами те или иные перемены к чему-либо невообразимо наилучшему совсем уж никому вовсе вот совсем никак не повредят.
Однако по всей своей наиболее заглавной сути, должны были они явно уж еще оказаться основаны на истинных реалиях века, а не на бездумно отвлеченных от всяческой существующей действительности суровых идеалистических предпосылках, весьма радостно и словобильно вытекающих из сладких грез о неких иных, пока и несуществующих временах неизменно заоблачного всеобщего счастья.

346
А между тем, куда поболее здравое и взвешенное восприятие книг, а не одно то самое же всестороннее и никак недальновидное их воспевание, в принципе, и помогло бы на деле предотвратить, слава тебе Господи, что исключительно абстрактную трагедию 20 века.
А она между тем могла еще стать, в том числе и финальной сразу вот для всего же многомиллиардного человечества.
И то, на редкость железобетонный же факт, что во второй половине прошлого столетия военное противостояние отныне ведь было сколь отчетливо выражено в виде войны суровых мировоззрений, а не выражалось оно, как то было когда-либо ранее, в неких, надо бы сказать, исключительно патриархальных, территориальных притязаниях на чужой лакомый кусок земельного пирога.

347
Между Америкой и Советским Союзом пролегали не одни только те сколь безбрежно широкие водные дали двух океанов, но и никак не имелось промеж двух этих стран каких-либо прежних порою очень-то подчас затяжных военных конфликтов, сколь неизменно накладывающих довольно темный след на все только последующие взаимоотношения между двумя полностью независимыми нациями.
А между тем Третья мировая война была, считай уж принципиально так неизбежна, ее предотвратил один тот (и вовремя) развал Советского Союза на те подчас весьма болезнетворные компоненты, у которых разом затем явно сыскалось с кем это сколь еще бесхитростно разом так повоевать, самым же, надо сказать, вполне обыкновенным конвенциональным оружием.
Вот беда так беда общемировой пожар стало раздувать более именно что попросту вовсе-то явно так, считай уж и некому.
И ведь надо бы как раз именно на то и указать, что та вполне определенно, никак пока и несостоявшаяся Третья Общемировая Война всенепременно должна была оказаться сколь еще доподлинным братским могильником для всей-то нашей безнадежно и давно чересчур же скученной сегодняшней цивилизации.
Причем этакая глубочайшая пропасть всеобщей беды совсем ведь запросто могла как-никак, а всецело привести как раз к тому, что на всю эту нашу общую Землю и впрямь разом бы тогда сходу надвинулись свинцовые тучи беспросветного мрака…
Ну, а затем ее буквально повсеместно бы заселили одни лишь крысы, да тараканы никак несопоставимо с их нынешними размерами гигантской величины.
И уж они, в свою очередь, постепенно бы вытеснили… да и, пожалуй, что всех до единого…
Причем так далее явно ведь никак не людей, а неких тех безусловно-то, вконец выродившихся мутантов-людоедов, что и вправду совсем непонятно зачем все-таки пережили бы те страшные времена всецело же искусственно созданной вселенской катастрофы.

348
И при этом вполне возможно, что человеку, которому доведется прочесть данные строчки, может и впрямь разом так сходу покажется, что все это не более чем миф в стиле древнегреческого эпоса.
Однако Антон Чехов был абсолютно же прав, произнеся свой общеизвестный афоризм «если в театре во время первого акта на стене висит ружье, то в четвертом акте оно обязательно выстрелит».

И кто-либо, конечно, может и нечто подобное самому себе под самый нос вовсе-то до чего еще неразборчиво попросту мимоходом разом же пробурчать, а именно как раз о том во всем исключительно на редкость ограниченном ядерном военном противостоянии.
Однако, скорее всего, тут же и сработал бы, всем надеемся никак небезызвестный принцип домино, а как раз потому и рассчитывать, на то что, кто-либо из противоборствующих сторон в конечном итоге мог вполне оказаться хоть сколько-то чуточку умнее, и близко (при подобном сценарии) нисколько так не приходиться.

349
Идеологии добра основанные, не на вполне конкретной и сколь простодушной сердечности и разуме, а на каких-либо весьма благожелательно мудреных предпосылках, оказались на деле, куда поболее вопиющим злом, нежели чем самая злющая и абсолютная власть самого же спесивого на всем этом свете былого монарха.

А, впрочем, они как есть, еще изначально имели довольно-таки весьма ими надежно скрываемую тыловую изнанку, ну а внешняя их сторона до чего неизменно являлась разве что истинным чудом фортификации более чем изысканного самообмана.
Но мало того, они к тому же создали помазанников на трон того чисто специфического нового типа, причем как раз таких, что явно имели гораздо поболее сильную (во всех вопросах контроля) собственноручную власть над всеми своими верно и неверно подданными, чем, это было во времена прежних безвременно канувших в лету эпох.
В век всеобщего культурного просвещения возникла возможность, куда значительно более полного охвата сознания масс, пускай и крайне так весьма красочными, однако исключительно блеклыми и безликими словесами насквозь уж, как есть до чего многоголосо лживой пропаганды.
Ну а подобного рода крайне и впрямь нечестиво агрессивное промывание мозгов всецело вычищает сознание человека от всяческих совершенно же естественных для него каких-либо мучительных сомнений вполне повседневного и насущного выбора между добром и злом.

350
Общий страх повсеместно стал заменять собой великую дружбу, основанную на чувстве подлинного товарищества, что довольно-таки часто сближает людей, причем явно уж во всем теснее всяческих родственных уз.
И тот всесильный ужас в страшные времена массового и совсем так беспричинного террора совершенно обезвоживал даже и самую праведную и благородную душу…
Поскольку удушающие путы той немыслимо кровожадной и насквозь гнилой системы и впрямь-таки сковывали все члены чьего-либо тела той буквально всепоглощающе облепливающей все и вся идеологической схоластикой, что была выпестована и начищена, словно хромовые сапоги до самого же отменно зеркально сияющего блеска.
И никак не было в том воинственно дуболомном словоблудии вовсе-то ни единого грамма настоящей, суетливой озабоченности именно о том истинно наиближайшем завтрашнем дне, а разве что было в нем место для одной той безумно восторженной гордости, построения грядущего светлого быта, к которому нам, как и понятно еще идти и идти.
Причем нечто подобное было в чистом виде одно лишь стародавнее шаманство, только и всего, что без бубнов и плясок вокруг костра, раз для того ныне было предостаточно и свистопляски липких как банный лист слов.
И каждый и всякий должен был выражать полнейшее единство со всеми, кто вышагивает дружно и в ногу в том направлении, что было всем так разом указано чей-то безмерно же властной рукой.
А кто не с нами – тот нам злейший враг, даже если и усомнился он всего-то на пару-другую секунд, поскольку этим он только лишь сколь нечаянно выдал, то, о чем он все вот время значиться думал, а антисоветский образ мысли и сам по себе тогда являлся сущим преступным деянием.

351
А между тем все это, по сути, началось уж несколько так еще ранее, когда любые нелиберальные взгляды попросту разом вот стали сродни преступлению против всего просвещенного общества…
И большевики, только и всего, что сколь спешно поймали истинно нужную им волну, враз оседлав всяческие либеральные настроения, ну а грубое и никчемное устремление к чему-либо и впрямь небрежно созидательному всецело отродясь было попросту считай же противоестественно всей их натуре.
Но при этом они до чего успешно зажигали толпу пламенным и неистощимым на выдумку энтузиазмом.
Безбрежные потоки пламенных речей сколь неизбежно ведь только лишь и склонили массы к слепому неистовству, в конце концов, и выразившихся в самом так наглядном построении острога чисто же своей вековой тюрьмы.
И была она ныне более чем надежно и верно уж всячески огорожена от всего остального мира теми самыми бесконечными же идущими вдаль столбами с колючей проволокой.
Причем эта именно глубочайшая проникнутость российской интеллигенции безнадежно слепой любовью к напечатанному слову и стала весьма надежным обоснованием для грядущей вакханалии власти паяцев только и умеющих, что раздувать и раздувать культ неких тех поистине лишь некогда затем еще грядущих наилучших благ.

352
Причем о чем это тут спорить?
Книга действительно истинный светоч знаний, и нет, да, пожалуй, что и не будет более великого изобретения, нежели чем то весьма безмерно благостное умение запечатлеть на ее пустых и белых страницах, святую мудрость, загодя накопленную человечеством за все время его исключительно так уж долгого пути к вящему самоусовершенствованию и духовному возвышению.
Но высказываться, в подобном ключе, все-таки стоило бы разве что о книгах, как о некой совокупности человеческих знаний, а не сугубо об одной совершенно никак не в меру надуманной и надменно никчемной художественной литературе.
Правда никчемна, она только лишь в самом абсолютном своем большинстве, а есть уж и те великие люди, чьи имена вписаны золотым тиснением во всю мировую культуру.

353
Но даже и эти славные мужи нисколько ведь недостойны всякого того именно что фактически коленопреклоненного преклонения, а особенно перед буквально каждым сказанным ими словом.
Обожествляя же литературные сокровища, вольно или невольно становишься рабом мнений людей, живших своей (и весьма так подчас нисколько несхожей с созданной их воображением), не такой вот и благочестивой жизнью.
А значит, и меря весь этот мир одним прокрустовым ложем тех представлений, что были вытесаны топором наивно книжного мировоззрения, сколь зачастую сходу попадешь в капкан иллюзий, неизбежно свойственных сознанию абсолютно любого автора.
Причем это будет, собственно, так чисто из-за всех тех, в принципе, и впрямь искренне же ошибочных воззрений обо всей той нас довольно-то плотно окружающей (созданной нами) рукотворной вселенной.

Высокое искусство действительно может же послужить исключительно «полезным удобрением и с его помощью действительно можно будет взращивать удивительной красоты цветы чьей-либо самой конкретной человеческой души…
Игра бескрайнего авторского воображения создает искристо сияющую водную гладь, приподнимающую людские души над сущей серостью всех их безотрадно повседневных будней.
Однако сам как он есть процесс познания, неизменно должен происходить сугубо же добровольно, безо всякого до чего сурового тыканья, расталкивания и всего того безнадежно бестолкового понукания…
Никаким «всесильным плугом нарочито всевластного знания» совсем уж никак не вспахать поле всеобщего и на редкость самодостаточного людского невежества.

354
Да, и вот еще что: действительно так вполне же затронуть чью-либо душу будет возможно одним тем исключительно свободным чтением, а вовсе не всем тем догматично извне навязанным приоритетом чтений довольно-то различного рода литературы в те самые заранее кем-либо сколь догматично и старательно предопределенные периоды жизни.
И самое главное тут именно то, что вовсе ведь нет, как нет святых среди пишущей братии и все они, в сущности, истинно нечистоплотны, раз эта сама жизнь уж весьма незатейливо сталкиваясь со всяким до чего самобытным талантом, извечно так постарается его укротить, а то и попросту сжить со свету.

Люди непохожих на себя вовсе же совсем не жалуют, да и частенько над ними сколь искренне белозубо куражатся, травят их, почем зря, а отсюда и черная мерзкая грязь в душах у тех, кто еще изначально весьма значительно возвышался над всею безликою толпой.

355
Зато уж некогда потом когда совсем так внезапно выясняется, что кто-то безупречно великий гений, да и самая настоящая гордость всей своей и по сей день в плане культуры довольно-то плохо развитой эпохи, то это разве что вот тогда ему и создается всякий тот чисто же сусальный облик великого самобожества.
Ну а вовсе случайно открывшиеся все его немалые недостатки до чего неизменно вселяют безмерный ужас в сердца всех тех доселе неисчислимо многих его сколь благоверных же почитателей.
И вот как все - это вполне справедливо подметил Сомерсет Моэм в его книге «Подводя итоги».
«Другие люди" бывают оскорблены до глубины души, обнаружив несоответствие между жизнью художника и его творчеством. Они просто не в состоянии примирить одухотворенную музыку Бетховена с его скверным характером, божественные экстазы Вагнера с его эгоизмом и нечестностью, нравственную нечистоплотность Сервантеса с его нежностью и великодушием. Иногда, в порыве негодования, они пытаются себя убедить, что и произведения таких людей не столь замечательны, как им казалось. Они ужасаются, узнав, что чистые, благородные поэты оставили после себя много непристойных стихов. Им начинает казаться, что все с самого начала было ложью. "Какие же это подлые обманщики!" – говорят они. Но в том-то и дело, что писатель – не один человек, а много. Потому-то он и может создать многих, и талант его измеряется количеством ипостасей, которые он в себе объединяет».

356
А между тем абсолютно любой творец, пусть даже и самый великий, уж точно – разве что тот самый сколь еще незаурядный человек, но таков он исключительно ведь в некоем том весьма определенном плане, но уж и близко никак явно так не более того…
…а потому и к любым словам он относится ни как все остальные люди, поскольку, они для него разве что наличествующие в его системе координат весьма разноликие символы, а потому и для отображения самых различных своих эмоций, он будет использовать во всем непохожие, а то и совершенно неоднозначные слова.
Разумеется, что все то наиболее низменное до чего многие самым тщательнейшим образом, попросту явно упрячут, а то и сожгут, и тогда именно тот, кто оказался хитрее и проворнее прочих, он-то и будет, собственно, со всех сторон на редкость чист и непрочен, словно новорожденное дитя.

357
Да и вот над чем всем нам изрядно поднапрягши воображение давно бы пора, сколь исключительно уж беспроигрышно более чем трезво так вполне призадуматься…
А от чего это вообще этакие до мозга и костей проникнутые потомственной интеллигентностью столичные ребята, каковыми без тени сомнения были Владимир Высоцкий и Александр Розенбаум явно уж начинали свой немало тернистый творческий путь нисколько не с той наивной юношеской лирики, а с блатных аккордов и песен вполне соответствующего содержания?
Откуда это, собственно, пошли все эти ранее и немыслимые босяцкие веяния?
А между тем, их вовсе никак не сорока на длинном хвосте принесла, а та через много, много лет вернувшаяся по своим домам репрессированная интеллигенция эти-то песни лихих людей в тайных уголках своей души отогрела и сохранила в память об тех былых днях, проведенных в ныне былинной и совершенно безвинной неволе.

358
А каковы именно были ее наиболее веские и заглавные первопричины?
И разве не стоит ли их сколь беспристрастно же и рьяно как раз-таки и поискать истинно посреди всяческого пыльного хлама прекраснодушно и однобоко идейной премудрости напополам со всеми теми сколь животрепещущими описаниями жизни, что совсем через край некогда, переполняли до чего многие произведения великих писателей 19 столетия?
В те времена вообще было слишком много радостных ожиданий, а между тем они были нисколько так явно несбыточны без самой тщательной перековки сознания общества.
Ну а нечто подобное никак невозможно без самого тщательного пересмотра общественных ценностей, что мог быть более-менее верно осуществлен разве что путем самого глубокого внедрения принципов разума…
Ну а пока вместо него в саму плоть общества так и вгрызаются клыками, националистических и идеологизированных амбиций ни о каком более светлом будущем речи, и быть никак явно вовсе не может.
Причем да иногда наши и чужие и пришлые — это и есть символ событий, которые требуют той еще более чем явной же консолидации всех имеющихся сил ради отражения надвигающейся угрозы.
Причем, когда речь идет не о войсках Батыя, которым 250 лет пришлось платить дань, а об угрозе с запада, то тут как-никак, а весь разговор будет идти не о несвободе, а о самом общем нашем существовании.
В Пруссии когда-то жили славяне и они не то чтобы вполне растворились в немецком народе, а по большей части были попросту начисто сметены с лица земли.
И если не были те славяне буквально полностью истреблены, так это надо бы вполне уж еще списать разве что лишь на отсутствие в те времена сегодняшних технологий массового уничтожения.

359
Но при этом если посмотреть на внутреннее обустройство нынешних европейских государств, то тут же возникает вопрос, а почему бы это было России не построить чего-либо подобное и у себя?
Зачем вообще уж надо было столь старательно строить социализм, коли он, затем сколь еще откровенно будет повернут лицом к одной разве что напрочь прорвавшейся канализации?
И зачем вообще надо было столь усердно выстраивать такой крутой забор вокруг своих социалистических завоеваний, коли они заключались в одном и только сверкании имперских звезд над бездной общей нищеты?
И главное, до чего уж только насильственно так и таща за собой массы, убиваешь в них всякий естественный ум и смекалку!
Ну, а к чему-либо лучшему и более светлому если уж все общество и можно будет некогда вполне еще подтолкнуть, то только лишь разве что ласковым увещеванием, но никак не тем донельзя ярым нигилистическим ропотом супротив нынешних безнадежно мрачных реалий.
Да и то как-никак сколь отчаянное презрение ко всей той осатанелой скверне затхлой общественной жизни было бы лучше вообще ведь на публику вовсе и не вытряхивать!
А иначе мелкая пыль иллюзий так и начнет застилать глаза, беспрестанно уж при всем том, проникая в умы и сердца до чего многих и совершенно разных людей.
Вот именно так!
Авторские мысли и эмоции при этом будут до чего еще сокровенно впитываться разом уж, становясь при всем том для читательской публики истинами в самой последней инстанции (раз они действительно раздались из уст) великого писателя.
А тот и впрямь немыслимо многое мог бы поставить в вину всему тому сколь многогрешно окружающему его миру, и прежде всего то, что ему самому в нем никак явно вовсе не нравилось, а потому и захотелось кое-кому совсем незамедлительно все темное и несветлое раз и навсегда всецело изжить.
И так оно будет, в том числе и потому, что сама душа человека до самого же дна вполне отображается во всякой написанной им книге.
А дно это может быть очень даже илистым и крайне невзрачным, да и как его может ведь еще замутить весьма тревожная и нервозная обстановка в которой автору довелось ежедневно обитать?
Время, когда происходит дикая переоценка всех прежних моральных ценностей это время сумбурное и полное страха за прошлое, которому будущее вполне так может скрутить крупный кукиш, а точно также эта еще и эпоха сладких ожиданий великих чудес вовсе вот совсем иного грядущего.
И все эти до чего многократно сломанные копья только лишь разве что прибавляют к хаосу голосов и мнений.
А потому и общество становится похожим на гнездо кем-то совсем так невзначай потревоженных ос.
Причем именно гениальные писатели и служат всему тому наиболее мощным, да и более чем непрерывным же катализатором.
И вот уж чем безнадежно страшна высочайшая духом литература – она медленно, но верно формирует сознание новой правящей элиты общества, постепенно уж подминая под себя все ее и без того однобоко прекраснодушное мировоззрение.
Да и вообще, именно литературе 19 столетия и было свойственно насаждать все те новые принципы общественного бытия, полностью при этом отстраняясь от давно устоявшихся канонов незыблемо прежнего «мещанского» существования.
Да и вообще болезни именитых авторов сыграли никак так вовсе незавидную роль в деле формирования всего того широкого культурного слоя в душах удивительно многих людей.
К вящему примеру, тот медленно, но верно увядавший от сифилиса знаменитый Мопассан, сеял лютую ненависть и отвращение ко всей же прекрасной половине рода человеческого.
А впрочем, дело тут совсем не только в каких-либо самых конкретных личностях, но и в том, что в новое время довольно многое из прежнего яростно подверглось суровой ревизии, и сколь немалое из того, что всегда доселе принадлежало чему-либо светлому и чистому отныне полагалось разом вымести, словно ненужный старый хлам.

360
И сколь вот крайне так наивная и слепая вера во все те ослепительно светлые агностические идеалы, на которых и зиждилась вся новоявленная сухая (до омертвения) философская мысль 19 века, и сыграла же злую шутку с людьми, жившими не в столь и давно оставшемся позади 20 столетии.
Ну, а век девятнадцатый вполне полноценно собою олицетворял наиболее полнейший, хотя и довольно-таки совсем уж вовсе никак недалекий отход от всех тех полностью отныне прежних представлений обо всем этом мире, как о том сколь отрадно самим Господом Богом нам данном бытии.
И все в нем как есть неизменно само собой плавно происходящее было почти ведь заранее предрешено Проведением, ибо было оно дано человеку, как суровое испытание перед грядущим блаженством или адскими муками в виде сурового назидания грешникам.

И это как раз-таки тех довольно многих тогдашних философов, а не одних сколь беспримерно же доблестных корифеев литературного жанра и следовало бы во весь уж голос разом так обвинить, что это именно их чрезмерно зарвавшаяся богоборческая мысль сколь прискорбно уплыла за самый далекий горизонт.
И ведь все — это произошло именно при тех весьма прискорбных обстоятельствах, когда сама собою сходу возникла на редкость явная необходимость в том, как есть весьма многозначительно широком философском переосмыслении всего этого насущного бытия в свете его преломления в отражении тех так или иначе существующих реалий нового техногенного века.
Да только всякая восторженность и слепые ожидания лучшего были никак небезопасны, раз зло не менее же охотнее, чем добро точно также цепляется за подпорку, данную всем нам техническим прогрессом, и весьма охотно его использует для своих личных и крайне своекорыстных целей.
Причем всякие технические приспособления всякому лютому злу уж послужат еще ведь разве что шибче, чем добру и оно, куда только лучше ориентируется в весьма правильном и верном его деловом использовании.
И все это само собой сколь еще неизбежно затем и привело как раз-таки к тому, что на место философии истинно же вкрадчиво разом вползла на редкость низменная демагогия, доступная практически всякому никак совсем вовсе неразвитому сознанию.
И чего уж тут вообще, собственно, поделаешь, коли то так и зияющее всею своей пустотой место, пустым и незаполненным, как есть ведь остаться попросту никак совсем вот и не могло.

361
Причем, тем наиболее заглавным постулатом всех этих осатанело новоявленных воззрений, при помощи которых и был некогда ведь явно заложен краеугольный камень в тот довольно-таки зыбкий фундамент грядущего тоталитаризма, и было как раз то весьма безоговорочное доверие к пророкам железобетонно непоколебимых абстрактных истин.
Их скользкие и в самую дальнюю даль явно ускользающие мысли были отображены в их неопровержимо верных «священных писаниях», которые могла здраво опровергнуть одна будничная жизнь, коли бы ей, было предоставлено право судить то мертвенно бледное и изощренно построчное мышление.
Причем свежая поросль философской мысли только лишь заново повторяла все то, что было сказано, прежде лишь несколько так разве что совсем немного, меняя акценты, а точно также было ей свойственно совсем уж и затирать отдельного человека, превращая его личную волю и разум в полное нечто…
Да и вообще в новое время идея самодержавного правителя вполне так перевоплотилась в идею сильной личности, которой и следует дать все права, а это вовсе же никак и близко же неотличимо одно от другого.
То есть одни времена сменяются другими, а сама как она есть, главная суть вещей остается полностью так исключительно ведь неизменной.
Но нечто подобное никак не означает, что вовсе не будет перемен в самом подходе ко всем окружающим реалиям, раз человек, обладающий точно теми же принципами восприятия окружающей действительности будет смотреть на них совсем другими глазами, коли этот мир отныне полностью перестанет быть для него одним лишь и только творением божьим.
Поскольку слишком вот наглядна явная межа промеж религией и всеми теми новоявленными чисто атеистическими воззрениями.
Вера в Бога и следование его заповедям весьма уж существенно гарантировало человеку рай только лишь после окончания всякого его бренного существования, то есть где-нибудь там за порогом смерти – на небесах.
Новые идеологии предрекали райское блаженство на этой грешной земле, и чтоб его более чем бездумно достигнуть, надо было всего-то, что отказаться от своей собственной совести, всецело заменив ее неким единым и нерушимым нравственным постулатом, причем как раз-таки в виде солнцеподобного великого вождя.
Поскольку это он отныне и являл собой образ сущего апостола НАШЕЙ истинной и наивысшей правды.

362
Вот пусть наш вождь, а не тот далекий или никогда вот вообще и не существовавший Бог всем нам слепым от рождения сколь безапелляционно так разом укажет, чего это именно праведному роду людскому уж и впрямь еще предстоит сотворить со всем этим миром.
Ну а в особенности учитывая, насколько тот доселе совсем вот необъятно погряз в самых ужасных своих ничем неизлечимых пороках.

И главное тут было в том, что речь у тех мнимых духовных лидеров наций неизменно шла не о каких-либо созидательных процессах, а скорее, наоборот, о тотальном разрушении чего-либо именно ныне лишнего, и ненужного в так и начертанном ими грязным, мозолистым пальцем синем безоблачном небе того никому пока не ясного грядущего.
Они собирались прорубить к нему дорогу мечом, несущим верную и скорую смерть буквально-то всем, кто жить, как надо настоящим людям совсем уж беспрестанно до чего еще зловредно и впрямь-таки явно разом мешает.
Причем несомненно, что все это, хотя бы отчасти было почерпнуто из мира книг, в которых авторы, яростно борясь с косностью и замшелостью своей эпохи, довольно-таки зачастую в сущем отчаянии били совсем так на редкость уж мимо застарелого социального зла.
Да только вот вольно или невольно его, растревожив, они наносили довольно сокрушительный удар по самому искреннему простосердечию довольно многих людских душ.
Нагромождая словесный сор отъявленного нигилизма, они буквально вот травили свой народ, так и загоняя его в загон грядущего социально уж до чего еще только безысходного сталинского тоталитаризма.
А между тем им надо было нести в массы наиболее простой и самый естественный свет, а не сыпать и сыпать соль ярых догм на точно ту извечно зияющую душевную рану, что неизменно присутствует у буквально всякого поколения интеллектуально развитой части российского общества.
Причем сердца многих простых людей нужно бы по возможности согревать ласковым теплом и добротой никак не требуя от них при этом вполне должного ответа.
Ну а людей высоких духом вовсе-то нельзя беспрестанно теребить, старательно раз вот за разом вызывая в самой уж их утробе непомерную горечь по поводу совсем же бездонной духовной нищеты всего народа!
И тем более вот никак нельзя было вздыбливать и вздыбливать дух праздной умом толпы красочными и крайне аляповатыми воззваниями.
Единственный путь достучаться до пустых голов это дать их детям несколько так другую более светлую будущность за счет открытия перед ними ворот здания знаний, а то ведь явная неграмотность попросту вовсе вот явно слепа и совершенно ко всему безразлична.
Правда, грамотность должна быть аполитичной, а иначе она явно так выжигает души ненавистью и поселяет в людских сердцах совсем напрасные надежды, а их полная абсурдность со временем уж порождает безверие и только лишь усугубляет страшные пороки всего того когда-либо ранее ныне минувшего.

363
И в этаком крайне так аполитичном просвещении и заключен тот как-никак единственно же верный путь вполне достойной модернизации современного общества.
А чего-либо иное разве что сходу обогатит его значительно же поболее страшной и дикой нищетой.
Но вовсе не всем это хоть сколько-то свойственно на деле вот, как-никак, а действительно ныне вполне понимать.
Вот и Виктор Гюго, в его довольно-то объемистом романе «Отверженные» пишет же вещи сколь еще безыскусно стоически примиренческие со всем тем в его-то дни привольно и безумно разом приключившегося варварства «столь героически необузданного» кровавого террора.
Да только какой-либо той полноценно настоящей правды и справедливости при его-то весьма непосредственном посредстве было вот добиться и близко так никак совершенно нельзя.
Простой человек он уж сам по себе только и живет его идеалы это пища, любовь и кров, а свет блаженных истин ему совершенно вот никак вовсе и непостижим.
И если кому-либо окажется на редкость сподручно, на деле пойти к той безупречно наилучшей жизни, то ведь произойти нечто подобное может разве что по причине самого постепенного и крайне неспешного преобразования от века уж более чем давно застарелых общественных взаимоотношений.
И именно эдак все само собою, в конце концов, на место вполне же благополучно разом так некогда затем и встанет.
Ну а, как есть, сладострастно исповедуя светлые принципы всеобщего и всеобъемлющего счастья, и можно было сколь невозмутимо дожить и до тех печально небезызвестных времен, когда вот со своей собственной стороны вполне правозаконно зверствующие нацисты, пронумеровав «человеческий скот», разом-то расторопно его и отправили на ту полнейшую же последующую его профилактическую утилизацию.
А злодеев от агнцев им отделять было совсем недосуг, поскольку лучше и не было, нежели чем под корень извести весь народ, а тем благополучно избавить многие грядущие поколения от колоритных нелюдей, что подчас рождаются среди тех, кто дали миру столько врачей, спасших за многие столетия миллионы и миллионы людских жизней.
И вот уж те изуверы - губители душ человеческих почти безмятежно отправили полноценную треть еврейского народа длиннющими эшелонами на верную погибель, причем только из-за его самобытности и стойкости пред всеми ударами судьбы.

364
И кто-то считай, что заранее всячески так обеспечил успех сущего возрождения времен пещерных лидеров, всею душою приветствуя путь сущего варварства и крови, причем разве что с самой наиблагой целью хоть сколько-то посильного преодоления всех бед и несчастий, что были всецело присущи вконец обнищавшему верою веку…
И вот он тот изумительно наглядный стиль исключительно же возвышенного отторжения от всех тех поистине эпохально сложившихся исторических реалий, которые между тем можно было изменить разве что одним и только ведь вполне до конца продуманным просвещением и ничем, собственно, более…
Виктор Гюго «Отверженные».
«Дикарей… Поясним это выражение. Чего хотели эти озлобленные люди, которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные, рычащие, свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый потрясенный Париж? Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба для всех, превращения всего мира в рай земной, Прогресса. И доведенные до крайности, вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах, они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса. То были дикари, да; но дикари цивилизации.
Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса, но они хотели принудить человеческий род жить в раю. Они казались варварами, а были спасителями. Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, – мы это признаем, – но свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священного права, фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво прославляя меч, костер и эшафот. Если бы мы были вынуждены сделать выбор между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными, проповедующими варварство, – мы выбрали бы первых.
Но, благодарение небу, возможен другой выбор. Нет необходимости низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего. Ни деспотизма, ни террора. Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой. Господь позаботится об этом».

365
И тут уж само собой неизменно ощущается вся та истинно взаимоисключающая одно ведь другое противоречивость, неизменно свойственная практически всем, в ком чувства разом сколь самозабвенно восстают супротив того самого чисто извне и впрямь беззаветно же всею неукротимой силой совсем как есть вовсе вот до чего неспешно навязанного - революционного здравого смысла.
Гюго всей душой и сердцем отрицал путь вандализма, но холодным рассудком полностью его всецело приветствовал, и тут никак не обошлось без весьма строгого семейного воспитания.
А высказывание Гюго насчет пологой тропы буквально же идеально отражает и все мысли автора, на сей счет – вот только «на Бога надейся, а сам не плошай».
Именно уж подобным и должен быть девиз не одних лишь простых людей, но и властителей дум сколь многих народов, а таковым и был великий творец Виктор Гюго.
По его вряд ли, что лицемерным, куда скорее вполне искренне наивным взглядам…
…варвары проповедывающие свет и добро, куда значительно лучше всех тех, кто стоически отстаивают вполне устоявшиеся долгими веками, а как раз потому и впрямь-то совершенно так из века в век вовсе вот незыблемые правила жизни…
А между тем они никем и ничем и близко неодолимы, а в особенности это касаемо создания каких-либо полностью других условий общественного существования, а именно чего-либо совсем иного, то есть чего-либо того, что нынче нигде и никак пока явно не наблюдается.

И, кстати, чего это именно этакие новоявленные дикари и вправду могли на деле самым же бескомпромиссным образом действительно так исхитриться, практически полностью враз изничтожить?
Стадо, уничтожившее пастуха и всех его сторожевых собак весело блея вскоре уж точно рухнет в самую ближайшую глубокую пропасть, или окажется оно во власти волков, которым не будет дела ни до чего, кроме чисто так своего на редкость естественного желания набить бы, да поплотнее свой луженый желудок…

366
И непременно бы надобно и то самое весьма ведь сколь еще только скабрезно заметить!
На Бога вовсе нечего столь бестолково надеяться, поскольку Он никак не для того создавал этот мир, дабы те извечно бедовые творения его рук безо всякого малейшего колебания, совсем так безропотно принимали на веру все заповеди тех и впрямь-то подчас именно что считай живодерствующе мыслящих гениев-теоретиков.
А именно тех-то самых, что с дикой тоской, бешено вращая глазами, иступлено глядели на серую мглу общественного прозябания, и только лишь издали примечали явное зарождение в корне иного более гуманного мировоззрения.
А между тем все те безумной ярости призывы “долой”, совершенно никак не могли, даже и в самой малой толике хоть сколько-то вообще соприкоснуться с тем адским злом, которое они сколь ретиво и резво будто бы и впрямь полностью обязались отныне свести истинно так на нет.
Беспрестанное напоминание обо всех общественных язвах их всецело лишь поболее затем только сильнее растравливает…

367
А между тем, именно как раз когда дело сколь принципиально же доходит и до тех весьма ведь невообразимо великих потрясений и рушится, то самое наиболее хрупкое и деликатное во всей структуре человеческого общества.
И именно как раз из-за этого сколь еще бессмысленно затем уничтожается вся его истинная культура, а в точности так и тот никак не сугубо же абстрактный гуманизм, что в том доподлинно житейском смысле и близко никогда не был напыщенно и твердолобо строго революционным.

Этот мир и без всего того до сих самых пор вовсе так безмерно же невообразимо жесток, и пока что в этом-то смысле, он и в мыслях своих изменяться вовсе-то совсем явно уж никак не желает…
Ну а светлые мысли о некоем изумительно лучезарном грядущем нынче приобрели столь сочный и невероятно аппетитный вид.
Да только сам по себе путь к ним вполне естественно же оказался для кого-то единственно верен и праведен и все — это совсем так несмотря на непомерно великие людские потери.   
Да и вообще те самые нынешние катастрофические страдания, мол, одна только предтеча именно той сколь невообразимо наилучшей жизни, нежели чем она сегодня ныне-то была и есть.
Да и что некогда ранее, то был один лишь сколь еще истинно кромешный ад?!
Вот, к примеру, та самая ситуация, что более чем наглядно приведена в романе достопочтимого Виктора Гюго «93 год».
«Отец был калека, он не мог работать, после того, как сеньор приказал избить его палками; так приказал его сеньор, наш сеньор; он, сеньор, у нас добрый, велел избить отца за то, что отец подстрелил кролика, а ведь за это полагается смерть, но сеньор наш помиловал отца, он сказал: "Хватит с него ста палок", и мой отец с тех пор и стал калекой».

368
И можно вот подумать, что буквально каждый убивший зайца в лесу сеньора, затем непременно был убит или на всю жизнь раз и навсегда оказался затем покалечен?
Нет уж, такое могло приключиться, скорее всего, лишь только с тем, кто может и не первый день, вполне основательно и всерьез занявшись ремеслом браконьера на этом деле, явно погорел, да и то егерь мог, рискуя собой над ним все-таки сжалиться, он-то тоже живой человек…
Да вот, однако, полубезумные идеалы сходу ведь предавали чьей-либо душе совсем иные принципы, и они становились довольно четкой системой координат, в которой все мелкое и сентиментальное попросту ныне отсекалось, считай, что начисто хирургическим путем.
А как то иначе, вполне уж могло еще собственно быть коли стоило светлым идеалам проникнуть вовнутрь того или иного фанатически слепо раскрепощенного человека, как буквально сразу же в нем доселе естественное они напрочь так вскоре вот выжгут, словно тем добела раскаленным железом…
И ничего того обыденно людского – внутри чьего-либо революционного сознания далее никак так ведь вовсе-то не останется – все, что им отныне будет двигать, будет существовать как раз-таки во имя идеи и всегда именно ею и будет уж полностью верно затем всецело оправдываемо…
И вот они – тому только лишь два сколь явных примера из все той же небезызвестной книги Гюго «93 год».
«Нередко синие, во исполнение революционного декрета, карали мятежные деревни и фермы, предавая их огню; чтобы другим неповадно было, они сжигали каждый хутор и каждую хижину, не сделавших в лесу вырубки, как то от них требовалось, или же своевременно не расчистивших прохода в чаще для следования республиканской кавалерии».

Во имя идеалов братоубийство?
«– Однако ж и в третьем сословии встречаются приличные люди, – возразил дю Буабертло. – Вспомните хотя бы часовщика Жоли. Во Фландрском полку он был простым сержантом, а сейчас он вождь вандейцев, командует одним из береговых отрядов, у него сын республиканец; отец служит у белых, сын у синих. Встречаются. Дерутся. И вот отец берет сына в плен и стреляет в него в упор».

369
Так ведь нечто подобное сходу так разом становится истинным образцом настоящей и наивысшей добродетели, безусловным доказательством самой безукоризненной праведности, как и явным признаком наличия в чьей-либо широкой груди исключительно бравой революционной или уж чисто как есть безоблачно контрреволюционной боевой славы и чести.
И именно так и губится всякая та действительно настоящая духовность, да и доподлинно бесклассовая общечеловеческая мораль…

Бравый и броский лозунг “Долой зло” затем уж и оборачивается чисто на редкость полноценной изнанкой в тех случаях, когда полуослепленные мигом святого прозрения люди, вместо созидательных процессов во всем том долгими веками вполне одинаково существующем обществе, бессмысленно и бестолково затевают дела сколь обескровлевающе яро же разрушительные.
И речь тут и близко никак не идет о неких сколь конкретных злых людях, а только обо всей государственной структуре в целом, что попросту и близко не сможет разом вот прекратить всякое свое пасторально прежнее существование даже и в связи с самыми-то искрометными и сколь изумительными переменами.
Ярко изменяются одни только лица, ну а вся та вездесущая прежняя сущность остается незыблемой и полностью во всем всецело нетленной.

370
Причем и тогда когда стропила государства рушатся вроде бы вполне самостоятельно, то есть все идет тихо и мирно, да и почти что бескровно, этот страшный процесс все равно более чем неистово под собой погребает сколь многих весьма достойных и приличных людей.

Медленное крушение «красного паровоза» Советского Союза самое так, безусловное, и на редкость весьма вот безупречное всему тому сколь объективное же доказательство.
Причем надо бы сколь непременно фактически сходу разом признать, что этот живой и вполне наглядный пример он-то как раз наиболее свеж и актуален, поскольку речь тут идет о событиях самого ведь довольно-то недалекого прошлого.
А между тем сошло тогда с рельсов не одно то к тому времени многим так вконец опостылевшее прежнее тоталитарное государство.
Нет, уж заодно вот исчез и вполне благополучно ранее уживавшийся с вездесущей коррупцией суровый закон, а точно также и тот, пусть и не совсем ладный более-менее всем доселе привычный общественный распорядок.
Смерть СССР как страны явственно ознаменовала смерть морали, совести и даже печаль об их утрате стала носить чисто саркастически умиленный вид.
Однако сама по себе наиболее главенствующая первопричина чрезвычайно быстрого ускорения самого процесса весьма ведь деятельного и последовательного изничтожения нравственности, кроется уж, прежде всего не в том, что кто-то со всею явной злонамеренностью разрушил нечто ранее казавшееся совсем на редкость всецело незыблемым.
И точно тоже весьма ведь явно касаемо и довольно-таки существенного развала всей экономики…
Поскольку буквально все и без той до чего же пресловутой горбачевской перестройки столь ведь откровенно так и дышало разом на ладан…
И то самое полуживое тело может достаточно так долгое время находиться в полнейшем упадке сил, прежде чем умереть и сгнить, издавая при этом самое необычайное зловонье.
А как раз из-за чего-либо подобного совсем так нельзя уж говорить о том, что жили мы, мол, славно и весело, а тут пришли эти разрушители и осквернители и все ко всем чертям разломали…
А ведь на деле это и близко нисколько не так.
Да и вообще наиболее главная проблематика советского бытия, она именно в той фактически же вывернутой наизнанку доктрине существования до чего бестолково нацеленного в лучшее будущее, к которому можно прийти, разве что только идя широко в ногу и с песней.
А между тем нечто подобное во всем уж разом совсем так супротив всяческих вообще свойств общечеловеческой более чем эгоистичной натуры.
И потому и сам характер всякого социализма был неистощимо же гибелен, а перестройка 80-ых годов прошлого века то как-никак разве что самое непрактичное вскрытие до чего застарелого гнойника на всем том относительно (да и с трудом) полуживом тогда теле страны…
А для поистине верного своего будущее счастья люди, беспрестанно должны видеть свое грядущее полностью самостоятельно, и оно всегда должно быть полноценно индивидуальным…

371
А еще в заключение надо бы и то никак немаловажное сколь еще нравоучительным тоном разом так сколь явно заметить, что если где-либо и когда-либо и стоило бы производить любые социальные эксперименты, то ведь должно было им при этом носить сугубо созидательную основу, или никогда и нигде уж не производиться вовсе.

И это как раз те самые безнадежно утопические политические воззрения на основе некоторых художественных произведений, далеко не всех (да, не будет о них тут более чем огульно сказано) и стали наиболее заглавной первопричиной всех тех истерически завывающих возгласов «все долой».
И ведь тем исключительно наглядным и деловитым подспорьем ко всему тому и близко-то не послужила та весьма ведь пресловутая и до чего печальная участь народа, что неизменно был кем-либо, да угнетаем (к примеру, той же бюрократией при развитом социализме).
Да и вообще во всей той буквально общечеловеческой истории, никак так явно ведь еще не бывало, чтобы вооруженное восстание супротив СВОИХ господ поработителей действительно бы сделало жизнь народа, хотя чуточку бы действительно так значительно легче.

372
Скорее наоборот, времена жутких лихолетий сменялись затем либо всепоглощающей и обескровливающей всякие те новые начинания реакцией, либо чем-либо другим совершенно несносно же победоносно революционным…
Но новая жизнь, победившая старую, только лишь и вытаптывала ее клумбы с цветами, но вот новый общественный огород при этом не строила, вполне уж довольствуясь тем еще старым.
И он разве что при этом только ведь и становился сколь намного поболее запущенным и вконец же опустошенным.
Да и как то между тем само собой полностью разом понятно, так уж и возводя бедность в принцип, главные революционные заправилы до чего беззастенчиво разграбляли все то, до чего только смогли хоть как-либо дотянуться их алчные руки…
Топя в крови буквально-то все, что было выше их мелких и донельзя нечестивых душ…

Ну и как иначе кроме, как встряской всего существующего общества и можно было, в принципе, на деле добиться всей той исключительно абстрактной и сущим острием пера без тени сомнения сходу же вылущенно обобщенной общественной справедливости?
Но можно ведь действовать вовсе совсем считай так нисколько не так!

373
Да уж, собственно говоря, хоть каких-либо существенных изменений во всем общественном климате будет и близко никак не добиться, кроме как следуя путем того еще самого исключительно так постепенного просвещения и воспитания всего того, пусть серого и безликого, но отнюдь при всем том не слепого народа…
А впрочем, и вообще всякий тот  или иной простой человек всеми теми сугубо беззастенчивыми в средствах правителями уж как есть, разом попирался буквально всегда.
А все-таки и близко не было во всей той ныне древней и дряхлой истории ни единого случая, когда бы справедливость, в конце концов, не восторжествовала в той или иной степени, хотя рядом и не могло тогда оказаться прекраснодушных идеалистов с ярким пламенем в зорких очах.
И именно этакие люди с самым полнейшим безразличием более чем неизменно относятся ко всем, тем порою невероятно безмерным общечеловеческим страданиям.
Но все это только поскольку, что некие прекрасные строчки став вполне полноценной внутренней сутью всякого человека, и впрямь-таки сходу отучают его видеть частности, а между тем это из них, и соткано все полотнище нашей неприметно серой и сколь вполне повседневной, а никак и близко не книжной реальности.

374
Причем даже и этакий всем своим сердцем и умом великий человек, каковым был сколь достопочтимый Иван Ефремов, тоже между тем безнадежно же подчас подпадал под общий гипноз самоубеждений о святости общего, а вовсе-то не самого конкретного для каждого из нас наиболее естественного, да и исключительно единоличного пути.
И вот чего он явно никак неправо пишет в его «Часе Быка».
«Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди. Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством. Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством. В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей. Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни».

А между тем их уж явно ведь не изничтожишь, коли всегдашне сколь старательно избегать якшаться со всякими теми мелкими частностями.
Нет, их-то как раз при подобном глобальном подходе лишь наоборот значительнее преумножишь, нежели чем, это было некогда ранее.
Да и имея дело с той чисто человеческой, а никак неприродной стихией все те корни можно было из сырой землицы сколь еще сурово же разом повытащить, причем, как правило, никак не те, что были наиболее так жутко зловредными.

375
И это именно книги и стали некими теми чисто вот новоявленными алтарями той самой на редкость одиозно патетической веры в их-то вполне великомогущественного создателя человека.
Ну, а при подобном раскладе из них и стали, затем черпаться, ни одни довольно зримые духовные ценности, как тому и положено было быть от века, но и столь безосновательные требования ко всей нас, так или иначе, повседневно окружающей действительности…
А она еще от века мелка, поверхностна и бездуховна, но это ее вполне естественный удел и вовсе незачем от нее требовать хоть чего-либо вообще другого.
Ну а художественные произведения видоизменяют формы всей нам привычной обыденности, придавая им иные черты, но это лишь вопрос взгляда на вещи, а не того, что сами по себе они чего-то там таят и надо только лишь пытливо взглянуть на них внимательным взором…
Книги надо раскрывать не для того, чтобы открывать действительность заново, а чтобы научиться видеть ее под неким чужим углом зрения.
И не надо думать, что тот человек, написавший достойную прочтения книгу некий небожитель, поскольку он хотя и возвышается над другими духом плотью, однако вот тот же самый обычный человек с развитым сознанием и талантом, но ничего божественного в нем вовсе нет.
А как раз потому и все те писатели, коли уж и возвышались над всем их окружающим, то по большей части в одних лишь разве что более чем невообразимо наилучших своих благих помыслах, нежно и ласково отображенных ими на белоснежно чистой бумаге.
И они там только лишь и проливали свет во всю глубину общественной темени, но сами они этим светом нисколько так вовсе-то никогда не являлись.
И быт их заедал никак не меньше чем всех остальных прочих, явственно оставляя глубокие шрамы на их телах и душах.
И люди никак не могут считать книги божественными огнем им надо быть в этом вопросе значительно скромнее.
Ну а потому и книги это лишь факел для души в потемках, но отнюдь не свет истины в самой простой и несусветно обыденной суете.

376
Да вот уж для некоторых, они явно во всем разом так оказались некоей путеводной звездой к счастью и процветанию, а также и самым наглядным образцом всеобъемлюще светлой духовности.
А между тем именно, за счет этих праздных мечтаний черная масть, иступлено виляя, словно путана задом всякими сдобными идеалами разом так и смогла до чего еще запросто стать наиболее главным козырем, в самом том еще преддверии новой технологической эры.
И, разумеется, что нечто подобное никак нельзя было сказать о странах, где культура и просвещение вполне органично  совмещались с полноценно трезвым взглядом, на то самое простое и на редкость же обыденно житейское существование.

Нет подобного рода вещи вполне будет возможно смело произнести вслух, и никак при всем том не сморозить отвратительно несуразную чушь, разве что, совсем же невесело говоря о светлой державе, что сколь безвременно находится в ничуть никак не проржавевших цепях навеки-то вечные прежнего средневековья.

377
И это именно там из искры недовольства и раздули пожар, что и был, собственно, призван более чем полновесно видоизменить само лицо всего того и поныне по той же старинке сколь неспешно и буднично существующего мира, что по всей своей житейской сути на редкость умственно пассивен и полностью аполитичен.

Но есть те, кто явно никак не могут жить в мире и спокойствии с самими собой покуда есть страшная межа, отделяющая бедных от богатых, а им вот хочется всюду провести знак равенства.
Причем, именно тогда, когда все эти их «благие устремления» до чего наглядно приобретают как есть гигантский и общечеловеческий характер, сходу уж возникают Садом и Гоморра на месте всего того прежнего полностью раз и навсегда устоявшегося, чисто по-житейски вполне так праведного существования.
И, та созданная как раз по данному славному случаю новая власть никак не сотворит наилучшую жизнь, а только лишь совершит дерзкий откат в крайне далекое прошлое и тупое шаманство отныне вот всецело займет место, которое ранее было занимаемо религией никак уж не предусматривающей среди своих ритуалов всяческие обильные человеческие жертвоприношения.
Причем сам уж по себе факт, того, что те самые первые революционеры были до чего еще отчаянно искренни в своих героических заблуждениях, абсолютно ничего и близко так тут не меняет.
Нет, даже и это ни в какое вполне стоящее того достоинство им, собственно, и близко никак так совсем не запишешь.
Эти люди были всеобъемлюще морально слепы и пропитаны насквозь лживой и варварской идеологией.
Они были лишь ей и подчинены, а потому буквально любые хоть сколько-то разумные действия во имя более-менее достойного наведения вполне ведь полностью нормального порядка попросту уж разом вытеснялись целым сонмом лозунгов и воинственно восторженных сладкоречивых причитаний…

378
И все это на редкость степенно и довольно-то основательно же брало все свои наиболее изначальные интеллектуальные истоки, как раз-таки из того самого кроваво красного и совсем ведь бесчестного большевистского воображения.
И это как раз подобного рода блеклыми миражами обо всей той сколь необычайно наилучшей жизни и задвигалось в самую дальнюю даль праздных и отвратительно демагогических разглагольствований все то, что и впрямь некогда могло затем поистине стать именно той чисто вот исключительно обыкновенной житейской обыденностью всех же новых времен и стран.
Да только могло ли это все само собой разом возникнуть из той чрезвычайно простой библиотечной пыли?
Жизнь она ведь соткана из нитей реальности, а не из неких чисто абстрактных, пусть даже и более чем взвешенных предпосылок.
Лучшему обустройству общества и вправду должно когда-нибудь быть и точка!
Однако случится нечто подобное разве что в те далекие времена, которые никак небезгрешно и вправду со временем некогда так наступят сами собой, причем совершенно без того, чтобы кто-либо всею своей пролетарской стопой на редкость дерзко и безжалостно сходу бы наступил на горло всему минувшему и ранее сколь безответственно некогда бывшему.
И никто нынче и близко не сможет разом ведь достойно же сотворить некое, то сколь еще восхитительно наилучшее житие-бытие.
Раз в муках и корчах самого незамедлительного, идейно верного зарождения всей той вездесуще праведной социальной справедливости явно ведь сходу затем и зачахнет все, то искренне доброе и светлое, что, пусть и малой лучиной, но на редкость достойно некогда ранее вполне освящало всем темным массам их совсем не длинный жизненный путь.
И уж те сколь невообразимо лютые демоны революции так и изрекали чугунные речи, и в них как-никак совсем вот неизменно имелась истинно своя до чего еще беспардонно гулкая, чугунная правда.
И главное, во всех их демаршах отчаянно чеканя свой шаг, действительно же звучало самое доподлинное житейское счастье, но было оно крайне призрачным, словно туманные силуэты вдоль дороги в проливной дождь.
Да и было то мнимое людское благо ни раз и не два сколь беззаветно, уж полностью, более чем так сходу оплачено той самой до чего непомерно страшной ценой диких бед и мытарств многих миллионов совершенно ведь безвинно загубленных жертв.

И если мягко приподнять за краешек кулису политических интриг, постепенно приведших к появлению нацизма и коммунизма, то окажется, что все это в единый узел было разом увязано именно с самым явным желанием, как можно побыстрее приблизить абстрактную теорию к насущной реальности за счет неких все и вся исцеляюще магических действий.
И именно магия слов и чисел и стала всемогущей силой, что и была, затем поднята кое-кем на свой большевистский щит, дабы твердую рукой осуществить необычайно ярое уничтожение всего того, что самым дичайшим и невообразимо нелепейшим образом беспрестанно же мешало, тому, что давно якобы назрело, как буквально повсеместная обыденность и данность.

379
И именно подобного рода социальное бедствие и могло ведь произойти разве что в странах, имевших довольно-таки четкие очертания совсем до конца сложившегося кастового общества, то есть именно там, где различные социальные прослойки с большим трудом вообще хоть как-либо осознают всякое свое взаимное сосуществование, как неких тех отдельно взятых граждан.
А это и было преотличной базой для удивительно мощного гласа всей той пропаганды, что без тени стеснения разом вот вытеснила собой всякий простой и обыденный здравый смысл, насадив культуру варварства и создав при этом царство подлого доноса.
В России данная диктатура стала хамско-пролетарской, ну а в Германии ей ведь было вполне суждено до чего вскоре впоследствии стать властью плебейско-националистической, а между тем любой политический экстремизм, как известно, весьма схож в своих изначальных, социальных истоках.
Поскольку берет он все свое исконно низменное начало именно от излишне бурной фантазии воинственно идеализировавших действительность фанатиков, что со всем чудовищным скрежетом зубовным всячески противопоставили свои взгляды на мораль и естественный здравый смысл буквально-то любым некогда ранее имевшим место весьма так практическим и здравым принципам доподлинно всеобщего людского сосуществования.
А между тем всякая обыденная жизнь и впрямь несокрушима, как и гранитная скала, а потому если ветру перемен, и удастся ее хоть сколько-нибудь постепенно выветрить, то времени это займет несоизмеримо больше жизни любого вдруг ни с того ни с сего с великой болью прозревшего поколения.

380
Однако те самые люди, в которых горело пламя идеи, были готовы сходу на лихом скаку отрубить голову всему тому, что заслоняло массам путь ко всему тому долгожданному свету непоколебимой и чисто так только лишь их единственной истины.
Причем надо бы как-никак весьма предметно сходу заметить, что стояли эти люди справа или слева во многом в одной исключительно строгой и прямой зависимости от своего собственного личного удобства, а вовсе-то не всегда в какой-либо явной связи с тем еще привитым им в далеком детстве, несомненно, подчас вполне благочестивым воспитанием.

И каждый из них имел чисто уж одно на всех на редкость чудовищное жизненное кредо, так и выражавшееся в самодурстве и необузданной жестокости.
И были эти люди впрямь-таки в мыле во имя всех тех гибельных и грубых, словно бы совсем уж давно толком немытые людские тела жесточайших идеалов.
Но при этом нет, совсем не во имя низменного зла и вполне житейской же алчности, они и впрямь-то чисто вот сослепу разом устремились ко всему тому совсем загадочно «светлому добру», коему (как, оказалось) попросту и положено было быть…
И все это разве что лишь потому, что о нем сколь конкретно во всеуслышание и было кем-либо разом нынче заявлено.
Да уж точно именно так оно и было сколь прекраснодушно вот некогда отображено в тех самых заунывно взывающих к суровой борьбе революционных лозунгах.

381
Да только никак нельзя было сужать всю ту как она ныне есть до чего еще крайне непритязательно имеющуюся картину жизни до того крайне примитивного торжества каких-либо отчаянно ликующих воинственно скотских инстинктов.
И вовсе-то и близко не дело разом увидеть в чудесном сне всего своего более чем блаженного житейского ума ту крайне ведь несусветно очаровывающую даль каких-либо тех лишь некогда вскоре затем еще грядущих светлых времен…
И это в то самое время, когда вся та сколь еще ничтожная пьянь и рвань вовсе-то бесцеремонно всею своею нечистой силой разом так и полезла наружу, словно бы ночью клопы из дивана в дешевой гостинице.
И всею той несокрушимой толпой, безудержно двигало, одно лишь сладострастное предвкушение грядущей наживы, причем то, что полностью так разом до конца развязывало в тех людях все путы разума, было то весьма полнейшее ими осознание сколь абсолютнейшей своей затем еще ведь последующей безнаказанности.
Раз тогдашнее сурово самонадеянное безвластие всему тому расковывающему чувству сущей безгрешности расхристанного разгула, как есть, до чего сходу сколь еще отчаянно лишь радостно так весьма поспособствовало.
Однако никому не стоит со столь кривой и кислой усмешкой на редкость яростно очернять лица тех, кто шел порою на верную гибель ради грядущего преломления во всей той окружающей действительности, тех еще вовсе никак недозрелых и мнимых надежд, что были наскоро навеяны безликими призраками праздных мечтаний…
Да только для кое-кого и поныне, те крайне же далекие революционные будни, всегда были, да и далее будут самым ярчайшим на свете признаком, того еще великого поворота истории к чему-либо и вправду куда поболее праведному, да и совсем беспроигрышно и всесокрушающе новому.
Поскольку это именно во имя света, мудрости и любви к ближнему рядовые революционеры и стали на редкость кропотливо и сколь безжалостно, всячески же насаждать все те так и урчащие в пустом животе ярые принципы самой жесточайшей своей спецтирании…

382
Зло, обсыпанное извне светом самых немыслимых задушевных благ «творит добро», сужая души идеологическим хомутом, чем и доводя их до практически полного равнодушного бездушия ко всему тому, чего это вообще ныне происходит где-либо вот вокруг.
И всему тому чудовищному мучению народов и вправду было дано сходу обнять все четыре измерения, да и придать им при всем том совсем иные, нежели чем они были некогда ранее формы и свойства.
Причем в самом облике новоявленной революционной жизни и было нечто, что из себя вполне так наглядно и представляло как-никак, то весьма свойское преломление всех тех на редкость неглубокомысленных проявлений бесцеремонно незамысловатого, да и вовсе-то совсем неотесанно грубого социального эксперимента.
А все его главные свойства наиболее прямым образом вытекали из самой природы людей, взявших в руки меч общественной морали и этически же простецки обобщенной справедливости.
Все другие убоялись бы когда-либо затем еще только вот возможных отрицательных последствий, да и духу на нечто подобное у них никак попросту бы и не хватило.
Ну а как раз потому установление новых более «честных и отныне полностью справедливых» порядков во всем этом мире (по идеологии) это заведомо же занятие для одних только разве что отпетых подонков.

383
И тот самый, первоначальный тон всему тут задают как раз те самые либералы, благие мечтатели, что совсем ведь беспрестанно так и орут на весь белый свет об том в их грезах ныне уж вполне существующем общественном строе.
Причем он во всех его деталях им вполне уж отчетливо различим на той самой сколь невероятно дальней линии горизонта.
И этот сущий нелепый мираж, ясное дело, что в их-то сознании, собственно и окажется до чего незыблемо и монолитно всячески уж отныне основан как раз-таки на том сколь еще бестолково, но глубокомысленно вычитанном ими из книг.
Причем это именно в них они и вычитали о том призрачно светлом и наиболее наилучшем чисто ведь затем лишь последующем и всеобщем же нашем бытии.
И главное сколь искренне смело подобные люди, буквально как есть повсюду и раздают хризантемы своих идеалистических взглядов, и главное наделяют они ими буквально всех и каждого, кто только им где-нибудь, да чего только разом уж попадется.
И они и впрямь вполне искренне рады всех и каждого вдоволь одарить сияющими огоньками своего чистого, как слеза абстрактного разума, да вот беда жизнь грязна и темна и те, кто прячутся от ее темени посреди света иллюзий, только лишь провоцируют темень стать светом всепоглощающей истины.
Ну а затем ей и можно будет повести людей в худшую неволю, чем когда-либо только она была до этих нынешних дней.
Причем новые тираны вполне ведь верную рукой вооружились для всего того пламенем тех, кто и вправду хотел сходу разом спалить всю неказистость минувшего, однако лишь возродил его в гораздо поболее уродливом виде и форме.
Причем речь тут идет как раз о самом естественном продолжении, а никак не о том, что затем лишь всячески так налипло на нечто небесно чистое и чудодейственно святое.
Революция — это чисто животный бунт против разума и законности, а нечто подобное любое лучшее бытие может продвинуть разве что только ногами вперед.
Причем если и построят рабы новые пирамиды, то вот лучшие жилища для самих себя они уж точно никак не построят.
А потому, как ютились они в мрачных трущобах так ведь и далее будут там же новые поколения мыкаться, и в подобном духе оно будет как есть попросту вот до скончания века.

И главное тяжелое машиностроение всегда ведь являлось истинно приоритетной областью вложения сил и средств для государства, что для народа оставляла одну лишь сухую краюху хлеба, да в придачу тот еще чисто завтрашний коммунизм.
То есть еды человеку оставляли равно столько, чтобы он мог ковылять дальше по долгому пути постепенного становления нового строя…
И это именно в наше время и стало истинной нормой до чего только безмерное засилье всесильных машин, а также и более чем глубокомысленно помпезных и праздных слов.
Причем — это именно та восторженно мыслящая интеллигенция и стала жрицей культа коммунизма, поскольку без ее участия простой народ довольно-таки быстро бы оторвал все головы огнедышащего дракона советской власти.
Да весело строилась новая жизнь, и это отрицать совсем так явно нельзя и все это происходило по вполне должной смете и эти достижения замалчивать на деле попросту вот совсем же бессмысленно.
А это и придало представителям сколь необъятно широкой левой интеллигенции ту самую весьма уж суховатую самоуверенность в своих единственно верных выводах, но вовсе не сделало их страну, хоть сколько-то чище, а ее правителей даже и в самой малой толике значительно поменее сколь до чего еще отъявленно же деспотичными.
Нет, скорее наоборот, именно это и явилось первопричиной для самого безнадежного насаждения лютого варварства осатанело же лучезарного большевизма».

384
Он принес с собою всеобщее счастье и более чем долгожданное освобождение от всех тех прежних заклятых прежних оков?
Да, он действительно именно его в своем клюве всем нам и принес, словно тот еще общеизвестный аист невинного младенца…
Правда, то убогое счастьице (скромнее которого попросту и не бывает) всецело предназначалось не для всех, а лишь для того абсолютного большинства, что было действительно того сколь еще половозрело на деле вот будто бы явно достойно.
Ну а всем тем иным по духу и плоти одна яма и осиновый кол в их мореного дуба гроб…

И все те «недостойные» и были те, кто по всему своему недомыслию имели грех возражать супротив скупых истин всеобщего счастья и сущего блаженства в том лишь некогда грядущем и полностью надуманном раю немыслимо всеобъемлющей классовой справедливости.
Причем, все те чисто так наивысшие моральные ценности были целиком достижимы (одним лишь дегустационным образом) и только разве что путем всей той чрезвычайно насильственной спайки самых различных наций под флагом пудовыми цепями их скрепившей державы.
И главное, всем им и впрямь отныне надлежало объединиться, в едином порыве во всем следуя правилам строго и четко совсем уж безукоризненно в ногу вышагивающего времени.
И будто бы все именно так и должно было, собственно, год за годом более чем планомерно разом вот вполне и происходить.
Ведь дорога та была всецело верна, а потому и надо бы ее сколь неимоверно упорным трудом до чего деятельно и целеустремленно всеми-то силами как-никак, а сколь старательно вдоль и поперек всем нам разом так и прокладывать.
Однако вовсе нельзя, выпестовав разумом все те немыслимо светлые ее постулаты уж сходу так затем и толкать на этот путь до чего беспросветно безграмотный простой народ…
Он ведь мысленно живет в вовсе-то совсем другом мире, где нет всех тех блестящих идеалов, а есть много суеты, сплетен, серого быта…
А ему как есть пытаются насильно всучить флаг идеи всеобщего объединения душ в некое чисто аморфно же единое целое.
А человек толпы способен только маршировать в едином темпе, но угол ему при этом будет нужен разве что свой, а никак не тот бескрайне широкий и общий.

385
И вполне справедливое общество должно было возникнуть именно на основе более чем постепенного и плавного отмирания, а также еще и превращения в сущий перегной всего того, что само собой должно было медленно, но верно уступить свое прежде как-никак вполне законное место.
То есть попросту так именно со временем явно вот отдать пальму первенства всем тем новым веяниям, что совершенно не преминули бы сами по себе ко всем нам когда-нибудь лишь, затем еще разом нагрянуть…
Причем вполне мирно видоизменять все существующее общество можно было одним лишь несколько другим воспитанием именно тех, кто и будет некогда в будущем до чего основательно, его затем перестраивать и ясное дело, куда разумнее и весьма надежно все в нем затем разом так благоустраивать.
Ну а все иные (комиссарские методы) разве что бодро и деятельно как следует, затем только и поспособствуют значительно же большей консолидации всех сил того самого весьма стародавнего зла.
И все, то буквально вопиющее социальное неравенство можно будет сколь всемогуще и доподлинно верно разом устранить, именно вот только уж чисто физически изничтожив все, то ныне существующее современное общество, поскольку никак иначе его ни в жизнь и близко не переделать.
Смерть уравнивает, а жизнь всегда наделяет живущих людей совершенно разными социальными ролями, но кому-то охота все это чисто враз поломать…   
А этот путь для всякого того кто может хоть как-либо назваться человеком вовсе вот заранее исключительно же неприемлем.
Да и вообще переделывать людей на другой лад совершенно так вовсе явно же бессмысленно…
Человеческое общество напрочь закостенело во всех тех незыблемых уж как-никак еще стародавних, стоических принципах.
И оно на них весьма прочно стоит, а не только до чего уж тупо их вот придерживается.
И положительные изменения связанные с горьким опытом могут быть, но все это никак не касаемо того самого уж вовсе исподнего в душе человека.
К примеру, вполне может случиться всепожирающий пожар, что попросту разом и незамедлительно считай, что дотла уничтожит всю старую деревянную, ветхую постройку.
И это может быть, в том числе и преддверием чего-либо лучшего, в случае если в дальнейшем люди станут возводить свои жилища из одного лишь прочного камня.
Однако все, что относится к чему-либо чисто внешнему, совершенно так нельзя соотнести и ко всем тому, что сокрыто в самой глубине души человеческой…
И это именно от пожара внутри сердец души становятся совершенно ведь истинно каменными…

Причем: все тут уж явно так вовсе едино, а в том числе и в смысле самой-то как есть безупречно будничной возможности или наоборот абсолютной невозможности повседневного сосуществования бедных с богатыми в одной той отдельно взятой в охапку чьей-либо звериной лапищей советской державе.
Ну, а весьма хитроумное противопоставление одних членов общества другим это когда кто-либо постарается поставить всех своих под ружье, дабы начисто истребить, тех, кто у нас самый подлый, негодный, да и вообще непригодный к его дальнейшей адаптации в новых жизненных условиях в свете самой несуразной своей принадлежности к какому-либо роду-племени…

386
И вот тут неведомо откуда и возникает, та ничем, в принципе, необоснованная, да и логически нисколько неоправданная ненависть ко всем тем, кому жить на белом свете и впрямь не в меру слишком хорошо, а главное еще и считай за счет всех тех бесчисленных горестей в поте лица бессменно трудящегося народа!
Однако вовсе не все решается как раз-таки при помощи отчаянно задиристой агитации.
Людей могут и совсем ни о чем таком вовсе-то и не спрашивать!
А просто гнать и гнать их в Красную армию, словно же мясной скот на бойню!
И вот оно, то и впрямь, несомненно, правдивое свидетельство писателя Александра Куприна, приведенное им в рассказе «Тихий ужас», где он явно так преуспел в том самом проникновенно подробном описании тогдашней невообразимо потусторонней совдеповской действительности.
«Последние беженцы из Москвы и Петрограда передают о новом кошмарном роде промышленности, распространяющемся в больших центрах Совдепии и вызванном, без сомнения, совокупностью таких мощных причин, как голод, болезни, всеобщая спекуляция и страх перед службой в рядах Красной армии. В Петрограде, на Невском, открыто продаются коробочки с насекомыми, взятыми с тифозных больных. Тиф в настоящее время, если можно так выразиться, выветрился, формы заболевания стали более легкими, процент смертности значительно понизился (до двенадцати процентов), а между тем красноармейцам, по выздоровлении, полагается пятимесячный отпуск. А так как из популярных объяснений Троцкого и Ленина серо-красная масса отлично усвоила, каким исключительным путем передается тиф от одного человека к другому, то и не надо искать дальнейших объяснений…»

Из чего, собственно, разом и следует, что принуждение шагать в светлое будущее есть самая естественная часть насаждения всего того истинно новоявленного деспотизма, а вовсе не освобождения от того навеки всем отныне бескрайне и безвременно опостылевшего прежнего.

387
Однако подобного рода «горчичные» средства для той самой еще уж изначально насильственной мобилизации более чем малоимущего пролетариата, были нужны разве что лишь явно ведь только поначалу…
Ну а затем без сомнения все-таки удалось злющей, что твой монгол Мамай власти как-то взлелеять к себе чисто безответную, и вполне искреннюю любовь со стороны совершено безликого для нее народа…

И ведь всей той советской братии сие стало, несомненно, по силам только лишь за счет того, что агитация у них сколь отъявленно тогда широко наладилась, причем стала она, куда свежее, да и заметно нагляднее, учитывая, в том числе и более чем разумное применение всех тех исключительно новых технических средств.
Радио, синематограф, да и сама как она есть во все слои народа разом проникшая грамотность, им тут тоже немало во всем сколь бесподобно всячески так вполне же подсобила.
Причем в случае нацизма все было в точности также, да только со вполне вовремя сколь благоразумно перевернутым, обратным знаком.

388
Двум этим отъявленно дерзким идеологиям, было совсем безнадежно на деле вот попросту тесно на одном этаком ныне маленьком земном шаре.
Всеобъятность большевистских и нацистских принципов до чего еще безапелляционно потребовала невероятного простора, где всем тем даже еще и некогда возможным конкурентам обязательно бы предоставлялось одно как-никак совсем непросторное место… общая и безымянная братская могила.
Их устремления были схожи, да и цели одни… это лишь исходные силы их поддерживающие были сколь, несомненно, весьма и весьма различны, а потому и не могли, они слиться в некое беспросветно непроглядное единое целое.
А, кроме того, они были противоположностями, а хотя оные подчас уж действительно сходятся, но взаимные противоречия при этом довольно-таки быстро затем приводят к разрыву всяческих дружеских или союзнических взаимоотношений.
Однако сама их доподлинно внутренняя сущность была целиком разве что как есть до чего всецело на редкость совершенно вот попросту безраздельно единой.

389
Они ведь сколь вездесуще совсем далеко отстояли друг от друга в одних лишь чисто идеологических опорах на массы.
Ну а если уж уверенно заговорить об том, как оно вообще было и есть, то практические их взгляды на жизнь мало в чем хоть сколько-то и вправду на деле во многом разнились…
А потому, будь уж вся та политическая жизнь довольно-таки весьма вот попроще, и они всенепременно могли бы до чего беззаветно объединиться в самое так безупречное единое целое, чтобы затем плечом к плечу идти, каждый к своей собственной заветной цели.
Мысли-то их текли, всегда лишь в том одном сколь единственно так всегда верном направлении, да и методы их тоже были абсолютно уж колюче и нелюдимо едины.
И все чего им и вправду было собственно надо так это совсем же бескрайне расширить жизненное пространство для той лишь лично своей бесновато витийствующей имперской тупости.

А та только лишь чисто так в силу неких тех разве что исключительно личных потребностей довольно-то наскоро перекрасилась в красный или же коричневый цвет.

390
А при вырубке большого леса во все стороны беспрестанно летят мелкие щепки, а это между тем живые люди, и они всего-то, что и впрямь оказались пламенно горючим материалом своей совсем уж бесслезной и прагматичной ревностно революционной эпохи.
Вот именно поэтому весь тот «мелкий народец» и должен был в единое мгновение разом сгореть в пламени поминальной свечи по всему тому старому миру, которому никак не иначе как давно уж пришла вот пора разом так провалиться сквозь землю, дабы в дальнейшем уступить место чему-либо новому, только и всего.
Однако подобные мысли могли прийти в голову одним лишь наскоро «ряженным в скоморохи фанатикам».
Это у них так и витали в мозгу великие планы по самому незамедлительному переустройству всех ведь пределов вселенной.
Да только всех эдаких на редкость деспотично праведных слуг народа довольно-то быстро затем оттеснили от кормила власти людишки, которым если чего и было потребно, так это разве что всем тем своим ленивым задом до чего усердно всячески согревать большие начальствующие кресла.
И ОНИ НА НИХ ТВЕРДО УСЕЛИСЬ именно дабы сколь неизменно иметь со всего этого самые максимальные удобства, а также и ни с чем несравнимое удовольствие от вполне же всесильного осознания всей-то своей отныне и во веки веков великой значимости, да и до чего безупречной полноты совершенно доселе бесхозной политической власти.

391
И это как раз тогда все то, совсем на редкость трафаретно наружу выпирающее «проклятое прошлое», вновь вот воскресло, а заодно и стало оно в значительной мере лишь похуже, нелепее, злее и безумно ожесточеннее.
Ну а затем все это темное большевистское настоящее всячески уж до чего сконцентрировалось в дико жестяную суть всей Второй Мировой войны.
И это общемировое побоище явно имело вовсе ведь иные черты ежели и впрямь до чего разом его сравнить со всеми теми иными и прежними сколь издревле всему роду людскому уж вполне как есть доселе бывшими и вполне привычными бравыми битвами.
Все те прежние войны, что весьма вдосталь сколь кровопролитно предшествовали ВОВ и в подметки ей никак не годились в сумме немыслимых страданий того ни с кем и близко никогда навоевавшего гражданского населения.
А между тем, она вполне могла бы предстать все тем же, что и Первая, в точности таковым с самых ведь незапамятных времен всем нам давно общеизвестным лютым людским зверством.
То, что и впрямь превратило ее в тот самый немыслимо чудовищный геноцид, являло собой сущий субстрат идей извращенно подчерпнутых из книг, сама цель написания которых подчас была на редкость прямолинейно же преступно ужасна.
Причем, почему-то принято сколь уж однобоко подчеркивать именно тот совсем не беспрецедентный еврейский геноцид, как будто карательные акции супротив мирного славянского населения, проводимые, как нацистами, да, так и большевиками выглядели, хоть сколько-то, по сути, иначе.
И откуда, кстати, вообще взялась вся эта несусветная трепотня про высшую расу или то самое солнечно светлое коммунистическое будущее?
Смогли бы большевики и нацисты злодейски сформировать все эти свои взгляды на мир, всеядно обосновывая все те и впрямь-таки твердые, словно гранит убеждения при помощи одних лишь преданий и гнусного пустопорожнего злословия?!

392
А между тем это именно из-за «бесподобно благих» идей сколь схоластически верно изложенных в некоторых книгах, и началась великая битва, развязанная враждебными идеологиями, самым ужасающим образом столкнувшая лбами два великих народа, хотя дело то, в принципе, ясное и без того, они могли бы схлестнуться в суровой и крайне-то непримиримой борьбе…
Однако разве приняла бы она этакие обесчеловечивающие, да и впрямь-то напрочь именно что уж попросту разом лишающие всякого сердца безумно чудовищные и изуверские черты?
И прежде всего, это касается «культурных» немцев, поскольку все те несусветные и «неописуемые злодейства», творимые советскими солдатами, были вполне, безусловно, именно, что вторичны и вовсе не столь беспричинно дики…

Вот он – пример, взятый из книги человека отчаянно воевавшего, и нанюхавшегося предостаточно пороха…
Майн Рид жил еще в те времена, когда это выражение имело самый конкретный, прямой смысл.
Майн Рид «Королева озер»
«Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово! По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга. Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное – но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной».

393
Смерть, неся только на поле боя, солдаты вражеских армий вовсе не обязаны были на всю вот жизнь сохранять в душе лютую ненависть к своим противникам, который уже на следующий день после победы могут вполне стать их самыми наилучшими друзьями, как это порою случается после обычных молодежных драк (без поножовщины).
Державы-противницы на поле брани, как правило, старались все ведь затем уладить именно эдаким исключительно мирным и дипломатическим путем…
И, конечно, как можно было вообще даже и вполголоса заговорить о заключении какого-либо мира пока не были разом стерты людской обильной кровью все те сурово стоящие на повестке дня истинно суровые вопросы по поводу принадлежности, тех или иных земель на широчайшей политической карте всего этого мира?
Причем как-никак, а они еще должны были после той весьма вот яростной схватки вполне так в итоге достаться той или иной претендующей на них стороне.
А потому и та невообразимо кровопролитная война между Германией и Россией в середине 20 века, приключилась бы, пожалуй, именно что со всей определенностью фактически наверняка и безо всяческих тех до чего чудовищно извращающих действительность измов!
А все-таки, то была бы совершенно другая война, ни в чем и близко на ту ужасную нисколько совсем несхожая.

И более чем наглядным ко всему тому примером может ведь послужить все та же сколь, несомненно, совсем вот кровопролитная Первая Мировая война.
Во вполне вроде бы благополучной Франции после Второй Мировой войны отношение к женщинам, жившим с немецкими оккупантами, стало уж совершенно отныне иным, нежели чем это было после той довольно-таки еще недавно отгремевшей предыдущей войны.
А все дело тут было, собственно, в том, что под властью геройски бесноватого Гитлера немцы именно что столь повсеместно всею же своей изуверской жестокостью до чего мерзко крайне ведь отличились, что затем, они и впрямь попросту стали сущими изгоями посреди прочих европейских народов.

394
Однако теперича, истая правда про все их безумно зловещие злодеяния напрочь так полностью бесследно стерта из памяти, а не просто несколько позабылась, а потому и остался один лишь тот жуткий стервец советский солдат – жуткий и грязный насильник…
А между тем, – это как раз он и был тем сколь еще доблестным освободителем всей той опрятно и чопорно на редкость прилично одетой старушки Европы.
Тем народам, что еще издревле ее населяли при каком-либо другом раскладе, явно пришлось бы брести в те самые безутешно безрадостные дни грядущего, имея на своей груди именно тот так и душащий всякое их национальное самосознание неимоверно же тяжеленный тевтонский сапог.
Однако это сегодня уж явно совсем вот нисколько неглавное – раз такие-сякие советские воины беспрестанно насиловали немок, значит именно, они и есть те самые до чего только лютые и беспринципные звери…
Ну, а доблестный немецкий солдат никак не преуспел за целых три долгих года оккупации, как следует, в том ныне давно бывшем СССР до чего ведь вдоволь насилуя русских девушек вполне уж вволю сколь так разгуляться?
Да вот, однако, на наш сегодняшний день, по тому весьма как-никак давно общепризнанному в западных странах мнению, именно доблестные советские войска, за те разве что полгода всего своего триумфального шествия до города Берлина в данном деле на весь мир себя так и преуспели донельзя во всем бессмертно ославить.
Благо, железный занавес тому и близко никак явно не помешал.

395
Правда, она тем ужаснее и страшнее, чем она исключительно так во всем сколь еще весьма вот злонамеренно и подло до чего всецело односторонняя!
Те же немцы значительно ужаснее себя проявили в том самом истинно же душераздирающе низменном сексуальном насилии, нежели чем все вместе взятые советские солдаты.
Да еще и самом уж начале войны, причем делали они это залихватски весело, а не столь безнадежно ведь вконец осатанело…
И это как раз они, в подобных зверских преступлениях по самые уши весьма злодейски погрязши на те самые сколь еще долгие года перед Богом и людьми уж нисколько так недобро весьма бесславно тогда отличились!
А тем более те же японцы в Китае в точности, таких как они людей вообще за мартышек вполне вот считали!
Они в Шанхае зверски изнасиловали все женское население, начиная с 12 и до 70 лет, да и вовсю использовали китаянок, как секс-рабынь.
А немцы и во всем другом были на высоте своего расового превосходства, и их дикие зверства попросту не поддаются никакому описанию и они были самым верхом лютой бесчеловечности.
И их учиняли не одни только эсэсовцы, но и самые простые немецкие солдаты безо всякого счета всячески измывались над мирным населением захваченных Третьим рейхом несчастных стран.
Причем все это происходило в течение всей Второй Мировой войны, а уж в особенности на восточном фронте.
Правда, мировая общественность обо всем этом была явно никак не в курсе, так как СССР до нового генсека товарища Горбачева вовсе не был страной все и вся испепеляющей гласности.
А между тем совсем так не всегда была необходимость в каком-либо и впрямь вообще же насилии.
Что в России, что в Германии вполне хватало исключительно добровольных сексуальных контактов.
Да только тем самым легкодоступным и общим на целую роту счастьем далеко не всякая совершенно уж не блюдущая себя девица поистине так желала действительно стать.
Но ее никто ни о чем и не спрашивал, да и возраст маленькой совсем еще юной 13-летней девочки доблестных солдат славного рейха нисколько так тогда совершенно ведь попросту совсем не смущал.

396
Причем наиболее главной исторической подоплекой для усиления и возвеличивания лютых зверств до высот, ранее доступных одному иступленному героизму, стало именно то, что солдаты враждебных друг другу армий сражались под знаменем вождей, обосновавших свои жизненные принципы на книгах, в коих сама суть добра была поразительно искажена до полнейшей ее сущей неузнаваемости.
И в самом истинном свете – все это было собственно так, а вовсе никак не иначе!

Мысль, кем-либо отображенная, на бумаге вполне еще может быть в той же мере до чего однозначно так весьма разрушительна, как и та некогда разорвавшаяся над Хиросимой атомная бомба.
А между тем, довольно тихая цепная реакция продолжается до сих самых пор…
Мир прекрасных грез, ставший в чьих-либо весьма подслеповатых глазах сущей реальностью, предстал в виде той уж на редкость спасительной ширмы, за которой можно было никого и ничего более не опасаясь, так ведь и творить самые гнусные, отвратительно темные дела.

397
Человек большой души, запертый в своем распрекрасном мире книг, и близко так попросту совсем не интересовался никакими теми достаточно уж мелкими отклонениями от всей той единственной правды, что сколь неизменно для его сознания кирпичик за кирпичиком выстраивала та до чего строго официальная криворотая пропаганда.
Ну а та на редкость совсем уж вовсе невзрачно обыденная реальность, которую некто такой весь из себя возвышенный мог и вправду сколько угодно, затем лицезреть в его самой вот вполне простой, повседневной жизни…
И впрямь-таки могла кое-кому сколь незатейливо показаться только-то и всего, что вовсе-то совсем именно что случайным отходом от всех тех чисто же повсеместно общепринятых норм.
Раз у него всегдашне имелась под рукой вся та на редкость же легкодоступная для всякого его взора небесно чистая и радужная картина весьма ведь полноценно очерчивающая собой всю ситуацию в целом.
Ну, а то, что она, собственно, более чем плачевно так и состоит, в том числе и из тех сколь невзрачных деталей, что вполне могли оказаться видимы, в том числе и его ничем вовсе невооруженному глазу, попросту никак и близко попросту не укладывалось в его всесторонне же развитом культурном сознании.
А между тем, все те декорации, которые были созданы именно в виде идеологических подтяжек, дабы тем самым на редкость достойно всячески уж затем еще поддержать штаны бравых иллюзий, всегдашне были, да и по сей день и поныне есть не более чем часть попросту так необъятно огромной мизансцены под открытым небом.
И весь этот спектакль был просто-напросто до чего только ярым оправданием смены власти и совсем уж явно ничего и никак и близко не более того.
Но для кое-кого даже и подумать о чем-либо подобном было совсем ведь никак истинно так попросту уж вовсе невозможно.
Поскольку в той более чем необычайно грандиозной по всем своим духовным ориентирам вселенной, небесно чистых книг этаких мерзостей попросту и быть никак не могло, в самой-то как она ныне есть извечно и повседневно же существующей природе вещей.

398
Ну а ясно и вполне отчетливо увидеть то, что происходит вокруг, было и вправду возможно одними глазами, никак не запыленными бесконечным и бесподобным миром фантазии авторов, которые при ее благой помощи всею душою стремились показать людям, каким это по их представлениям и должно было стать всему этому донельзя разноликому миру.

Однако при всем том наиболее основной задачей книг, безусловно, была до чего еще самая так весьма насущная необходимость хоть сколько-то приподнять обыденного человека над всею его скотской суетой и обыденностью, открыв ему как великую тайну, что можно жить и как-либо во всем разумнее и иначе.

399
НО вовсе и близко при этом нельзя было те исключительно так благородные намерения, никак неблагоразумно разом так превращать во вполне, как есть сколь до чего только вполне полноценную и неопровержимую систему взглядов на всю эту современную нам эпоху.
Ну а также и вообще считать написанное в книгах чем-либо безукоризненно, доказанным самой так обыденной практикой всего того ныне существующего общественного бытия.

Мысленно и неспешно пересев на очень уж отчаянно «резвого коня неистово быстрого духовного прогресса» можно было и впрямь как есть, совсем идеалистически верно сколь еще наскоро, затем обогнать все свое давно вконец застарелое время…
И чего-либо попроще сего в этом мире вообще ведь и нет, да только оставшись совсем без кучера, оно ох как легко сходу так явно повернет до чего незамедлительно точно уж вспять, поскольку именно туда и потянет народ, все им давно обжитое и как оно ранее кое-кому показалось навеки-то некогда пройденное.

400
Да и само по себе как оно есть обезличенно схоластическое развитие всей философской и научной мысли в наше новейшее время во многом и предопределило именно тот извилистый путь чисто так внешнего облагораживания всей этой нашей нынешней общественной жизни.
И при этом люди, живущие в светлом мире красочных иллюзий неизменно стараются мерить весь остальной мир чисто своей прекраснодушной меркой, а она словно ложе Прокруста зачастую отсекает все то, что неприемлемо и непонятно тем, кого не лизала языками пламени всякая лютая нечисть.
И ведь главное люди, что всею душою так и ратуют за свет и радость некоего чисто пока еще донельзя призрачного грядущего, всячески стараются истребить зло, а это нужно делать только лишь вынуждено, так сказать в случае самой явной и именно чисто же трагичной необходимости...
Да вот, однако, новая и более сладкая жизнь разом так и дарит всем нам грядущие блага, правда они чисто мифические, поскольку очерчены одними контурами и пока они обрисуются вполне реальным образом, как есть, уж еще пройдет, быть может, и не одно разве что третье тысячелетие этой ведь нашей эры.
Ну а до чего ярко искрящейся всему тому предтечей, собственно, и предстало именно то, что безмерно притупляющий довольно-то многие естественные человеческие эмоции технический прогресс всех нас сколь неистово ослепил всем так своим многокрасочным сиянием.
Ну а как раз-таки потому в воздухе и впрямь благодатно разом запахло немыслимо бодрящим довольно-то многие праведные души «озоном свежих и светлых» идей.
Гроза — это явно до чего, безусловно, дело сколь непременно хорошее, обновление природы и все такое прочее, но в человеческом обществе это ведь, прежде всего, сизый дым совершенно обманных надежд…

Слишком аморфно и вяло большое людское море, чтобы его хоть как-либо могло пронять от тех весьма неожиданно перед ним сколь многозначительно нараспашку сходу приоткрывшихся вовсе-то и близко доселе пока неведомых духовных возможностей.
И вот чего обо всем этом нам сколь веско и толково поведали Братья Стругацкие в их никак незабываемой книге «Трудно быть богом».
«Это безнадежно, подумал он. Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений. Можно дать им все.
Можно поселить их в самых современных спектрогласовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена. И не будет для них лучшего времяпровождения. В этом смысле дон Кондор прав: Рэба – чушь, мелочь в сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками, незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих от необходимости думать и интересоваться».

401
Причем это касаемо не одного давно ушедшего в прошлое средневекового общества, но и почти всякого современного человека, поскольку тот, никак пока не поумнел, и пересевши с телеги на самолет, все еще мысленно едет в точности том дряхлом от тьмы тьмущей минувших времен тарантасе, в который ветхою упряжью впряжены три довольно-то неспешные лошадки.
И такова уж почти всеобщая для буквально каждого из людей фактически так глобальная инерция мышления.
Но и это еще не все!
Слишком быстрое развитие затронуло, в том числе, и сферу духовную, а разрушать, оно, как и понятно, вовсе не строить, а потому вследствие новых вероучений вместо Бога на кресте оказались и впрямь кем-либо столь злонамеренно некогда веками распятые народы.

И коль скоро непосильную задачу их освобождения от полностью отныне прежних пут былого угнетения и рабства, и вправду взвалили на свои покатые плечи именно те завзятые палачи и отъявленные кровопийцы, то ведь и ждать, затем от всего этого чего-либо хорошего попросту явно так никак уж вовсе не следовало.
Причем на самом-то деле их разве что вполне резонно всячески интересовала одна лишь та безраздельная, абсолютная власть над душами людей, а все остальное было одной неимоверно зловреднейшей демагогией и вонючей (словно конский пот от желания выйти в люди) омерзительной пропагандой.

402
Идеологии, берущие свое чисто изначальное и несколько нездоровое начало от частичного или тем паче полностью полноценного отрицания христианства, как главенствующего вероучения, придали своим скороспелым идеям весьма явную форму сущей религиозности.
Ну а поскольку нынче у нас на дворе именно ведь эра самого как-никак новоявленного атеистического вероисповедания, то, как раз оттого и должен был явиться некий Спаситель, ну а также и явно должен был найтись и истинный Дьявол во плоти его же бывший товарищ по партии или, к примеру, те даже и безвинно, как всегда сразу за всех повинные евреи.

То есть дьявол — это либо какой-нибудь один еврей или все они (чего там греха таить) сразу скопом, исключительно по одному своему расовому и общенациональному признаку.

403
Ну, а удивительно различные книги крайне так необычайно надо бы сказать и впрямь сколь еще идеалистического толка, до чего явственно сыграли в процессе формирования всех этих новых вероучений, самую что ни на есть естественную роль Библии в христианстве.
А впрочем, совсем уж безо всяческой в том какой-либо тени сомнения все уж доселе никак не вкратце вышеизложенное, несомненно, может кое-кому всецело показаться одной лишь сущей ересью, самым немыслимо скверным поклепом на все то наиболее святое, что только есть у человека – его душу и мысли.

Но, души тоже между тем бывают, самые разные, а как следствие этого – грязная, но творчески плодовитая душонка автора, на одной лишь гнили яростно накрапавшего нечто злое, однако далеко не всегда столь, несомненно, убогое и бездарное…
И уж явно будет оно именно тем, что никак небезосновательно вполне еще сумеет вконец всесильно и впрямь до конца отравить мозг читателя ядом сущей ненависти, причем, в том числе и по отношению к самому-то себе.

404
И та большая и во всем как есть полноценно же чистая и светлая любовь к авторам, безо всякого остатка поделившимся с нами своим необычайным божественным огнем, – это ведь нечто в корне иное, нежели чем безмерное обожание книг вообще.
А тем более, если нечто подобное и впрямь-таки совсем неправомерно происходит именно на основе одной той чисто воображаемой их сущности, то есть совсем не иначе, а истинно первозданной их данности, небесно подсвечивающей собой все живое и мертвое во всем этом весьма разноликом мире.
А между тем, даже и имя автора, выведенное крупными буквами на обложке со вполне справедливо принадлежащим ему золоченым теснением, буквально всеобщего же признания, никак не является тем еще на редкость безупречным предначертанием вовсе уж незыблемого величия всего того, что явно переполняет все его строчки…
…не столь уж оно всецело однородно и вполне явно уж равноценно, хотя и на редкость безудержно, что ни на есть одинаково оно окрыленно по-вселенски великим и чудодейственным вдохновением.
В самое разное время, причем каждый раз при несколько ином душевном настрое, рождаются мысли и чувства и близко так неоднозначного толка, а потому большая книга явление, пожалуй, никак не единообразное по всему своему разве что с виду ярко и нарядно светящемуся дивным светом добра истинно благочестивому содержанию.

405
Ну, а из всего того многозначительно следует, что явно уж будет потребно сделать вполне вдумчивый анализ книги, а не столь блаженно и до чего бездумно и беззастенчиво заглатывать целиком и полностью все то, что было запечатлено гением литературы на ее бесконечное количество раз вслед затем внимательно перечитываемых страницах.
Буквально у каждого писателя всегда есть свои взлеты, а также самые уж неизбежные падения, а потому и рассматривать все его творчество, словно бы одно единое целое абсолютно ведь ни для кого явно уж недозволительная, да и более чем трагичная ошибка.
И даже и в той одной во многом на редкость судьбоносно великой книге, пусть и написанной гигантом мысли, далеко не все его рассуждения действительно стоят к себе хоть сколько-то одинакового восторженного отношения.

Гений – он тоже никак не более, нежели чем самый обычный человек, и, как и всем остальным людям, ему было свойственно порою ошибаться, а смотреть на окружающий мир он мог разве что глазами своей собственной давно на наш сегодняшний день явно так уж минувшей эпохи.

406
Чувства в целом пламенно неизменны, ну а простой мир самых обыденных вещей беспрестанно преображается, переходя в чем-либо одном от всего того крайне примитивного к более сложному, ну а в чем-либо ином совершенно наоборот, он от всего трудного массивной пятой технического прогресса, постепенно смещается к чему-то значительно поболее явственно легкому.
И ведь все те существенные видоизменения и близко неподвластны сознанию людей, навсегда и навеки ушедших от нас в мир иной.
Причем, их духовное величие и истинная гениальность не имеют тут ровным счетом совсем никакого, хоть сколько-нибудь и впрямь решающего значения.
Тот образ мысли и поведения, что всецело соответствовал духу времени 19 столетия, уже в 20-ом веке, полностью преуспел довольно-таки порядочно устареть, стать во многом безнадежно архаичным, нисколько более отныне и близко не отображающим, новые людские чаяния и веяния.
И это так поскольку до чего многое из того, что в прошлом, было, полностью вот окаменело незыблемым, ныне было подвергнуто прямому или косвенному сомнению.
Ранее подлинность фактов так или иначе связанных с религией была чисто аксиоматической, и человек в чем-либо усомнившийся явно рисковал, даже если и времена, когда его могли сжечь на костре - давно ныне уже миновали.
А тут явно наступила эпоха бесконтрольного вольнодумства, к которому слишком многое горячие умы попросту оказались никак явно уж совсем не готовы.
И вот как раз потому во сколь многие светлые головы тогда и полезла всякая чертовщина лучше всего выражаемое в том самом общеизвестном большевистском лозунге "все долой".
Люди определенного плана вообще подчас не могут продумывать свои далекие шаги им надо, чтобы мир изменился прямо сейчас и все тут!
Они бросают и бросают пламенные взгляды, словно же Зевс молнии, так и метя при этом в тот еще весь нынешний и сегодняшний никак ни с какой стороны их вовсе совсем не устраивающий миропорядок.
И вот будто бы - это именно в нем и заключено все социальное зло на том сколь совсем невероятно широком белом свете…

407
И главное во многом эти вещи были связаны именно с темными тенями великих писателей и философов.
Причем кроме их прямой вины было еще и то всеобщее слепое преклонение, когда буквально каждое сказанное кумиром слово воспринималось как откровение, данное всем нам с небес.
А ведь любой гений может сколь откровенно ошибаться, да и почти злонамеренно сыпать соль на раны вполне истово родного ему общества.
Правда, судя по его возвышенному сусальному облику этого, конечно, некогда так совсем и не скажешь.
Однако коли речь пойдет о самом, так что ни на есть приземленном облике писателя, то тут он может оказаться совсем иным и то, что он по временам пишет, может быть искривлено его никак так не всегда праведной житейской сущностью.
Вот, к примеру, Лев Толстой истинный гений высшей словесности, но это только в литературе…
Поскольку в самой гуще повседневной жизни ему до чего неизменно и впрямь было суждено всегда оставаться одним лишь блудливым котом, подлинным сыном своего века, во всех тех бескрайне различных его ипостасях.
Ну а, в конце концов, всласть насладившись плотским грехом с чужими женами, он и был совсем неспроста явно готов для самого так себя и решить, что в будущем этот блудный грех надо будет, как можно поболее всерьез извести.
Да и заодно никак не иначе, а попросту раз и навсегда.
И сколь сладкоречиво и медово, Лев Толстой беспрестанно вещает о старом, вечном и добром, словно как о чем-либо ему и впрямь бесконечно родном, живо желая напомнить всему этому полигамному миру о том, что никак нельзя забывать об исключительно великой значимости всенепременного сохранения священных, семейных уз.

408
А между тем, всякие те былые времена вполне полноправно имеют свойство сколь постепенно, а явно претерпевать исключительно значимые и весомые изменения.
Ну, а посему и становятся затем ветошью не одни те всякие, казалось бы, именно что от века неизменные раз и навсегда будто бы и впрямь-то как есть совсем незыблемые принципы жизни, но и сам подход ко всему же нашему существованию в целом, собственно, как-никак вообще.
«Анна Каренина», к примеру, ныне более не вызывает всех тех крайне противоречивых чувств, коие некогда она воспламеняла в душах людей, живших весьма давно в том еще самом до чего незапамятном 19 столетии.

Автор имеет в виду, не дай Бог, не чувства матери, лишенной возможности видеть свое дитя, а разве что уж само как оно ныне есть представление о том, чего это именно такое прелюбодеяние вообще.
В 20-ом веке оно раз и навсегда перестало быть сущим святотатством супротив всех основных моральных устоев общества, а осталось оно одним лишь, собственно, тем, что и вправду имеет все ключевые элементы чьей-либо личной и крайне тяжелой трагедии, однако уж отныне никак и не более.
Эта перемена ни в чем не умаляет художественных достоинств данной великой книги.
В плане духовного и чувственного восприятия ровным счетом ничего существенного, ни в едином глазу и близко уж явно ничего так вовсе не переменилось.
Однако те самые на редкость ощутимые и весьма существенные перемены нравов достаточно вот глубоко и сильно затрагивают, в том числе и ту сколь бескрыло существующую чисто так житейскую обиходность.
В век дальних космических полетов и вполне во всем явственно соответствующих им скоростей все, то чисто ее прежнее и впрямь-таки ранее  совсем ведь неспешное течение нынче сменилось довольно-то быстрым и сколь неудержимым же потоком чисто житейской суеты, в которой всякое личное человеческое страдание попросту тонет и становится совсем незаметным.
Но так оно для всего общества, которое стало нынче слишком безликим как огромный муравейник.
Однако если посмотреть на все глазами самого отдельного человека...
То вот тогда та самая что ни на есть обыденная жизнь со всеми ее тягостями и горестями, чувственным восприятием и мироощущением, фактически уж неизменно шагает сквозь все столетия…

409
Но при этом именно книги и создают некий единый лейтмотив, что призывает вновь украсть у богов Олимпа огонь и принести его людям.
Ну а они между тем к тому совсем не готовы и если им его все-таки разом навязать то этот огонь испепелит все и вся вконец разорив и без того духовно нищих людей.
Но даже если и не говорить о неких всемогущих революционных затеях, то и без того ведь оно уж попросту до чего именно так сходу ясно как божий день.
Та самая окрыленная светлыми мечтаниями прозаичность существования в тени великих книг зачастую, безнадежно, замедляет процесс развития личности в мире, где попросту более нет места для умиления всей красотой написанных слов без, хотя бы самого мимолетного взгляда, на всю ту вовсе не всегда вполне приглядную картину нашей сегодняшней, обыденной повседневности.

19 век остался в памяти людей столетием более чем достойным всяческого преклонения пред всем своим тишиной и покоем, но то время вполне однозначно уже ушло, да и уплыло за далекий горизонт совершенно так навсегда.
Ну а сменила его эпоха, при которой ценность человеческой жизни стала сколь повседневно равна абсолютно вот сколь еще безлико пустому нулю.
Примерно таковым было некогда и отношение к благосостоянию личности в том-то самом не столь и пасторальном 19-ом столетии.

410
Ну, а в те самые пресловутые новые времена, сущая половина всего цивилизованного мира и впрямь-таки пала в объятья чрезмерно так во всем чисто же по-популистски переразвитого социализма.
И была его экономическая система именно так еще изначально полностью мертворожденной…
Правда изначальные намерения были самые наилучшие и в чистой от всякой грязи практики теории попросту величественно же благородные.
Однако все это было разве что одна совершенно вздорная попытка сделать некую красивую сказку чрезвычайно суровой былью.
А между тем для всего этого надо бы действительно обладать знаниями, о том, а чего это оно, собственно, вообще на деле есть само государство и какие рычаги надо бы нажимать, чтобы оно само так явно пошло в лучшие дали светлого грядущего.
Причем всякие теоретические выкладки зачастую более чем непременно грешат всякими до чего только вовсе ведь несуразными допущениями.

411
А между тем истинная реальность попросту совсем так непостижима к ее даже и самому-то хоть сколько-то приблизительно глубокому анализу посредством чтения книг, поскольку художественные произведения в чисто социальном, а не в духовном смысле, не более чем узкое, кривое зеркало, в котором весь наш быт сам собой и близко не помещается.

И даже всемирно признанному гению, вовсе бы не стоило и в мыслях своих на редкость опрометчиво пробовать, разом на-гора действительно поведать всему этому миру о том, чего это именно, пусть и изредка, но и вправду может случиться в этой нашей весьма непростой, а то и более чем однозначно нелегкой жизни.
Поскольку тогда бы он, всенепременно разом подвергся всеобщему и до чего безудержному осмеянию за тот и впрямь сколь еще на редкость ужасный отход от всех тех вполне объективных житейских истин, где-либо и когда-либо вообще так повседневно существующего бытия.

412
Вполне уж возможно себе, то представить, чего бы — это именно на самом так деле еще уж могло бы явно случиться, напиши один из авторов 19ого века антиутопию в стиле «1984 Оруэлла».
Вот ведь смеху-то было.
А между тем именно та серая суть общественной жизни, что была на редкость подробно описана в этом романе и могла бы ныне стать нашей совершенно так всеобщей буквально общечеловеческой реальностью.
Благо сегодняшние технологии нам это во всем действительно сколь еще полноценно же явно так дозволяют.

И то, что те слишком уж слащаво благие намерения всегдашне ведут только в ад, известно было еще испокон веков.
А в особенности это так, поскольку и близко никак нельзя совсем нелепо поставить телегу впереди лошади и с самым глубокомысленным видом весьма благодушно начать втолковать всем тем, кто на ней до чего неспешно едет, что там за поворотом, всенепременно вскоре начнется совсем другая, значительно более радостная и светлая жизнь…
И так до чего совсем же беспрестанно кормить и кормить свой народ всяческими нелепыми сказками про белого бычка, который явно пасется себе на берегах той самой молочной реки всеобщего счастья, в некоем вовсе так туманном и пока довольно весьма неопределенном грядущем.

413
Хотя, между прочим, вполне могло бы существовать и нечто в корне иное основанное, прежде всего на разуме всегдашне так практикующем доподлинно должную объективность, да и самую последовательную оглядку на все те именно что сами по себе и близко уж никак не премудро существующие реалии.
И ведь все те необычайно возвышенные устремления были всецело основаны как раз-таки на тех сколь еще откровенно блаженных дремах наяву в обнимку с истинно вот необычайно же радикально воинственным, либерально лучезарным мировоззрением.
Ну а потому чего это вообще можно было вполне еще хорошего ожидать от всего того нежно и ласково так и выжидающего своего часа «светлого грядущего»?
И уж исключительно люто сколь совсем уж несветлое и бравурно революционное настоящее попросту разом фактически выбелило все, то прежнее житье-бытие одной лишь самой немыслимо черной нигилистической краской.
А между тем на одних и только так и льющихся наружу праздных словах, яростно улучшая все ту для кое-кого на редкость и впрямь осатанело пресную окружающую жизнь, и вправду ли можно было сколь еще решительно многое буквально-то сразу с места в карьер более чем спешно же поменять?
И это при том, что на самом-то деле вполне созидательно следовало весьма так взвешенно и постепенно просеивать сквозь тонкое сито удачный и неудачный опыт всего того ныне минувшего, всецело при этом создавая условия для того, чтобы семена более светлого грядущего действительно сумели пробиться сквозь все сорняки крайне-то доселе неудачного былого.
Ну а, выметая все прошлое и минувшее практически подчистую, разве что только совсем же безвременно и пожнешь урожай взаимного недоверия промеж всеми теми самыми разными людьми, сделаешь их более чем однородно черствыми и апатичными к чужому горю.
Ну а дабы стало возможным постепенно построить, то самое истинно светлое всеми своими думами новое общество надо было и близко-то никак не разрушать общество старое, а всеми силами его медленно и осторожно до чего еще, как есть более чем поэтапно всячески модернизировать.
Причем, коль скоро – то не было бы разве что одной и только пустой бравадой или скажем именно той до чего только вовсе совсем же непосильной ношей для неких отдельных и подчас вот бессильно одиноких борцов за непомерно большую социальную справедливость…
Раз нечто подобное должно было бы и впрямь-таки оказаться наиболее ведь главной задачей всей духовной элиты российского общества, и это как раз тогда успех в этом деле был бы исключительно самый полнейший.
Министр Столыпин как раз и был одним из таких борцов, и сам тот образ проклятого вешателя, крестного отца пресловутых вагонов, ему нисколько никак вовсе так не к лицу.
Россия, как страна вполне могла быть ныне, куда только шире и безо всяких в том сомнений значительно необъятнее, да еще и со всех сторон ее бы тогда окружали действительно во всем дружественные ей сателлиты…
И это как раз тогда при всем том практически полном отсутствии идеологически верных «благих» намерений к явному и до чего чрезвычайно самоубийственному ядерному противостоянию ее народ полной грудью и задышал бы воздухом настоящей свободы.
Да и вообще как-никак уж оказалось бы тогда буквально-то на редкость попросту так вдоволь всех тех до чего только явных признаков весьма ведь всеобъемлющего экономического процветания.

414
Во многом все это было донельзя так безотлагательно и более чем «толково» фактически разом предотвращено именно за счет всего того светлого, бездумно книжного прекраснодушия.
И это как раз оно и толкало искать в самых разных людях некий чисто усредняющий их элемент, хотя его, в принципе, в самой человеческой природе попросту нет, как нет.
Книга дана нам в светлую радость, а вовсе не затем, чтобы сходу вот стать неким тем сколь еще весьма многозначительно весомым мерилом всего того так или иначе повсеместно существующего бытия.
Да и вообще, сам по себе взгляд на книгу, как на некую скрытую в удивительно чудной раковине жемчужину, во многом сколь уж действительно до чего только чисто внешне ведь схож с самым подобострастным наблюдением за ворожбой жрецов древних языческих культов.
Да, и по весьма уж совсем до чего  скромному мнению автора, было бы, куда значительно лучше не имей наши книги всего-то их нынешнего и сегодняшнего бумажного вида.
Поскольку их давно уже следовало приучиться делать из какого-нибудь совсем другого, куда только поболее для того подходящего, еще изначально во всем полностью мертвого материала.

Так как уничтожение живой природы ради создания своих собственных культурных ценностей вполне возможно было бы оправдать только лишь из-за явной пока еще нисколько никак вовсе вот немудрящей примитивности всей нашей науки, попросту уж до сих самых пор совсем неспособной подобрать для целлюлозы хоть сколько-то действительно стоящий того заменитель.
Причем, его, в принципе, должно было производить либо на основе совсем уж изначально вовсе так неживой материи или, куда поболее вероятно при самой первой к тому возможности начать его получать посредством обработки неких тех культурно выращиваемых растений.
Ведь то был бы попросту несколько иной вид бумаги и все… и совсем ничего страшного бы не случилось, будь она явно пожестче и даже весьма пошершавее.

415
Леса – их бы надо всем этим миром старательно же беречь, они еще нашим внукам и правнукам когда-нибудь непременно до чего так повседневно явно затем как-никак сколь всенепременно как пить дать более чем явно понадобятся.
А в том числе и ради того, дабы могли бы они наслаждаться свежим и чистым воздухом на каждой своей прогулке по парку… да вот и для чего-либо подобного непременно уж тоже.
Однако, никак пока вовсе и неприметно, дабы вполне ведь всерьез изыскивались хоть какие-либо возможности раз и навсегда заменить целлюлозу, как довольно-то вовсе и неподходящее исходное сырье, на что-либо быть может, хотя бы отчасти, но в корне совсем иное.
Нет, уж разве что лишь до чего еще непосредственно была вот зримо наблюдаема тенденция обязательно бы с самой превеликой радостью действительно создать чего-либо максимально разрушительное для всесильного сокрушения всего того пресловутого идеологического противника.

А между тем, давно бы пора весьма так сколь еще существенно поменять ориентиры, и буквально-то напрочь отречься от всех тех на редкость изрядно в прошлом занозивших умы старых догм, и впрямь ведь более чем непристойно высосанных из указательного пальца бородатого мудреца Карла Маркса.
Он же до этого им ковырялся в носу, словно белка по весне в дупле.
Так что доверять ему совершенно так нисколько и близко уж никак совсем и не стоит.

416
И с самой явной так точностью до наоборот: разумным идеям, которые некогда были привиты миру Львом Толстым и Федором Достоевским, давно и впрямь-то назрела пора более чем сколь безотлагательно разом вернуться на родину из до чего только весьма утомительного для них изгнания.

Поскольку на данный момент сколь еще исключительно так зыбкого времени в самой глубине российской почвы явно уж весьма криво осело лишь, то, с чем, несомненно, можно было и лет пятьдесят несколько как-никак и впрямь обождать.
И речь тут идет о смертной же казни.
А между тем, скорее всего, – это как раз именно великие классики русской литературы и сумели убедить Западную Европу от нее раз и навсегда до чего уж вымученно попросту так ведь раз и навсегда отказаться.
Стараниям Гюго с его «Последним днем приговоренного к смерти» тут было бы разве что вот одним, и близко никак уж совсем вовсе так явно не справиться.

417
А между тем солнце подлинного гуманизма вполне могло бы отогреть мерзлую землю бездушья и казенщины, в том числе и на русской земле.
Однако преступления, (не аморальные деяния) ни имеющие ровным счетом ничего общего с каким-либо человеческим обликом, ну никак и близко вообще не могут, собственно, так на деле караться хоть сколько-то значит действительно же иначе.

Причем, сурово абстрактную человечность к абсолютной бесчеловечности будет легче так всего проявить именно на том до чего исключительно совсем же обезличенном государственном уровне, и так оно будет, куда действительно легче, нежели чем на том во всем поистине личном и частном.

418
И сколь, то на редкость именно ведь сходу уж так оно полностью разом вот ясно, причем как раз словно бы Божий день - любая книга, пусть даже и самая невообразимо наилучшая, вовсе-то не светоч бесконечно величавых истин.
Да, есть в том самые наглядные черты более чем безупречно обыденной житейской правды, жили в прошлом люди (и несомненно, что такие живут и теперь), зря не пачкавшие чернилами страницы, а своим потом и кровью, ярко и красочно создававшие мир, в который порою стоит окунуться, дабы вынести оттуда большие духовные ценности.
Однако это разве что кое-кому и впрямь-таки совсем уж нелепо попросту кажется, что эта одна лишь сама по себе к ним великая близость более чем непременно разом настраивает скрипку их души на некий тот чисто особый минорный лад.
Ну а в самом-то деле речь тут идет об одной искусственно созданной близорукости праздного и однобокого мировоззрения.
Причем оно весьма так естественно, что возникло как раз на почве постоянной необходимости полного забвения в сколь изумительно вымышленном, и безумно прекраснейшем мире высокой духовности.
И эти сущие дремы наяву очень ведь, безусловно, и впрямь-таки до чего явственно схожи с тем самым попросту, как есть до чего еще беспрестанным сидением в барокамере, где посредством повышения давления количество кислорода в крови несколько вполне уж естественно, что довольно-таки существенно увеличивается.

419
А то само собой схоже именно с тем вовсе никак до чего еще вовсе совсем  неправоверным отказом от «нормального общего воздуха».
Причем, то само собой уж, полностью до чего только весьма, ясное дело, что подобный подход ко всей той, так или иначе, нас окружающей жизни попросту разом лишает некоторых людей хоть какого-либо по-настоящему полноценно широкого кругозора.
И как то и понятно ничто подобное и близко вот совсем не посодействует именно что чисто уж до чего еще весьма многозначительно всеобщему становлению всяческой той или иной доподлинной духовности посреди русского народа, как и развития в нем чувства собственного достоинства, сколь так всегдашне свойственного многим, простым американцам.
Да, они завзятые, самодовольные карьеристы, но у них есть чуть ли не с пеленок почти так врожденное чувство подлинной независимости и собственной значимости, впитанное еще с молоком матери.
И ничего действительно общего с внешней имперской политикой США у всех этих качеств абсолютно вот нет и в помине.
Да и какая там вообще может быть между тем и другим, собственно, уж истинно прямая взаимосвязь?

420
Кучка олигархов управляющих внешними сношениями Соединенных Штатов во внутреннюю политику своего государства носа почти уж никак и близко совсем не сует.
И вот еще что: если в Америке попытаться ввести любую «народную диктатуру», американская интеллигенция безо всякого промедления разом уж выведет настоящий народ на высокие баррикады.
Сам по себе он на это и близко вовсе никак не способен, поскольку чересчур он пассивен и одинок в своих сугубо личных претензиях, а посему и не сможет он никогда уж на деле собраться, где-либо вместе, дабы вполне осознано повести борьбу за все свои будто бы самые «суверенные права».

Ну а в чисто российском случае именно левая интеллигенция, что и вправду была совсем же нетрезво по самый гроб жизни безумно влюблена во все светлые истины на редкость пафосно отрицала всякую так возможность хоть какого-либо некогда еще затем продолжения того самого навеки закостенелого прошлого.
Да только подобного рода вещи вовсе вот и близко не поспособствовали весьма и весьма довольно же значительному укреплению всех нравственных основ, а разве что одному лишь грандиозному обнажению всего того наиболее вот исподнего во всей человеческой натуре.
Все то, так или иначе, фактически ведь повсеместно и по сей день буквально-то до чего еще вдоволь имеющееся общественное зло в их глазах сколь неизменно ассоциировалось, прежде всего, именно с тем и поныне никак ни ко времени существующим самодержавным государством.
А между тем хоть как-либо ожидать поистине славного добра от той на редкость взбаламошенно поспешной и чисто, как есть насильственной смены власти и близко уж попросту никак совсем и не приходится.
Оно, мол, и впрямь-таки, до чего беспроглядно стоит могучим каменным колоссом (но по чьему-либо совсем так нисколько недалекому мнению разве что на одних лишь и только глиняных ногах) на пути всеобъемлющего и всесильного духовного прогресса.
И до того оно еще изначально всецело же прогнило и омертвело, что коль скоро его до самого основания разом единым ударом наспех разрушить…
Нет, это как раз именно тогда на его могиле вскоре затем сами собой обязательно вырастут алые гвоздики доподлинной свободы и всенародной, всеобщей демократии.

421
Однако тем самым неистово и праздно вихляющим из стороны в сторону языком можно и целые горы наворочать и даже на одном единственном дыхании весь этот мир себе в угоду к чему-либо совсем же невообразимо лучшему довольно-таки доходчиво раз за разом весьма ведь действенно, затем еще переделывать.
Однако то чрезмерно благодушное, как и отчаянно вот запальчивое противостояние интеллигенции всей той ныне существующей власти, если и было способно к чему-либо привести, так это разве что всецело же низвести страну с колоссально великим техническим потенциалом до одних тех и близко совсем не лучших модернизированных условий новоявленного каменного века.
С той лишь сколь явственно несоразмерной всякому тому нынешнему практическому и здравому уму и впрямь-то великой разницей, что дубина у вожака ныне окажется совсем так никак не из дерева.

И все это лишь разве что оттого, что совершенно не было у российской интеллигенции поистине настоящих и действенных сил для самого вот доподлинного восстания супротив проклятых пут тиранства, что всегда неизменно находятся где-то внутри, а нисколько не снаружи.

422
Им бы только одними словесами всякими и надобно было столь благозвучно и весьма глубокомысленно громыхать, пытаясь именно что как-никак и вправду так действительно разгадать при помощи самых уж противоречивых символов «пазл» всего того, значительно вот куда поболее разумного общественного мироустройства.
Однако ведь все эти праздные разговоры, были, уж чем-либо, разве что именно навроде примочки на лоб при несварении желудка, мол, чисто так психологически оно может и полегче, однако реального проку попросту вот никакого.

Зато хоть на душе действительно полегчает, поскольку полностью уж выговорился, всласть нажаловавшись, на ту и впрямь сколь еще на редкость злосчастную свою судьбу так-то совсем невзначай проживать всю свою жизнь на самой окраине просвещенной Европы.
Ну а народ дальние отголоски всех этих милых бесед частенько слышал и лясы совсем не точил, а все себе на ус мотал, а потому и пошел он след в след за сущей химерой, которой одно название, да и то крайне неприличное, а потому номинально оно здесь указываться нисколько не будет.
И если высказаться обо всем том вполне обобщенно, то ведь, тех чрезвычайно наивных и темных людей попросту загнали в одну на всех непомерно гигантскую мышеловку, и она за ними разом захлопнулась, да и сыр в ней был только обещан и если обещано его много сути дела, то никак не меняет.
Причем уж своими размерами та мышеловка и впрямь-таки была со всю ту до чего только вот необъятно широкую шестую часть суши.
А законы, по которым отныне потекла вся теперешняя всех серых оттенков темная людская жизнь, несомненно, стали во всем как есть только сродни до чего еще неизменным законам подполья в самом прямом смысле этого слова.
Ну а потому люди и обратились в вечно дрожащих мышей, а даже если кто-то из них по чистому недоразумению или наивному незнанию совсем не дрожал, то уж от ответственности за совершенно нечаянно подчас брошенные слова это совсем никого из них тогда никак не спасало.

423
Ну, а те беспутно деспотичные правители народных масс, что уж всею своей осатанелой толпой, разом повылезли из наиболее темных углов общественного здания никаких других норм попросту и не знали, да и знать вовсе так совсем никак не желали.
Они уж как есть тот самый свой сугубо подпольный мир, исключительно вот яростно и бескомпромиссно разом выплеснули далеко, далеко наружу, а посему, всякий кто не из моей пещеры – тот вообще нисколько не мой человек.
Ну, а поскольку все это именно так, а никак не иначе, то и с теми, кто чужой далее можно было вовсе уж явно совсем попросту не церемониться.
С любым из них вполне ведь было тогда дозволительно столь бесчеловечно фривольное обращение, каковое и в голову бы не могло прийти воинам того самого небезызвестного жестокосердного монгола Батыя, который при всей своей лютости и свирепости все-таки был человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.

424
А ведь те ярые фанатики, до самых зубов бездумно вооруженные так и отягощающей их низменные души верой в некие светлые дни совсем уж иного грядущего и вправду явно могли бы полностью разом свести на нет большую часть населения своей страны.
И этакий бесславный сценарий, безусловно, и мог бы сколь еще неотъемлемо сжиться со всею той более-менее полноценно живой и вполне реальной действительностью, а в особенности при условиях той промозгло же кроваво скользкой революционной бытности.
Раз и вправду была она сколь насквозь так приторно же лживо пропитана пронизывающе светлыми идеалами нигде и никогда вовсе и не существующей трафаретно восторженной жизни.
И ДЛЯ ЧЕГО-ЛИБО ПОДОБНОГО БЫЛО БЫ ВПОЛНЕ ВЕДЬ ПРЕДОСТАТОЧНО И ТОГО чтобы большевиками руководил некий иной, куда поболее сладкоречивый вождь, не тот злосчастный относительно так никак небыстро прибившийся к политике уголовник Коба, а некто прекрасно знакомый со всеми сокровищами мировой литературы, каковым был, к примеру, тот же Пол Пот.

Этаким великим вершителям общих судеб вовсе-то нет никакого дела до страданий их-то отныне совсем до конца истинно же безумствующе яростно оболваненного народа, ими попросту на редкость
обезвоживающе всегда вот руководит одна лишь «благая идея», что именно как есть запросто более чем бесподобно их, окрыляет незримым призраком грядущего светлого бытия.
Ради нее, они были готовы сдвинуть хоть целые горы, совершенно так вовсе не пожалев для сей «благой цели» никаких уж гор до чего только хрупких и ломких человеческих костей.
Вот как обо всем этом свидетельствует Деникин в его «Очерках русской смуты».
«Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным формам человеческого бытия».

425
А это между тем и было тем наиболее главным в том до чего исключительно так мнимом, безудержном устремлении куда-либо далеко, далеко вперед!
Прекрасные идеи, что может и могли быть некогда осуществимы, да вот, однако лишь в том немыслимо отдаленном грядущем, попросту оказались в руках изуверов во многом превзошедших своих дальних предшественников инквизиторов, все-таки придерживающихся в своих деяниях, пусть и самой убогой в мире, а между тем и вправду наиболее естественной логики.

Причем пьяное и дебошное уничижение трудящихся масс (посредством крайне так неправо надуманного их возвышения) явилось, по сути, самым еще как-никак до чего весьма наглядным свидетельством нравственной близорукости интеллигенции, попросту прозевавшей опасный поворот в истории всего человеческого рода.
Буквально никем из тех, кто и вправду должен был всецело являть собой саму совесть нации, нисколько не было предпринято вовсе так ни единой, самостоятельной попытки, выхватить руль управления государством у тех абсолютно беспринципных интриганов, что уж к нему сколь еще беспристрастно и бессовестно притулились в довольно-таки короткий период абсолютного безвластия.
Преследуя одни лишь сугубо свои личные цели, эти монстры общественно бесполезной идеологии отравили мозг своего народа вящей подозрительностью и всяческими скотскими интригами до чего еще неизменно свойственными буквально-то всякому царскому двору периода абсолютизма.

426
Начали большевики вполне же естественно, что с самых низов, поскольку те были наиболее беззащитными и бесправными представителями всего того прежнего общества.
И пока тех извечно безграмотных крестьян сколь бездумно и безотлагательно возвращали ко временам издревле бескомпромиссного крепостничества причем как раз-таки при помощи безумно беспощадных буквально-то бесчеловечных мер, в этом явно и был столь неизменно заложен тот и впрямь до конца глубокий государственный прагматизм, присущий “мудрой” партии рабочих и крестьян, ведущей народы всего мира к их грядущему “светлому” будущему.
Ну а как только та сатанинская сталинская власть, вконец усмирив крестьян и рабочих, взялась за ту во всем неизменно лояльную к ней интеллигенцию, вот тут сразу и выяснилось, что это 1937 год – ужасное и трагичное время немыслимо массовых, беспричинных репрессий.

Правда, как и понятно, действительно сосредоточить все свои усилия на зарвавшихся палачах и интеллигенции доблестной большевистской братии было никак не с руки, а потому она и хватала в еще больших количествах всякую мелкую городскую рыбешку, да только, то был один отвлекающий маневр для беспрепятственного отлова, куда поболее крупной добычи.
И можно подумать, что простые сельчане вовсе не люди, а потому, когда их целыми миллионами бросали зимой в сибирской тайге, без пищи и теплой одежды, это уж значится было, гораздо гуманнее фашистских газовых камер?

427
Однако всей той российской интеллигенции подобного рода важные вехи исторического процесса были довольно-таки здраво и взвешенно некогда сколь четко и ясно до чего более чем доходчиво вполне так разъяснены, да и оказалась она исключительно понятливой в силу столь, несомненно, великой своей восторженности, а также и всего своего весьма наивного характера…
Вот как вполне, в принципе, толково описывает все свои чувства интеллигентная барышня Евгения Гинзбург в ее романе «Крутой маршрут».
«Хоть я и чувствовала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью.
Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии».

428
Ну а автора этих строк посадили бы еще в 1932 или 1933, разумеется, что только на три-четыре года, ну а затем переоформили бы его дело в свете новых далеко уж отныне ногами вперед продвинутых стандартов на целый четвертак или вообще в том 1937 как пить дать к стенке бы поставили.
И уж ясное дело – за что: именно за те почти, что подчас бесконтрольные и интуитивные высказывания в духе абсолютно отныне нисколько неприемлемой правды в стране, где на долгий век воцарились темень и ложь марксистского мракобесья.
Ну, а само возникновение подобного неисправимо зловеще языческого режима, способного на действия, попросту никак не имеющие ровным счетом, ничего общего со всяким человеческим обликом, было обусловлено как раз-таки полнейшим отсутствием всяческих тормозов у «российской государственной машины», что, в конечном итоге, и привело ее к самому ужасающему падению в кровавую бездну.

В государстве, созданным Гитлером, власть и близко уж никак не смогла бы себе дозволить этакого непомерно злосчастного нарушения всех человеческих прав.
Тем более что речь шла вовсе не об отдельных гражданах посмевших вышагивать совсем не в ногу со всеми.
Нет, тут нужно бы заговорить буквально о каждом кто попросту даже и случайно споткнулся на более чем с виду верном пути.
Режим Гитлера, был в точности также как, и режим Сталина всецело вот всесильно направлен на физическое уничтожение своих злейших врагов.
Но в основном одних лишь явных недругов, или же максимум ставших ему явной помехой и обузой – старых на добрую половину совершенно непредсказуемых друзей.

429
Сталин, действовал во всем так всегда иначе, и главной его заботой было создание именно подобного рода условий, дабы враги его боялись бы лишний раз воздух из легких выдохнуть, а уж набрать его полной грудью мог разве что он один – Хозяин ВСЕГО И ВСЯ и никто ведь иной кроме него.
Подобная атмосфера весьма во всем явно поспособствовала грубому и обиходному, словно крестьянские лапти, самому так повсеместному уничтожению духовности, стиранию в труху до чего многих аспектов людской совести.
Ну, а потому и довелось ей послужить явной первопричиной разложения общества на самые отдельные элементы, навроде возрождения каст или племен, как это некогда было во времена египетских фараонов или еще ранее в эпоху неолита.

И было все это так, а никак не иначе исключительно потому, что сталинский режим неизменно делал ставку, на моральное уничижение всех тех, кого так или иначе вовсе уж не могло коснуться всякое вот уничтожение физическое.
И на его пути прочным монолитом зудящей общенациональной совести могла бы стать одна лишь та истинные думы беспокойно думающая, а не только-то свой «интеллектуальный хлеб в своем укромном уголке более чем скромно так беспрестанно жующая» чисто праздная же интеллигенция.
Именно гордый рыцарь, а не тот живущий дарами светлого воображения слуга печатного слова и мог бы вступиться за свой подчас осатанело лютый народ.
Но и это только лишь, в случае если бы, конечно, ему действительно было бы дано обладать самым обостренным чувством внутренней сопричастности ко всему в этом мире ежечасно происходящему, а еще и надлежало ему вполне осознавать, что в отдельно взятой стране поистине творится чего-либо до чего невообразимо неладное.

430
Некоторое (то и дело, проблескивающее сквозь серую прозу жизни) самое так безусловное наличие истинные думы думающей духовной элиты время от времени явно вынуждало вождя, переминаясь с ноги на ногу незамедлительно выдавать народу очередную жертву.
Того самого из вертких и юрких своих подручных, кому и впрямь пришла пора действительно стать именно тем до чего ярким символом самого незамедлительного размежевания со всем, тем повсеместно и вездесуще творящимся по всей уж стране до чего еще весьма очевидным и бесславным беззаконием.
Ну а затем он весело и до чего делово прошерстил и всю ту восторженную интеллигенцию напополам с палачами, и это уж, собственно, и называется «самым ужасным пиком сталинских репрессий».

Правда за те долгих 20 лет до этого, неужели нельзя было, хотя бы вот попытаться найти в себе силы, дабы всею массою общественно проявленного разума действительно вырваться из тенет тупой и безразличной бездеятельной покорности?
И пусть мощный рупор громогласной большевистской агитации был тогда попросту всемогущ и всесилен, а все же бороться надо было именно сообща, а не всем и каждому, идя ведь разве что до чего строго по своей сугубо индивидуальной стезе…
Да и вообще сны Веры Павловны были явно кое-кому, куда только еще значительно милее, нежели чем самая беспардонно наглая явь.

431
Чернышевский, жил в эпоху, когда российскую интеллигенцию буквально так неистово со всех уж сторон распирало от всяческой по большой части исключительно так пустопорожней словесной воинственности, ведущей прямиком к бессмысленному и бесшабашному бунту простого народа.
Однако в своем конечном итоге, подобные общественные настроения вполне еще могли действительно дать те самые свои довольно-таки положительные плоды.
Причем, настоящие, а не липовые до девятого знака после запятой.
Бунт, коли он полностью безыдейный, разве что лишь за права и все – есть самое непременное желание облегчить тяжкую участь народа, а не перекроить всю существующую действительность, дабы она в единый миг разом и стала во всем так сродни чьим-либо именно что до самого отчаяния ярким о ней сновидениям.
Ну, а после того и близко никем непрошенного, беспроглядно же серого осуществления всех тех «благих перемен» вполне ведь может, как есть только и статься, что весь этот мир разом затем и предстанет именно в виде одного лишь дьявольского кошмара, причем как есть и впрямь-таки во сне и наяву!

432
И надо бы до чего многозначительно фактически разом заметить, что все те бесподобно прекрасные архитектурные ансамбли советской эпохи могли бы оказаться, буквально в одночасье до самого вот основания полностью разрушены, перейди та вовсе небезызвестная холодная война в ее и по сей день полноправно возможную адски горячую стадию.
И нечто подобное и вправду могло бы случиться как раз-таки в результате совсем необычайно же беспрецедентного во всей истории человечества ядерного конфликта между СССР и США в том самом донельзя злосчастном октябре 1962 года.
То ведь и была бы попросту еще одна дьявольская революция, причем в самом что ни на есть общемировом ее гибельном масштабе.
Ну, а не будь того безумно ужасного проклятия на челе России в виде «красноокого беса большевизма», и вот тогда наш современник, русский человек, пусть и родившийся в сырой и дымной уральской избе, сколь непременно ступил бы ногой первооткрывателя на доселе совершенно девственную поверхность Марса.
Причем вовсе не так, как американцы, разве что только создавшие грандиозный спектакль со всею своей будто бы и впрямь-таки до чего так давно состоявшейся высадкой на Луну.
Гамма-излучение нашлось бы еще тогда, чем действительно так вполне полноценно всячески же нейтрализовать.
А ведь на тех фото не только, что звезд совсем не было, но даже и изображение Земли было несколько меньшим, чем оно оказалось затем в самой вот настоящей и истинной действительности.
Россия никогда не стала бы изображать достижения для того, чтобы пожинать плоды мнимой славы.
И она вполне бы могла добиться самых реальных успехов, если бы, конечно, ей бы в этом нисколько никак вовсе не помешали.
Ну, а так все силы ушли на одни лишь совершенно бессмысленные внутренние войны, что запросто (в прошлом) могли бы еще перерасти в общемировой кризис всей жизни на этой, пока уж довольно-таки весьма и весьма благодатной земле.

433
И, кстати, надо вот сразу как есть до чего еще совсем уж нелицеприятно более чем разом заметить, что без европейских светлых мыслей на русской почве непременно, в конце концов, расцвели бы цветы той самой доподлинно чистой, да и экономически благостно плодовитой демократии.
Однако ведь всего этого действительно добиться безо всякого насилия и пролития людской крови было бы попросту уж вовсе-то истинно  так невозможно.
Однако и близко совсем не обязательно должна была послужить всему тому главной первоосновой, та самая безумно доблестная сверхидея всеобщего равенства и братства после уничтожения всех тех вплоть до самого последнего карикатурно вычурных негодяев и лжецов.

И все это как есть, было бы именно так, причем как раз именно что, поскольку одной из наиболее первостепенных причин отмены крепостничества, собственно говоря, и стали те до чего только бесконечные, а главное, что и никак вовсе вот совсем непредсказуемые крестьянские бунты.
Причем сколь многого можно было добиться, на самой, что ни на есть исключительно так обыденной практике, да и во всецело как есть цивилизованном виде, причем именно что при помощи одних лишь тех никак непрекращающихся акций протеста и неиствующего духа многотысячных демонстраций.
И разве была в том хоть какая-то вполне настоящая общепролетарская надобность… а именно во всей той несусветно уж люто разом уничтожающей все то истинно человеческое кровавой бойне, и впрямь-то засасывающей народ в пучину самого безотрадного беззакония и торжества одного лишь тупого и во всем отныне весьма так единолично правого физического насилия.
Ну а еще и сущего измывательства над всяческим здравым смыслом, а также и самой, так что ни на есть обыденной благою учтивостью.

434
А что уж так или иначе касаемо индивидуального террора, то вот он какой-либо вполне стоящей того общественной пользы, принести совершенно ведь явно попросту и не мог.
Зато весьма уж однозначно он лишь всецело вот узаконивал методы, что и принес с собой новый «пролетарско-царский» режим.
Причем, само то разве что лишь некогда затем сколь еще беспринципно так крамольное его возникновение, как-никак, а и вправду было чисто так заранее разом ведь обусловлено всем тем искусственно привитым на русской почве европейским либерализмом.
И это, собственно, как раз именно там, где ему и в помине было не место из-за вящей азиатской сущности российского государства, как и самого подавляющего большинства всех его граждан.

Человек и закон, в общеевропейском понимании действительно сколь благополучно разом увязаны промеж собой посредством книг.
Однако в России этакого никогда еще не бывало да и, пожалуй, что на ее земле ничего подобного в самое ближайшее время и близко так совсем уж никогда и не будет.
А потому и не надо бы до чего только обильно распускать всяческие розовые слюни по поводу прекрасных и благих идей всеобъемлющего гуманизма.
Раз, они и близко уж совсем так нисколько не смогут явно ведь оказаться столь доподлинно верной грядущей панацеей вполне окончательного исцеления всех тех многовековых общественных недугов.
И разве можно в том вообще сомневаться, что уж, будучи до чего весьма назойливо предложены всякому тому, как он есть более чем изначально варварскому общественному организму, огненно восторженные идеалы разве что лишь только и послужат самой так предметной первопричиной для весьма существенной последующей его деградации.
И кстати, все те ужасные гримасы судьбы, как в жизни отдельного человека, да так и в бытии всего какого-либо государства в целом никак невозможно будет распознать, посредством какой-либо художественной литературы, поскольку ее произведениям еще изначально была предначертана совсем иная судьба всеми теми едва ли, что столь, несомненно, блаженными ее авторами.

435
Книга никак не сможет во всем до конца сколь весьма ответственно послужить истинным постулатом морали в действиях человека в его обыденном, а потому и впрямь-то до чего реально совсем уж обывательском существовании.
Она может оказаться одним явным подспорьем, но совсем не учителем, раз тем кем-либо прекрасным слогом написанным строкам, была и впрямь предначертана та фактически бессмертная судьба, но при этом никак не могло быть им дано и свойственно, создавать вокруг себя совершенно иную, куда поболее величественную вездесуще ярко попросту немыслимо просветленную действительность…

Да и вообще, книги писались никак не затем, дабы заранее вот создать все те самые насущные предпосылки, к тому, дабы кому-либо довелось разом уж, затем до чего только наглядно так и предоставить вполне ведь определенные, исчерпывающие ответы на все этические вопросы каждодневного бытия.
Причем это так в том числе и из-за великой множественности вариаций одних и тех возможных событий.
Автор, попросту никак не сможет на своем личном опыте вполне полноценно же буквально-то все в этом мире разом изведать, дабы затем и подать именно что на блюдечке всю ту специфику каждой конкретной зачастую от всего того остального исключительно обособленной и чисто по-обывательски житейской ситуации.
Кроме того, жизни неизменно так свойственно весьма же существенно изменяться, и то, что ранее попросту не существовало, сегодня вполне однозначно становится самой обыденной частью поистине повседневно существующего общественного быта.

436
В принципе, хорошими книгами, любой человек действительно уж явно еще сможет на деле воспользоваться – только вот в качестве базовой теории морали, ну а все конкретные вещи ему следует в себя вбирать разве что лишь из той самой жизни, как таковой.
Поскольку сама как она есть житейская сущность существования, куда явно так значительно многообразнее и сложнее, чем это может быть отображено в каких-либо литературных произведениях.
Вот он весьма наглядный тому пример: человек предал свою родину, находясь в лагере для военнопленных, стал на службу к немцам.
Вроде бы речь тут идет о самом распоследнем негодяе, да и предателе всего своего народа.
Но это ведь может быть и нисколько не так!

Русский крестьянин, у которого «свои» уничтожили всех его родных и близких, встретил, в лагере военнопленных комиссара, который, некогда до чего нахраписто изрыгая при этом самую черную брань, нисколько же немилосердно раскулачивал его семью.
Вся кровь вскипела в нем, и если бы он не сдал его немцам, то уж запятнал бы он тогда себя самым явным предательством своих близких, за мученическую и безвинную кончину, которых он так и не отомстил.
А, сдав его, оставаться все тем же бесправным пленным это ведь верная смерть от рук своих бывших товарищей.

437
Автор вычитал эту историю в книге подполковника советской армии, которого освободили только в 1958 году, и вышла она, кстати, в городе Тель-Авиве.
И в подобном случае человека осуждать совершенно так явно вовсе нельзя!
Это за всякое мелкое или даже довольно большое зло, если все живы и здоровы, мстить уж нисколько так вовсе и не обязательно.
Ну а когда человек остался круглым сиротой и тот, кто был во всем этом виноват, действовал вполне взвешенно и осознано…
То вот именно тогда все это и будет совсем по-иному, собственно, уж и впрямь-таки более чем ужасающе выглядеть.

438
Во всех тех иных ситуациях всенепременно еще следовало бы все до чего хорошенько так обдумать, а вовсе-то не следовать драматическим героям книг, а в особенности тому самому чрезмерно ревнивому мавру – шекспировскому Отелло.
Так что, говоря о неких общих вещах, а не о чем-либо самом конкретном, фактическом уж всегда необходимо, пусть и скрепя сердце, явно так сходу признать, что в этой жизни бывает множество, как смягчающих, да и весьма же всецело отягощающих чью-либо вину, несомненно, так довольно существенных обстоятельств.
И книги никак не способны распутать все тенета хитросплетений этакой нашей действительно новой, урбанистической жизни.

439
Да в них запросто можно обнаружить глубоко посеянные в почву реальности семена вполне естественного житейского здравого смысла, да только в основном в одном лишь виде более чем вполне однозначных разумных объяснений существующих явлений, а не их глубочайший и самый так конкретный прагматический анализ.
Вот он тому пример из рассказа Чехова «Дома».
«Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним».

Понятно тут лишь одно следствие, ну а причина совершенно не разъяснена!
А между тем, у автора есть вполне готовый ответ на данный вопрос.
И дело тут именно в том, что общество все еще, в точности то же самое стадо, и оно попросту безоглядно как есть считай вот инстинктивно боится тех-то самых нежданных и негаданных перемен, что сколь запросто могут его привести ко всеобщей же последующей погибели.

440
Безусловно, в книгах отображаются абсолютно все проявления человека и талант писателя — это не только благо, но и явная опасность в том самом пиковом случае, коли он балуется довольно плоскими мыслишками о некоем авральном и глобальном переустройстве всего того, так или иначе, неизменно из века в век полностью одинаково существующего бытия.
Причем, самым принципиальным образом все это, собственно, уж касается и всех тех других деятелей искусства.

А если и вправду всерьез заговорить о самой основной и исключительно конкретной задаче самой ведь эпохой, так или иначе поставленной пред художественной литературой, так это, прежде всего, умение развивать мышление, воображение и здравый смысл в чисто теоретической области морали и совести.
Учить же добру в самом практическом смысле способны одни лишь живые люди, да и то буквально все их усилия вполне может подтачивать вся та чьего-либо ребенка подчас и впрямь истово манящая и пленяющая уголовная романтика.

441
Ну а книги действительно могут несколько расширить внутренний мир человека, однако при этом они довольно слабо затрагивают все его сокровенно внутренние душевные качества, а в особенности безо всякого столь усердного и всестороннего влияния на его сознание, со стороны всех тех других весьма уважаемых им людей.
Мир, в котором живет человек, является той еще самой на редкость ведь самой уж до чего естественной его средой, и это именно она и обуславливает все чьи-либо чисто внешние проявления и поступки.
Ну а способность книг сколь явственно заставлять плохих людей до чего уж старательно и тщательно подыскивать весьма значительные моральные оправдания всем своим подлостям и интригам, нисколько не уменьшит, а разве что поболее увеличит количество зла в этом нашем и без того донельзя несовершенном мире.

442
И, кстати, сама по себе мысль о том, что книги способны сделать, кого-либо лучше это не более чем яркие фантазии людей и близко не сведущих, что их высокая духовность и возвышенное сознание плод неимоверно тяжких трудов их родителей, которые вложили в них всю свою душу, дабы они выросли достойными людьми.

И вот еще что: сколь неизменно ярко выраженное требование по отношению к тем другим людям, которые, как-никак, а более чем вероятно выросли при тех совершенно так иных жизненных реалиях…
А от них никак не просят…
Нет, кое-кто явно до чего настойчиво пытается именно что воинственно изъять из чьего-либо довольно блеклого нутра, все значит более чем наглядные признаки тех самых высоких моральных качеств и, кстати, в точности той же буквально воспаренной над всем этим миром, пожалуй, и чрезмерно до чего возвышенной плотью искусства яркой духовности.
Как будто все те душевные качества и вправду являются совершенно так неотъемлемым атрибутом всякого того действительно достойного их человека…
А на самом-то деле все это не более чем исключительно инстинктивное восприятие всего окружающего мира, как вполне полностью до чего только естественного продолжения самих уж тех и впрямь искренне более чем беспечно дорогих и любимых себя.