Цунами тоталитарной идеологии

Цунами тоталитарной идеологии

«Мои дети не смогут жить в мире без национал-социализма».

Слова, приписываемые Магде Геббельс, — по всей видимости, произнесенные ею перед чудовищным отравлением всех шестерых своих детей.

1
Мораль, этика и культура, издревле воспеваемые в пустых и праздных речах, слишком часто являют собой лишь внешний и крайне непрочный панцирь человеческой натуры.
Перипетии ломают людские души, а потому буквально каждая личность в этом мире, так или иначе, подвергается риску весьма серьезного душевного тления, а порой и самого безнадежного гниения.
И сколь многое здесь будет зависеть именно от того, как те невероятно острые зубья жизни вонзятся в чью-то горячую плоть и кровь.
И, казалось бы, дело тут само собой ясное: от большой беды человека подчас может уберечь один лишь разве что совсем нечаянный случай — и ничто другое его уж точно никак не спасет.
Однако разным людям везет не столь и редко.
А потому даже тот, кто охотно сваливает все свои беды на откровенно злосчастную свою судьбу, может, несмотря ни на что, уцелеть и добиться в этой жизни вполне должных успехов.
Однако важно учесть и другой, весьма многое предопределяющий фактор: почти всякому человеку необходима дружеская или родственная поддержка со стороны тех, кто его окружает.
В одиночку куда труднее справляться с бедами, и потому шансы пойти ко дну, когда рядом нет никого, кто мог бы протянуть руку помощи,  значительно возрастают.
Гибель одинокого пловца, отчаянно борющегося с седыми бурунами суровых невзгод, зачастую становится лишь вопросом недолгого времени.
И разве что счастливый случай весьма милостиво позволит ему все-таки добраться до далекого берега.
Причем даже коли вокруг вроде бы есть люди, одинокий человек все равно может ощущать себя словно на необитаемом острове — совершенно один, одинешенек.
А иногда он еще и яростно воспротивится всякой попытке увезти его оттуда силой.
А потому, чтобы такое предприятие действительно имело успех, нужно найти к нему тот единственно верный подход.
И нащупать его можно только весьма обстоятельно, безо всякой спешки и самодовольного нажима.
Правда, людям, выросшим в тепле и ласке, бывает совсем неуютно рядом с тем, от кого веет холодом бессердечной отчужденности.
Но если в человеке нет откровенной враждебности, то нужно лишь запастись терпением и ждать перемен к чему-либо действительно лучшему.
И эти перемены, скорее всего, в конце концов, действительно придут, поскольку человеческая натура нередко оказывается довольно отходчивой.
Надо только не давить человеку на мозг со всей высоты своего собственного вполне надежного благополучия.
И вот здесь частная человеческая беда впервые соприкасается с большой исторической бедой: человек, не осознающий случайность собственного благополучия, начинает считать чужую неустроенность либо виной самих людей, либо они для него окажутся глиной для их последующей переделки.
А между тем в случае вполне настоящей в ком-то заинтересованности человека нужно принять не снисходительно, не частями, а целиком и всею душой.
Иногда для всего этого будет достаточно встреч где-нибудь на скамейке — без лишних обещаний, без громких слов и без заранее оставленных каких-либо координат.
Главное тут — раскрыть объятия души и по-настоящему заинтересоваться чужой бедой.
Причем если человек не зудит о своих несчастьях день за днем и, главное, не пытается прикрывать своим темным прошлым исподтишка совершаемые им ныне подлости, то само это прошлое и станет тем тяжким крестом, который кому-то, кто согласится быть рядом с ним, еще вот и доведется, затем нести.
И главное — никто же своей еще первоначальной судьбы вовсе не выбирает.
То есть весьма существенным преимуществом одного человека перед другим может оказаться именно та благополучная атмосфера, в которой кому-то и впрямь довелось прожить все свое искристо светлое детство.
А между тем такое благополучие никак не возникает просто так, из сущего ничего.
Оно почти всегда заранее оплачено потом и кровью нескольких предыдущих поколений.
Во всяком случае, оно никак не падает человеку прямо с неба как вполне готовый дар Господа Бога.
И вот как раз здесь и начинается та самая роковая ошибка, которую с такой легкостью совершают безмерно восторженные представители идеологически ослепленной части интеллектуальной среды.
Они принимают собственную защищенность за вполне естественную норму, а затем мысленно отделяют самих себя от всего остального человечества.
И это человечество в их глазах постепенно превращается в один лишь навоз, который должен со временем начисто так сгореть в топке неимоверно наилучшего, вдоволь само собой озаренного светлого грядущего.
Именно тот, кого не трогает хрупкость отдельной человеческой судьбы, легче всего начинает радостно мыслить человечество как материал для великой переделки.
Причем нечто подобное, по их убеждению, должно было возникнуть будто бы само собой — исключительно потому, что, видите ли, наконец-то назрела пора самых яростных перемен во всей той до чего многогрешной человеческой натуре.
Хотя того нового Адама грядущего дня нужно было как следует вылепить именно из липкой пыли и грязи сегодняшнего дня, а вовсе не выдумывать всю его суть с белоснежно чистого листа.
И именно потому, что неземной свет доброго будущего на этой черной земле оказался нестерпимо ярким, вокруг него и появилось столь много людей, вдоль и поперек измазанных копотью и дикими нечистотами.
Ну а коли бы кто-то поспешно, изо всех своих сил, не выдумывал тот невообразимо яркий день грядущий, то, может быть, он и сам со временем подошел бы к нынешним людям значительно ближе.
Причем искусно сочиненный на одном острие языка земной рай никогда не сможет отменить единственно общий для всех нас неизбежный конец.
А потому подлинно образованное общество должно уметь не только смотреть вперед и ввысь, но и время от времени наклоняться, чтобы вдумчиво присмотреться к отвратительно грязным реалиям житейского быта.
И делать это нужно вовсе не для того, чтобы стать ниже и совсем отчаянно приземленнее.

Нет, лишь ради того, чтобы без содрогания прибрать весь тот гнилой мусор, о который кто-то еще ненароком может споткнуться.
А споткнувшись, он вполне будет способен упасть всем своим светлым ликом в ничем не смываемую житейскую грязь.
Да только нечто подобное нужно до самого конца действительно осознавать.
А коли кому-то легче будет смотреть исключительно вперед и ввысь, то, как бы ни увязли у него ноги, он все равно будет умиленно отворачиваться от всех тех скромных и непритязательных реалий, что окружают его здесь, на этой земле.
Его взгляд будет обращен к одним призрачно далеким небесам, где всегда все чисто, торжественно и божественно величественно.
Однако тот самый технический прогресс, приблизивший к нам звезды и сделавший видимыми мельчайшие молекулы, заодно вот создал новые условия для человеческого одиночества, обезличивания и социальной заброшенности.
И происходит это, в частности, потому, что человеческий взгляд, приподнятый кверху, постепенно отучается видеть все то, что назойливо мельтешит где-то там далеко внизу.
Кроме того, новое время стало эпохой страшных глобальных катастроф, а они и впрямь оказывают на человеческую натуру сколь всеобъемлюще отрицательное и долгоиграющее воздействие.
Нет, конечно, и прежде существовали гигантские волны лютой ненависти, до самого дна иссушавшей людские души.
И в том темном, словно своды подземелья, прошлом вполне хватало фанатизма, ярости и кровавой вражды.
Но новое время придало древней ненависти несколько иной масштаб — промышленный, бюрократический, технический и идеологически выверенный.
Теперь отрицание человеческого начала во враге становилось не одной лишь мгновенной вспышкой ярости, не только племенной или религиозной враждой, но и почти так именно производственной программой.
Былой враг ныне переставал быть живым человеком.
В глазах тех, кто придерживается новой идеологической веры, он становился чем-то вроде демона в мнимом человеческом обличье.
Иными словами, прежде даже самый лютый враг нередко все-таки оставался живым человеком.
Ныне же он в чьих-то глазах сходу вот превращался в страшную погань, которую следовало истребить полностью и целиком, до самого глубоко затаенного и горького ее корня.
Да, разумеется, и прежде отдельные ретивые фанатики могли мечтать о полном очищении земли от всякого дьявольского семени.
Но далеко не всегда такое лишение врага всего человеческого и впрямь становилось всеобщей исторической программой.
Даже во времена религиозных войн, при всем их отчаянном накале, народная масса далеко не всегда горела жаждой истребить всех своих врагов до последнего человека.
В новые же времена порою стало хватать одного броского и липкого слова, чтобы зло, объявленное таковым чисто декларативно, почти незамедлительно же превращало множество живых людей в ничтожный мусор, который будто бы было явно не грех вымести вон.
И потому уже не безликая смерть, а машина массового уничтожения разом так переставала различать лица, имена и человеческие судьбы.
Люди, подлежащие истреблению по коренному признаку, становились попросту совсем обезличенно лишними.
И это значило только одно: новоявленные властители чужих судеб уже не видели в тех, кого чья-то нисколько недрожащая рука обвела роковым кружочком, ни одного по-настоящему живого человека.
Причем именно здесь и становится особенно страшным тот самый пример, вынесенный автором в самое начало.
Когда женщина способна сказать, что ее дети не смогут жить в мире без национал-социализма, это значит, что идеология уже вытеснила в ней даже и самое последнее естественное чувство.
Не государство служит человеку, не вера служит жизни, не будущее служит детям, а сами дети приносятся в жертву мертвому идолу так и несбывшегося грядущего.
Следовательно, всякие резкие повороты в судьбе общества крайне вредны для общественной морали, если они полностью разрушают основы этических норм и выпускают наружу давние душевные недостатки человека.
Да и вообще необходимо иметь в виду: менять надо не один только властвующий и подчас кровопийствующий строй, а прежде всего самого отдельного человека, живущего своей отнюдь не безгрешной жизнью.
Ведь глава семьи, простейший душою обыватель и его близкие — это никак не безликая ячейка общества.
Он — тот самый столб в крайне неустойчивом грунте общественного быта, на котором некогда вот и можно будет создать совсем иное грядущее.
Правда людская масса слишком аморфна и невыразительна, но это точно не ее вина.
Обычный человек никак не ничтожен сам по себе; опасным он становится, только когда страх, стадность и ненависть захватывают в нем место разума.
И для того чтобы далее этого вовсе вот не случилось и нужно будет всячески развивать абсолютно любую, даже и самую посредственную, индивидуальность, а не плодить тупую и дуболомную серость самодовольных потребителей, у которых, несмотря ни на что, всегда все будто бы вполне одинаково хорошо.
Зомбирование населения, основанное на твердокаменной уверенности, что оно находится в самых надежных руках, а стоящие у руля всегда знают, что делают, ни одну страну мира до добра точно не доведет.
Правда, в своих повседневных отношениях с обывателем государство все же должно уметь действовать твердо и ответственно, поскольку сам обыватель слишком часто не способен мыслить широко и пространственно.
Но всякое государство должно создавать условия для развития разума: образование, право, общую безопасность, свободное обсуждение, ответственную публичную культуру. А не запихивать в мозги простых граждан готовые догмы, которые затем следует глотать, даже не разжевывая.
Причем всякая отрыжка при этом будет восприниматься уже как истинная государственная измена.
А чтобы общество далекого грядущего и вправду оказалось хоть сколько-то краше нынешнего, нужен некий иной свет внутри многих человеческих душ.
Для подлинного преображения образа мысли и чувств будущего человека необходимо научиться обоюдному взаимопроникновению частного и общего — без насилия одного человека над другим.
Всякая же слепая массовость только и способна превращать живущих своим умом людей в безынициативных муравьев.
И потому в деле самого постепенного преображения среднего человеческого сознания важнее всего будет создать такие условия, при которых на простого и не слишком просвещенного обывателя больше не будет надвигаться из средств массовой информации непроглядно серая мгла отвратительных имперских амбиций.
Даже с самыми наилучшими целями нельзя воспитывать огромное человеческое сообщество откуда-то издалека и извне.
Никакие отвлеченные теории тут точно никак не помогут.
Нынешние люди почти невосприимчивы к бесчувственно жестким доводам сухой морали, а эмоциональные воззвания способны разве что пробудить в них самую искреннюю и беззаветную веру.
Но одной вере не стать естественным стимулом ко всякому более-менее длительному самоусовершенствованию.
И было это, есть и будет именно так потому, что самый обычный человек признает по-настоящему своими лишь тех, кого он довольно же близко знает и действительно любит.
Всех остальных ему, как правило, жаль до чего зачастую значительно меньше.
Кроме того, ему довольно легко внушить беспощадную ненависть ко всем тем, кто по той или иной причине оказался для него совершенно чужим.
И, вот до самых краев переполнившись такой ненавистью, он в конечном итоге окажется способен стать опаснее любой ядовитой змеи.
Причем и сегодня есть те, кто всеми силами жаждет превратить интеллектуально бесформенные массы народа в безвольный и послушный инструмент для самого скорейшего очищения матушки-земли от людей, почему-либо огульно объявленных зловредными, а вследствие того — уже никому вовсе значит не нужными.
И ничего тут не попишешь, раз в этом примитивном мире все еще сильны тенденции к медленному, но верному превращению живых людей в строителей большого общественного муравейника, движимых одними только социальными инстинктами.
Да и сама людская натура зачастую тяготеет к деспотизму одной сильной личности над великим множеством бесправных других.
И связано это, прежде всего с глубоко затаенной дикостью духовно незрелого человека, который и поныне не слишком далеко ушел от своей первозданной природы.
Причем данная дикость почти всегда имеет шанс вырваться куда-то наружу, если для того будут созданы вполне подходящие, «наиблагие» условия.
А впрочем, тут бы надо разом оговориться и трезво указать: существенная первопричина хрупкости нашего глобального мироустройства заключена не в политических системах, идеологиях и катастрофах нового времени, но и в самой человеческой природе — в ее страхе, стадности, зависти, жажде простых ответов и готовности искать спасение не в мысли, а в приказе.

2
Причем все это в весьма значительной мере берет свое начало посреди великого вороха самой разной литературы, то есть именно там, где слишком уж многие интеллектуалы ищут чересчур так строгие ответы на те самые столь животрепещущие вопросы той и впрямь до чего неприметно окружающей нас общественной и личной жизни. 
А между тем та заглавная соль земли никогда не будет заново перепахана небесно-сладостным полетом праздной мысли, столь часто встречающейся посреди с блеском отображенных «бумажных реалий».
Мир сурового быта во многом незыблем, и его никак вовсе вот невозможно будет переменить даже и самым ярким светом витиевато-величественной художественной литературы.
Правда, все это — прежде всего свойство весьма определенной линии западноевропейского мироощущения, подчас сколь еще падкого до суетливой восторженности и слишком уж узколобого во всей своей возвышенной самоуверенности.
И все-таки нечто подобное нашло свое до чего еще наглядное отображение и в том до чего отчаянно неповоротливом мысленном процессе немалой части русского творческого ума.
И ведь подобному творчеству зачастую явно свойственна величественно отвлеченная от всяких житейских реалий, совсем уж не в меру страстная говорливость.
А заодно в нем более чем зримо присутствует и непомерно вознесенная над всем и вся идейность, да и общая пышность слащавого мышления.
И все это было почти начисто оторвано от того, что вообще могло быть хоть сколько-то разом увязано с бытовыми рельсами всей этой нашей безбожно примитивной обыденности.
А между тем подобного рода веяния были сколь неизменно чреваты самыми разными благими заблуждениями.
И потому этакое сладострастно обволакивающее мировоззрение по временам и сечет всяческих нерадивых грешников, словно меч Божий.
Однако при этом наибольшая опасность заключилась не в самой литературе как таковой, а в том, что книжная мечта буквально разом так принималась за готовый чертеж дальнейшего общественного переустройства.

И главное тут фактически ясно: все эти бравые дела будут осуществляться при том самом сколь еще никак не в меру фанатичном посредстве его наиболее яростных и почти беспричинно восторженных блюстителей единственно верного светлого пути.
А впрочем, этакие прекраснодушные люди и впрямь сколь уж яростно жаждут в единый миг сходу свести на нет и полностью изничтожить всякое то еще вековое угнетение едва ли не всего рода людского.
Причем виновные находятся почти мгновенно, поскольку всякой большой популистской идее для начала сколь явственно нужен именно тот, кого и можно будет назначить сущим первоисточником всего мирового зла.
И вот будто бы нет никакой проржавевшей системы до чего устаревших и жестоких взаимоотношений.
Нет уж, есть только люди, которых надо бы весьма спешно вывести, словно тараканов, чтобы раз и навсегда устранить их присутствие из дальнейшего, без них будто бы сколь еще очаровательно славного существования нынешней цивилизации.
И именно тогда, считай, повсеместно и воцарится всеобщее благоденствие, счастье и процветание.
Причем этакая прекраснодушная мысль, безудержно сияя красотой своих ярких и чисто внешних одежд, до чего без устали глаголет о самом вот безграничном величии вселенского добра.
И само дело тут, конечно, вот полностью считай так заранее ясное: давно бы уже пора этому добру победить все когда-либо только доселе существовавшее на этом свете зло.
Однако сама та до чего еще полная ничтожность всяких благих намерений неизменно ускользает от глаз тех, кто глядит на мир через призму ярких и возвышенных чувств, никак не подкрепленных ни жалостью, ни строгой ответственностью за чужие судьбы, ни трезвым знанием реальных условий человеческой жизни.
Хотя, прежде так всего каждому вот стоило бы напрячь зрение для того, чтобы куда только яснее увидеть черствую и серую реальность бездушия и пренебрежения властей к простым гражданам почти любой страны мира.
А впрочем, и среди сильных мира сего есть люди совсем иного плана, но их мало, и они точно никак не в почете.
И все эти чудовищные недостатки нынешней, как и вчерашней, властвующей когорты без тяжелой и прямой работы никому и нигде явно так не изжить.
Да, нынешняя власть не всегда бездушна к людям в том, что касается их мелкого бытового благополучия.
Однако во всем, что могло бы хоть сколько-то существенно соотноситься с тем вполне так должным обеспечением, куда так поболее светлого будущего грядущих поколений, ее безразличию почти нет никаких же видимых границ.
Да и сама та более чем еще вероятная возможность мгновенной гибели всего человечества из-за ядерного конфликта, кажется, не слишком уж гнетет души сколь еще многих нынешних политиков.
И все дело тут в том, что век Просвещения безмерно расширил рамки всякой обычной человеческой подлости.
И речь тут идет как раз о том, что вместе с повышением уровня сознания и все низменное и плотское тоже вот до чего безумно и искрометно разом так устремилось сходу так ввысь. 
Да и вообще новый виток развития технологий и чисто внешней культуры дал человеку не только некие иные права, новые знания и светлые надежды, но и сколь безупречно модернистскую широту более чем самонадеянного вмешательства в судьбы тех, кого отныне можно было считать разве что лишь материалом для великих исторических переделок.
А величественная художественная литература и вправду более чем совершенно же бессмертна.
Однако сама по себе аморфна суть ее светлого добра, пусть даже оно было и одухотворено разумом и плотью богоподобных корифеев, вложивших в него всю свою великую душу.
И само влияние их подчас носит наглядно отрицательный характер.
Ведь всякой абстрактной вере в добро свойственно не только витание в облаках, но и безответственное желание яростно притянуть далекие небеса к черной и плодородной земле.
А потому определенного рода литература создает перед простым житейским умом почти непреодолимые преграды, которые затем будто бы и надобно всем миром, то есть чудовищно заорганизованной людской массой, славно и спешно в единый так миг сходу вот одолеть.
Однако конечным итогом всех этих непосильных усилий может оказаться одно лишь более тяжкое застревание в точно той же самой социальной трясине.
И не где-нибудь, а посреди полностью прежних, повсеместно обыденных проблем.
А все потому, что силой внедренная в душу народа новая вера в светлые идеалы окажется одним лишь только вот чисто внешним и лакированным покрытием для точно тех же личных и эгоистических интересов.
То есть если без всякого стеснения заглянуть за аляповатую вывеску той власти, что до чего отчаянно раболепствует перед своими никак не гибкими идеологическими установками, то там всегда будет до чего отчетливо проглядывать все то же хищное желание безраздельно властвовать и повелевать слепыми массами простого народа.
Всего-то делов, что подоплека сурового властвования у новых господ была донельзя воинственно идеологической.

А она, будучи таковой, неизбежно потребует жесточайшего фанатизма и физического истребления всех тех, кто позволит себе хоть в чем-либо, даже на единый миг, еще хоть как-то вот усомниться.
В той же мере это относилось и к тем, кому могло вздуматься хоть одним словом опорочить кого-либо из стоящих у руля судна, ведомого шквальным ветром эпохи в дремучую даль никогда так и не сбывшегося всеобщего счастья.
А то счастье ускользало все дальше, словно обмылок в крайне неловких руках.
Будни серой жизни были при этом до чего и впрямь еще отвратительно мрачны.
Да только там впереди совсем никакого просвета явно вот не было, раз уж он был весьма по-свойски надуман именно теми, кто выстроил коммунизм в одной отдельно взятой стране разве что только лишь для самих вот себя.
И именно затем, дабы его построить, кое-кто вполне расстарался довести до сведения пока еще до чего отчаянно же невежественных народных масс всю будто бы сколь давно назревшую необходимость самого спешного строительства всего этого самого светлого будущего.
Массы же те были нисколько не развиты и стиснуты в жестких тисках невообразимо тяжких трудностей всей этой нашей осоловело невзрачной жизни.
А следовательно, в светлые грядущие дали их можно было разве что грубо поманить, но дать всем этим сказочным миражам настоящий шанс стать более чем неотъемлемой частью действительности не мог вот явно никто.
И все потому, что массовое сознание в подобных условиях слишком легко становится воинственным и эгоистичным.
А потому, как бы обвивали каждую отдельную личность щупальца самой так отъявленной пропаганды, насильно построить можно будет разве что только сколь еще чрезвычайно большую казарму.
И там все действительно окажется разве что до чего однотонно, серо и казенно обще.
Причем хваленое равенство будет заключаться исключительно в общей для всех и каждого духовной и физической нищете.
Да и сама мысль о каком-либо более-менее благопристойном продолжении прежнего приводит разве что лишь к самой так сущей вот непрерывности всего того и поныне существующего бытия.
Ну а те в связи с революцией совершенно так наспех растоптанные в мелкое крошево принципы морали в конце концов точно вот приведут разве что к диким разрывам внутри многих человеческих душ.
А нечто подобное будет чревато сущей бездуховностью, вседозволенностью и неусыпным оком красного демона, возникшего из пепла минувшего в виде той еще до чего только бесславной пролетарской державы.
И эта держава в оба красных от бессонницы глазища будет беспрестанно приглядывать за новоявленными адептами новой сколь еще безбожной идеологической веры.
Причем всех неугодных или даже ненароком усомнившихся тут же, несмотря на все те сразу так и бывшие их регалии и заслуги, мигом отлучат от всякого кормила власти.
Да и вообще большевики, отхватив себе престол Господа Бога, промеж собой порешили начисто так изжить целые прослойки дореволюционного общества, чтобы те более вот никак не мешали им строить общество, в котором равенство вменялось в обязанность вне всякой зависимости от чьих-либо способностей.
И ведь главное: просто людей на территории шестой части суши более вовсе вот не было.
А имелись там лишь только те, кто всей душой был предан делу партии, и те, кто по самому своему рождению принадлежал к стану ее лютых врагов.
Понятно, что такое общество могло широко и в ногу шагать разве что в ад донельзя отвратительной социальной несправедливости.
Да и сегодня, при любой безнравственно представившейся им возможности, всякие ублюдки сколь еще радостно возвестят всем, кто готов будет развесить же уши, что весь процесс тогда шел по рельсам самого яростного очищения родной отчизны от всего того нечестивого и крайне для нее зловредного.
А между тем те самые «зловредные люди» были вредны разве что бездарям, наскоро оседлавшим власть на вздыбившейся к самым небесам волне чудовищной ненависти и самой безнравственной демагогии.
Прежняя вера в Бога не была ни безупречной, ни неизменно милосердной, да и свободной от догматизма ее точно вот никак не назовешь.
И все же она давала людям свет, тепло и нравственную опору, нужные человеку для того, чтобы он не скатывался на чисто животный уровень сознания.
Конечно, при всем том следует прямо сказать и о ярой догматичности стародавней морали, ее ветхозаветности, приверженности той еще чисто внешней обрядности и бестолковым суевериям.
Но все-таки старая вера давала народу нравственную основу — причем именно в том давно выкристаллизованном, свойском и более-менее понятном ему виде.
А вот новую безбожную мораль постарались втиснуть в народную душу всей мощью чьей-то священно прозорливой воли, делая упор на тупом внушении, а не на добровольном впитывании, осознанном понимании и внутреннем принятии того, что было услышано из тех или иных наставнических уст.

3
Ну а объясняется все это, собственно говоря, до чего откровенно же просто.
Как и к чему, с точки зрения новых наставников человечества, было разжевывать представителям серых масс почти неудобоваримые для их прозаично плоского сознания отвлеченные нравственные постулаты, если куда проще окажется сходу втиснуть в чье-либо крайне неповоротливое сознание основные понятия в виде немыслимо твердых, словно литая сталь, убеждений?

Да и главное — именно тех убеждений, которые впредь никак не будут подлежать ни суду совести, ни вполне естественным для всякого человека колебаниям и сомнениям.
«Наша правда» — безусловно, одна-единственная, и никакому критическому анализу она, можно сказать, еще изначально ведь попросту никак не подлежит.
А то, чего доброго, слишком вот много тогда отыщется и расплодится всяческих праздных трактователей тех далеко не банальных и вовсе не обиходных истин, которые власть предпочитает держать в виде готовых, раз и навсегда отлитых формул.
И при этом явно не учитывалось, что все это вскоре окажется не хаотическим набором случайных заблуждений, а, напротив, складно скроенной системой лжи, сделавшей общество до чего безмерно зависимым от общей, сколь еще откровенно навязанной ему единой доктрины.
И главное, подобный способ обращения с человеческим сознанием был вовсе не одной лишь и впрямь самой достославной большевистской забавой.
Там, где живая совесть явно заменялась стальной догмой, почти неизбежно возникала новая вера — без Бога, но со своими пророками, ересями, священными врагами и непреложными истинами.
То есть было это чем-то вроде мессианского вероучения, возникшего из сущего нагромождения околонаучных спекуляций, политических страстей, национальных обид и романтически приукрашенных мифов о народе, государстве и грядущем величии.
И именно из такого ядовитого месива, к примеру, могла затем сама собой вырасти чисто бредовая идея о будто бы совсем несусветной расовой избранности немецкого народа.
И ведь именно эти новоявленные безбожные идеологические веяния, щедро сдобренные всяческим сентиментальным романтизмом, псевдонаучной самоуверенностью и яростной политической демагогией, и послужили затем всему тому исключительно верной и самой первостатейной первоосновой.

4
Ну а что до того беззастенчиво искушающего весь род людской марксизма-вероучения, старательно приросшего к иссушающе праздному пьедесталу наивысших истин, раз внутри его сухих доктрин было чрезмерно много сарказма по поводу явных недостатков феодального и капиталистического строя.
Да только предлагаемая им взамен схема оказалась абсолютно нежизнеспособной.

И вообще для вовсе иной схемы управления государством нужно было заранее подготовить целый пласт принципиально других представителей общества — людей, думающих и чувствующих совсем иначе, чем это было когда-либо прежде.
Без этого любые великие социальные преобразования будут носить разве что косметический характер.
Или того хуже: с чела и без того суровой государственной структуры будет начисто снесен всякий наносной цивилизованный слой.
И тогда неизбежно обнажатся ее наиболее глубокие корни, доселе упрятанные в недрах сырой земли.
И ведь именно посредством самого повседневного использования бренных тел самых лучших людей в качестве удобрения и был создан сталинский огород — с чертополохом и полынью вместо того, что произрастало там в невообразимо ином и не столь отдаленном царском прошлом.
И дело тут было не только в том, что теорию неправильно применили на обыденной практике, а прежде всего в том, что любые социальные теории надо бы тщательно выводить из общего опыта имеющегося бытия — и никак иначе.
Коли же делать все наоборот, и случится та самая кровавая каша и хлюпанье кирзовых сапог по болотной жиже.
Хотя внешне все еще может выглядеть принципиально иначе.
О да, незабвенное учение Карла Маркса и впрямь блистало ярким светом всепоглощающей правоты, но живой человек в нем слишком легко растворялся в классе, функции и исторической необходимости.
А следовательно, вовсе не в меру целеустремленный взгляд ярых преобразователей всего сущего на тех до чего простых людей, разом уж оказался в самом суровом плену незабвенно пустопорожнего теоретизирования.
Ну а потому и весь тот дальнейший путь всех тех крайне мелких душой обывателей и представлялся всяческим доблестным сотрясателям прежних основ разве что движением мелких фигурок на огромной шахматной доске.
Хотя при всем том марксизм и близко не был целиком сплетен из тонких нитей сентиментальности и псевдонаучных изысканий, как это наглядно проглядывалось в случае гитлеровского нацизма.
Коммунизм как голая идея был довольно цельной программой экономического переустройства общества.
Да только являл он собой необычайно плоское и несносное отрицание испокон века существующих общественных связей.
А еще он был крайне прост во всем своем неистовом желании разом перевернуть общественную пирамиду вверх дном.
Но при этом нельзя не признать и безмерную запутанность всех его лицемерных, нечестивых и демагогически воинственных хитросплетений.
Марксизм, как и нацизм, в своем тоталитарном воплощении подразумевал почти мгновенное разрешение всех жизненных неурядиц путем могучего толчка к теоретически совсем иной и будто бы более достойной жизни.
А заодно и собирался он «священнодействовать» именно путем своевременного физического устранения всех тех, кто этой новой жизни мог бы вольно или невольно помешать идти нескончаемо длинными стройными рядами в даль совсем другого существования.
При этом злые недруги начисто лишались всякого высокого ранга настоящих людей, поскольку отныне они были чем-то вроде презренных насекомых, заклейменных одним броским именем.
И судьба их оказывалась полностью заранее предрешена.
Всех их требовалось незамедлительно, под самый корень, свести на нет.
Ну а когда нечто подобное на деле случится, тогда будто бы и наступит то немыслимо долгожданное и всеобъемлющее людское счастье.
Причем иссиня-черная простота кровавого воплощения в жизнь всех этих дешевых спекуляций была весьма малозаметна для целого поколения праздных мечтателей, не видевших ничего, кроме тех или иных книжных благих реалий.
И потому многие из тех, кто остался на родине, попросту не видели, как чудовищно тяжкий сапог новой серой действительности бесцеремонно вытаптывал в людях чувство вполне полноценной взаимовыручки и самой должной ответственности за свои подчас отнюдь неблаговидные поступки.
И что же он грубо вдавливал в почву новых реалий железного, а зачастую и твердокаменного сердцем века?
Да вот одну только веру в собственную великую непогрешимость.
И этакая безупречная вера по сей день подпитывает сама себя, предотвращая всякие настроения внутреннего протеста.
Самым тщательным образом создавалось общество без внутреннего стержня — общество, которое затем можно будет повернуть в любую сторону, раз такова сегодня линия единственной в стране партии.
В народе при этом закреплялись самые отвратительные и низменные черты: доносительство, страх перед любым, даже нечаянно вырвавшимся словом, привычка к внутренней самоцензуре, покорность перед силой и настороженность ко всякому живому проявлению независимой мысли.
А это и было для большевиков крайне важным этапом всеобъемлющего людского развития.
И ясное дело, что все это делалось именно во имя последовательного укоренения на свежевспаханной почве нежно светлого лика духовной эволюции всех тех суровых черт безличия и помпезной серости.
И главное — подобное вовсе не было чем-либо спонтанным, лишь сопутствующим их кровавым методам «передового» перевоспитания широких народных масс.
Нет уж, по большому счету это и было интегральной частью программы пересоздания нового человека, отныне лишенного всех прежних, а зачастую даже и бытовых корней.
И коли большевики рядового состава, может быть, и впрямь верили в то лучшее и светлое, что они некогда создадут, то для тех, кто стоял выше их по должности, главным было обеспечить лично свой организм всем ему жизненно необходимым.
А остальные граждане у них попросту не шли в какой-либо существенный счет.
Уж чего-чего, а эти о своем да о своем лицемерно мурлыкающие господа товарищи, надежно прикрывшись светлым именем высоких людских мечтаний, творили такие черные дела, какие прежде едва ли были свойственны даже и без того подчас недоброй человеческой природе.
И вот настало время особого здравого смысла, ощетинившегося догматическим добром, — псевдонравственного начала, в котором всеобщее счастье народа предстало в виде цели, ради достижения которой не существовало никаких моральных преград.
И было это обусловлено тем самым новомодным устремлением к свету высших, будто бы безупречно ярких истин.
То есть к тем высокоидейным благам, что где-то едва-едва, лишь блеклым намеком, обозначились на запредельно отдаленном горизонте еще только возможного грядущего общественного развития.
А между тем тот еще благодатный путь к ним должен был оказаться медлительным, а потому и крайне неспешным.
Ибо всегда существовала возможность, чего доброго, безудержно понестись к чему-либо подобному сломя голову, не разбирая при этом ни пути, ни дороги.
И именно при этаких гибельных обстоятельствах оно затем и окажется куда поближе не к грядущему счастью, а к глубочайшей бездне совершенно немыслимого общественного зла.
Да еще и в мире, начисто выпотрошенном, то есть безумно и неестественно вывернутом на свою наиболее исподнюю изнанку.
И ведь в таком мире уже не останется ничего, кроме вконец оболваненного лживым светом безликого населения, аккуратно очерченного жесткими рамками еще изначально двуличного учения.
А то самое беспросветно серое вероучение, при всей внешней своей помпезности, по сути было разве что отчаянно тупой тавтологией — и ничем более.
И главное здесь в том, что весь этот непосильный груз краснознаменных догматов надежно закрепили на горбу серых масс именно идеалисты.
То есть те самые бравые деятели, что день и ночь только и мечтали о наилучшем бытии для всего необъятно разноликого человечества.
И ту революцию действительно ожидали словно манну небесную, а на деле она оказалась лишь градом и молниями, люто и прискорбно уничтожающими посевы всего того нового, что еще только могло бы когда-то взойти.

5
Да и вообще социальная мораль, коли была она начисто отвлечена от суровых будней нынешней действительности, неизбежно спровоцирует ничтожных демагогов яростно встать под ее знамена — во имя собственного великого счастья, а не ради чьего-либо освобождения из липких пут проклятого прошлого.
И этакие людишки, во все стороны брызгая мерзкою слюной, затем воодушевленно придут к тому крайне нечистоплотному и беспутному властвованию над серой толпой, весьма щедро расточая при этом томные чары  скорейшего достижения до чего еще многословно наобещанной пролетарской справедливости.

А между тем в чем-либо подобном явно нет, да и не было никакого здравого смысла.
Поскольку и самое благородное сокрушение всего того давно устоявшегося неминуемо приведет к всеобъемлющему хаосу, а заодно и породит условия для крайне невзрачной четвероногой первобытности.
Однако же есть люди, у которых бурлящая в жилах горячая кровь убивает всякие ростки живого разума и справедливости.
А потому они никак и не способны будут понять, что общественное зло практически вечно, а следовательно, от него совсем невозможно избавиться во мгновение ока, попросту не оставив от прежнего мира камня на камне.
Нет уж, всякое вековое зло невозможно будет вырвать с корнем одним только весьма жестким приложением всех вот имеющихся сил.
Его можно лишь в течение времени весьма постепенно так преобразовывать во что-то более-менее терпимое.
И если этого вообще возможно будет добиться, то разве что самыми созидательными методами.
Кровью угнетателей грехов общества ни в жизнь не смоешь.
Нет, скорее наоборот: подобным образом их только отчаяннее и безответственнее усугубишь.
Но кто-то этого ни в каком виде попросту не приемлет, а чисто потому всею душою он свято и расхристанно верит в яростные революционные силы серых народных масс.
И главное с его точки зрения, они и впрямь-таки способны весело разрушить все то, что в былой общественной жизни казалось темным, гнилым и беспросветным.
И на общество при этом возлагаются абстрактные надежды, а к нему предъявляются бесцеремонные требования — будто бы каждый из его членов давно приобрел ярко искрящееся светлой мыслью духовное устремление верно воздействовать на окружающую жизнь.
Да еще и именно через самое последовательное соучастие в судьбах всего мира сего, через пошаговое развитие внутри собственного «я» самых разных аспектов культуры, образования и нравственной ответственности.

6
Да только полнейшее отсутствие у многих людей подобных черт характера кое-кем из изнеженных душой и телом умников попросту начисто отрицается.
Ну а кроме того, некоторым прекраснодушным интеллектуалам и вправду начинает беспочвенно грезиться, что людей надо бы силою принудить будто бы и впрямь крайне им необходимому самому так незамедлительному  самоусовершенствованию, зато затем они явно станут значительно лучше, выше и чище.

И ведь это одни только бесконтрольного насилия и всеобщая строгость, в глазах некоторых, и окажутся  факторами, которые будут способны переменить структуру далеко ныне не лучших человеческих взаимоотношений.
И главным образом благодаря принципам словесного насилия и безнравственного своеволия над жизнью общества многослойные моральные постулаты и приобретают неистовую силу в откровенно фарисейском злоречии своих рьяных адептов.

7
А между тем из всего того вытекает именно та вполне здравая истина: бесчисленные колкие сентенции подчас оставляют глубокие раны в душах тех людей, которым никто по-свойски, не разъяснил самого вот главного на этом свете.
А попросту говоря — того, что все эти благочестивые мысли, громогласные порицания и воинственные обличения зачастую являются одним безотрадным следствием чьей-либо собственной глубоко затаенной непорядочности и порочности.
От тех же, кто искренне светел и душевно чист, почти никогда не услышишь самодовольного порицания за чужой спиной.
Ведь такой человек всякую свою моральную претензию, сурово обращенную против кого бы то ни было почти сразу переводит на самого себя.
А потому, как только он начинает говорить о чем-либо невообразимо дурном в другом человеке, у него все те гневные слова попросту застревают в груди — от тех к самому горлу прихлынувших чувств.
Ну а если он ко всему прочему еще и пожилой человек, то вот запросто он может ухватиться рукой за сердце.

И, кроме какого-нибудь совсем сдавленного «Да чтоб я…», он на едином своем дыхании, пожалуй, уж точно никак не выдавит.
Зато большие моралисты — за чей-то явно чужой, богопротивный счет — безо всякого зазрения совести и издают самозабвенные соловьиные трели, словно бы любовные серенады.

8
И вот именно в таком сурово-обличительном духе и морочат головы тем легковерным, а кроме того и явно не в меру вспыльчивым людям.
Само собой разумеется, достойные представители цивилизованного общества никогда не станут делать это со всем тем восторженно упоенным видом.

А ведь именно с таким видом обычно и произносят слова, несущие в себе сущую гнусь, кем-либо вполне уж сурово обращенные в указующий и карающий перст.
Причем когда нечто подобное безапелляционно заявляется о чем-либо совсем необъятно исторически большом, тогда уж и жди конца света.
А прежде всего — багрового заката цивилизованной культуры.
Ну а кроме того — и полного сведения на нет всем еще от века привычного житейского разума.

9
И все это так, раз человек, собственно говоря, всем своим умом толком явно пока не оторвался от самой своей первозданной животной природы.
Да вот зато в амбициях своих он непременно жаждет стать самовластным распорядителем всего мироздания, которое вроде вполне самостоятельно существует вокруг него, но в его-то глазах оно остается до самой крайности весьма неказистым.

И хотя иногда в чьем-либо безразмерно лучезарном сознании и возникают те самые, наспех вывороченные из живого мяса действительности, всесторонне восторженные воззрения…
Да только по всей своей сути этакие радужные иллюзии оказываются чем-то разве что бездушно вылепленным из промозгло-серой и совсем невзрачной обыденности.
Причем как бы ни были серы простые людские будни, революционное пламя вскоре уж сгубит все цвета и оттенки жизни.
Да и вообще все эти невероятно восторженные духовные изыскания являют собой одно нигилистическое отрицание и поныне никак не изжитого исторического опыта.

10
Да к тому же и все те яркие призраки будто бы другого грядущего бытия появляются на свет Божий как раз из тех самых бесподобно надуманных образов всевозможных украшателей жизни.
То есть им и впрямь сколь бессовестно свойственно восторженно кормиться на благодатной ниве художественной литературы.
Правда, касается это, конечно, в первую голову именно писателей среднего звена, а вовсе не великих творцов почти божественных произведений.
Но даже и знаменитых авторов никак нельзя смело рядить в  непорочные одеяния великих жрецов возвышенного искусства.

Даже и при том, что они вроде бы как кладут все свои силы на алтарь литературы, дабы сподвижнически создать для всех нас всевозможные духовные блага.
Творцы достойной прочтения художественной литературы во всей своей разноликой сущности вовсе не однородны.
Их житейский характер был весьма непосредственно связан с суровыми перипетиями века, в который им довелось существовать, да и со средой, в которой они некогда обитали.
И, кстати, вот еще что: большие писатели никак не глядят безалаберно и праздно на широкую общественную жизнь через те самые увесистые розовые очки.
А кроме того, авторам художественной литературы вовсе не обязательно создавать для какого-либо более-менее конкретного индивидуума тот несколько ирреальный облик мироздания, которое и помимо наших ощущений миллиарды лет просуществовало само по себе.
Оно ведь почти неизменно, и наши мысли и чувства для него — абсолютное ничто.
Но кто-то мыслит сколь явно иначе, а потому и хочется ему подчинить все законы мироздания одной только своей недалекой воле.
Причем эти люди свой невозмутимо новый мир заново вовсе вот не сочиняют.
Нет, они лишь используют чьи-то чужие фантазии, словно нити для сплетения удобной паутины, внутри которой и можно будет затем видеть яркие розовые сны вместо убогих реалий настоящего житейского быта.
Но наслаждение духовностью, возведенное в принцип, никак не является главным недостатком высоких духом интеллектуалов.
Пожалуй, уж в этом повинны именно те, кто почитает писателей не как неординарных людей, а все ими созданное воспринимает как яркие всполохи неземного света.
И таким людям неизменно хочется подойти к этому свету как можно поближе, дабы полностью насытиться чьим-либо необычайно богатым духовным наследием.
Но как раз из-за того, что представители интеллектуальных профессий в своем большинстве и ведут себя подобным крайне безответственным образом, жизнь всего остального общества краше и светлее уж точно не станет.
Некоторые люди совсем не понимают самого главного.
Свет и темень в людских душах никогда не рождаются из одного лучшего или наихудшего.
Они вовсе не взаимоисключают друг друга, а сопутствуют всему и вся во всем этом необычайно разнообразном мире.
Но кто-то и вправду считает, что при помощи одних лишь сил большой души можно, считай, в единый миг развеять в прах все старое и никудышное обустройство нынешнего человеческого сообщества.
А между тем мы никак не сможем одними броскими фразами весьма полноценно выразить наиболее главную суть данного нам столь разноликого мира.
Да и всякие излишние словопрения, никак не в меру его до чего загодя облагораживающие, еще лишь сильнее затемняют неприглядную картину по-мещански скотского существования.
Правда, все это пока касается разве что необъятно широкой моральной стороны.
И в ней подчас излишне уж много невероятно запутанного, а потому подобные вопросы лучше бы не вытаскивать волоком на белый свет грубой политической площади.
Ибо, оказавшись в руках фанатиков, они, словно оголенные провода, могут разве что погубить — да еще и не одного человека, а целые народы, бездумно втянутые в очередной опыт насильственного очищения мира.
Другое дело, когда речь идет о житейских хлопотах и о сущем благе простого народа.
Тут дело ясное: именно они и должны быть в самом конкретном приоритете у тех, кто действительно хочет переменить эту жизнь к чему-либо действительно разом так лучшему.
Причем даже и самая непросвещенная и внешне серая масса тоже имеет право на то самое вполне конкретное внимание со стороны возвышенных духом интеллектуалов.
А в особенности, коли последние никак так не станут благодушно и безответственно с нею заигрывать.
И так ведь оно потому, что для настоящего успеха каждый, сунувший руки в ту до чего низменную житейскую грязь, должен будет видеть перед собой не свет идеи, а конкретные человеческие лица.
И если кто-то по мере всех своих сил явно вот постарается хоть кому-то действительно помочь вылезти из вполне уютной обывательской лужи, то это и будет весьма тяжелое и крайне нечистое дело.
А именно потому и будет  оно сколь явно чревато житейской грязью, раз и навсегда въевшейся в чьи-то не слишком мозолистые ладони.
А это как-никак крайне неприятно и на редкость противно.
Куда лучше будет греться и греться в лучах вездесущей идеи, чем стойко и последовательно ковырять фундамент и по сей день не вполне цивилизованного быта.
Да и куда надежнее окажется у себя в России как раз, и создать тот самый доподлинный Запад, чем иметь дело с тем Западом, который где-то реально и физически давно сам собой существует.
А потому и были прежде, да и далее будут именно те, кто слишком утрирует западные ценности, никак при всем том не замечая, что за внешними одеждами там нередко скрывается до чего откровенно ханжеская подноготная.
Однако кое-кто попросту явственно идеализирует духовный мир Запада, делая из него нечто чересчур возвышенное и безоблачно чистое.
И при этом все свое, давным-давно кое-кому совсем обрыдшее, само собой становится крайне так нечестивым и отчаянно грязным.
И ведь для этаких одиозных воззрений вполне еще хватит и одного того: чтобы всякий, кто безнадежно и однобоко ориентирован на внешне завораживающую западноевропейскую культуру, так и глядел бы на все в этом мире лишь ее близорукими и кривоокими очами.
И это при том, что достаточно известная часть идеалистически настроенной  западноевропейской — именно западноевропейской, а не американской — художественной литературы имеет чисто внешний божественный каркас, тогда как внутри там зачастую таится сплошная темень сытого эгоизма.
Да и слишком ярки, и несусветно вычурны многие созданные ею образы.
А главное — все эти наспех и нелепо обрисованные книжные существа подчас имеют заранее, самим автором произведения, крепко-накрепко закрепленные свойства души и характера.
К тому же они, как правило, всецело отдалены от нашей вездесущей, изощренно корыстной и сколь еще немыслимо цепкой действительности.

11
Причем всегда существует самая явная опасность исключительно хлипких логических обобщений.
Однако вовсе не в том была заключена самая основная беда.
поскольку то наиболее ужасное, может быть, заключено именно во всеобщей переоценке ценностей, которая постепенно происходит после прочитанного в душах тех, кто наивно полагает, будто западные философы и писатели и впрямь до самой глубины души проникнуты тем, что они порою вычурным слогом вкладывают в свои книги.

А они между тем зачастую горят не столько священным огнем пламенно провозглашаемых ими истин, сколько неуемным энтузиазмом — наиболее полно и в надлежащих красках отобразить вездесущие чувства, так или иначе довлеющие над обществом того короткого временного промежутка, на который пришлось их бренное, подчас никак не безбедное существование.
Да и вообще в жизни западного общества книга куда чаще остается частью культурного, интеллектуального или развлекательного оборота, хотя иной раз и довольно значимой его частью.
И совсем иначе все это зачастую происходит в жизни российского общества, где книга способна заполнить собой все или почти все духовное пространство в сознании культурных и духовно развитых людей.
И именно потому чужая художественная или философская мысль у нас нередко воспринимается не как одно из возможных высказываний о мире, а почти как откровение, которому затем начинают поверять собственную совесть как и всю окаянную судьбу своей страны.

12
И во всем этом отчетливо проглядывает исключительно достойное будущее.
Причем оно и вправду может затем оказаться полноценно реальным — в отличие от всякого призрачно светлого, празднично книжного, а именно потому и совершенно несбыточного бытия.

Именно в том отдаленном грядущем и окажется значительно больше места для всего того высокого и возвышенного, чем его имеется ныне, в это наше совсем непростое сегодняшнее время.
А вот бесплодная и бессмысленная попытка суровой силой вживлять в будни живой жизни немыслимо высокие книжные принципы попросту совсем смехотворно нелепа.
Многие люди (не по своей воле) слишком безыдейно примитивны для всеобщего осуществления на той до чего разноликой житейской практике всяческих начинаний, что были выверены на белой бумаге вовсе неясными, абстрактно-серыми контурами.
Да и вообще всякое человеческое существование требует не плоской схемы, а полноценного трехмерного подхода — с учетом быта, страха, привычек, среды, личной судьбы и весьма откровенно темного, что никак не желает укладываться в те чересчур торжественные формулы.
И уж никакой массовости в устремлении к чему-то лучшему всякая людская природа попросту так никак вот совсем не приемлет.
Людям, задавленным нуждой, страхом и серыми хлопотами повседневности, повсеместно был нужен прежде всего хлеб насущный.
Ну а всякие светлые идеи интересовали их значительно меньше, поскольку нечто подобное невозможно переварить и усвоить внутри самого себя без хотя бы минимальной внутренней свободы, образования и общей начитанности.
Да вот, однако, было бы в корне неверно и несправедливо без всякой задней мысли причислять всех людей подряд к одной и той же канве безбрежного житейского существования.
Ибо среди них встречаются и такие, чье мышление если не выше, то, по крайней мере, значительно разностороннее сознания той еще всеобщей людской серости.
Да только сама по себе явственная разносторонность мышления вовсе не подразумевает его практическую гибкость, умение влезть в чужую шкуру и желание понять ближнего, не осуждая его огульно на основании общего для всех жизненного пути.
Смерть живой души вовсе не обязательно есть следствие безнравственного саморазрушения, поскольку в этом человеку всегда еще может помочь и кто-то другой.
Однако общее мнение зачастую довлеет над личным, а потому человек может стать частью некоего лютого зверства лишь из-за того, что целое общество было втянуто в него пламенными речами демона, вздыбившего свою шерсть на высокой трибуне.
Но дело тут не в нем только одном, а еще и в общей направленности людских устремлений.
Единая амбиция окрыляет не только массы, но и тех, кто думает и чувствует в полном соответствии с общенациональным самосознанием.
Мало того, иногда она заодно вынимает из груди всякую человечность во имя ослепительно светлых «благих нововведений».

13
Причем именно этакие благие наваждения уж точно утянут во тьму средневековых суеверий всех, кто живет поверхностными образами добра, никогда не пытаясь посильно заглянуть внутрь и трезво соприкоснуться с тем, что связано с сырой землицей, из которой всему на свете и свойственно произрастать.
И да, солнечные лучи корням гибельны, а вовсе не просто вредны.
А потому и подносить сокрытое в земле к глазам, дабы получше рассмотреть сами корни общественного бытия, — занятие откровенно идиотское.

Ну а самым праведным образом сдобрить грунт культуры должным удобрением, а заодно избавить почву людского быта от камней — это и есть самая ответственная задача подлинных мыслителей.
Да только они куда почаще предпочитают глядеть в небеса, а то и истово звать грозу, которая будто бы смоет всю грязь стародавнего мещанского быта.
И это при том, что основное население земли думает прежде всего о пропитании и прочих делах, для него вполне насущных.
То есть в душе обыденного человека многое определяется не отвлеченной идеей, а нуждой, страхом, привычкой, темными инстинктами и желанием как-нибудь удержаться на поверхности собственной жизни.
Да только нередко данные людям от природы темные инстинкты оказываются значительно светлее «святых» заблуждений, поневоле вползающих в душу человека, почти насильственно одаренного мертворожденной мыслью, а потому он и блуждает в потемках вовсе-то совсем неловко им посеянного (благодаря сладкоречивой агитации) житейского ума.
А особенно полно это проявляется тогда, когда он бездумно и смело так и снует, отчаянно рыская в трясине идей и начинаний великого, но чрезмерно самовозвысившегося интеллекта.
Основное же «разумное» население земного шара безнадежно аморфно, а потому никому не удастся вылепить из него что-либо путное и безотлагательно пригодное для создания той еще пресловутой эры милосердия.
А все потому, что подобное — никак не миссия нашего безмерно жестокого времени.
Нет, это грандиозная сверхзадача грядущих тысячелетий, никак не скользкого от крови весьма неспешного пути вверх.
И происходить всему этому должно бы безо всяких нелепых скачков, громовых восторгов и всполохов, что берут свое начало из тех еще изначально безжизненно утопических мировоззрений.

14
И, конечно, кому-то и сегодня без тени сомнения кажется, что для каких-либо окончательных выводов такого рода пока нет, да и не может быть предостаточно строго проверенных данных.
А потому и надо разок-другой снова испробовать те же самые методы, только лишь старательнее теперь применив к широкой общественной жизни наивысшие постулаты непримиримо светлых идей.
И разве что взглянуть на них требуется в некоем ином ракурсе, то есть, вдумчиво учтя тяжкие ошибки доселе сколь скорбно прожитого темного прошлого.

Авось тогда хоть что-нибудь путное и стоящее из всего этого все-таки выйдет.
Причем зодчих, водящих пальцем по небу грядущего вселенского счастья, никогда не волновали, да и до сих пор никак не берут за душу человеческие жертвы, принесенные на алтарь безумной страсти к чрезвычайно скоропалительным переменам.
А между тем, бездумно играя с человеческой природой в сущую чехарду идей, можно сходу же съехать с проторенного исторического пути на долгие века — в непролазную жижу глубочайшего внеисторического бездорожья.

15
Однако отчего это именно автор решил, что средний представитель человечества на данный момент в умственном и нравственном плане совсем безлико сер?
А потому и нуждается он точно не в поводке, то есть той ситуации, когда кто-то станет резво тянуть его в некое светлое и доброе грядущее, а куда вернее — в стальном наморднике, суровой силой надетом на всю его первозданную дикость, которая и по сей день в нем вполне сохраняется.

Причем этот стальной намордник — вовсе не применение репрессивных мер, неправомерно ограничивающих его внутреннюю свободу.
Нет, речь тут идет лишь о жестком ограничении всего того, что подчас может причинить многим другим людям самое настоящее зверское зло.
Иначе говоря, человеку нужна не тюрьма для души, а твердая цивилизационная узда для всех его хищных инстинктов: закон, ответственность, воспитание, страх наказания, общественное порицание и ясно очерченные границы допустимого.
И ведь главное: с тем, что нынешний человек отчаянно дик, внушаем и плохо управляем, спорить уж явно не стоит.
Достаточно хотя бы бегло взглянуть на войны, массовые истерии, травлю, доносительство, бытовую жестокость, фанатизм, продажность и звериное удовольствие, с каким люди подчас участвуют в унижении себе подобных.
То есть для подобного рода умозаключений необходим подход полностью обиходный и земной, дабы и впрямь была бы возможность разумно взвесить все то, что имеет какое-либо отношение к унылой и сугубо прозаической нынешней действительности.
Поскольку ныне надобно опираться никак не на те внушительного вида тома всяческих заумно отвлеченных философских трактатов, что подчас невообразимо далеки от самых конкретных явей мира сего.
Нет уж, здесь следует принимать во внимание самые конкретные и беспристрастные данные из того разряда, что были кропотливо подобраны руками современной социологии, психологии и антропологии касательно всякого среднестатистического индивидуума.
Кроме того, для подобного рода наиважнейшей цели потребуются точные определения, чтобы не ошибиться при взвешивании всего того, что было здравомысляще заложено в человека всем тем самым должным же воспитанием, то есть когда преподающий жизненные уроки основательно продумывает все свои педагогические шаги.
Ну а также окажется неотъемлемо важным и то, что было некогда приобретено кем-либо в дар от матушки природы.
Той самой природы, которая извечно мудра, и это лишь мы пока чересчур самонадеянны и слепо амбициозны.

16
Однако мать-природа вылепила человека именно как наиболее доподлинный образец животного мира, а посему в среднем каждый отдельный индивидуум во многом остался существом полусознательным, смутным в своих социальных инстинктах и до конца не оторвавшимся от всякой своей еще первоначальной, первобытной основы.
И это лишь строгие ограничения нынешнего социума явно мешают ему наглядно проявить все свое «я» в никем и ничем не приукрашенном обличии.
Причем, разумеется, подобные слова запросто могут показаться кому-то донельзя скверными, поскольку они будто бы яростно очерняют весь без остатка человеческий род.
Да только чего тут попишешь, коли в абсолютном большинстве людей сохраняется весьма многое от того древнего, полуживотного начала, которое цивилизация лишь вскользь прикрыла одеждой, речью, приличиями и законом.
Флагман мировой фантастики Роберт Хайнлайн в романе «Чужак в чужом краю» пишет об этом так:
«Сами обезьяны ей не понравились — уж очень они были похожи на людей. У Джилл не осталось ханжества, она научилась находить прекрасное в самых прозаических вещах. Ее не смущало, что обезьяны спариваются и испражняются у всех на глазах. Они не виноваты: их выставили на всеобщее обозрение. Дело в другом: каждое движение, каждая ужимка, каждый испуганный и озабоченный взгляд напоминали ей о том, чего она не любила в своем племени».

И во всем том до чего явственно заключена самая доподлинная житейская правда.
Никаких примесей самодовольства знаменитого автора в ней нет, да и быть уж никак не может.
Это точно никак не презрение к человеку вообще, а трезвое напоминание о том, как тонок цивилизованный слой, отделяющий нас от первозданной природы.
А главное, известна эта правда фактически всякому, кто хоть когда-либо с умом над всем тем действительно призадумывался.

17
Причем из всего этого сам собою проистекает непрошеный, а между тем вполне закономерный вывод.
То есть речь тут идет о явной необходимости взвешенного и медленного эволюционирования — безо всяких неистовых скачков и беспамятного рывка вертикально вверх, к некоему совсем зазря наобещанному совершенству.
И пускай данный совсем неблизкий путь будет раздражать всякий нетерпеливый глаз всею своей незрелостью, неловкостью и почти черепашьей неспешностью.
Зато именно он и будет способен, в конце концов, оказаться почти бескровным, а в конечном своем итоге — безупречно верным.

Всякий же иной путь чрезвычайно быстро утянет широкие и легко воспламеняемые массы в трясину популизма и чудовищного террора.
А при таких условиях можно будет вообразить, а затем и создать одно лишь полуобезьянье царство, коли поспешно воплотить в жизнь теоретические выкладки, которые слепою силой устремят безгласные массы в то будто бы светлое, никому заранее неведомое грядущее.
Причем в особенности это будет выражено тогда, когда кому-либо придет в голову полностью истребить во всем этом мире то самое будто бы давно прошедшее — только потому, что именно в нем, как ему нездраво видится, и был заложен горький корень всех наших прежних печалей и горестей.

18
А между тем всякое искристо светлое будущее почти целиком состоит из более-менее плодотворно и успешно прожитого прошлого, а вовсе не из надуманных идей о том, куда поболее праведном переустройстве немыслимо сложной общественной кухни.
Поскольку буквально всякое беспорядочное ее переустройство быстро превращает ту самую кухню в ту давно не мытую общественную уборную.

И главное, вовсе не стоит ради чего-либо необычайно возвышенного и светлого, ныне существующего разве что на бесцветно-белой бумаге, рвать себе душу, тщетно пытаясь с лихого наскока достичь мнимых небес — без единой здравой мысли, зато с тем небывало радостным видом.
Однако некоторым совсем беспричинно охота, живя во тьме диких и раз навсегда заданных времен, сколь еще отчаянно и нервозно переустраивать внутри собственного узкого сознания неправедно, как им кажется, обустроенное общество — по тем с виду обнадеживающим, внешне справедливым, но по существу бумажным стандартам.

19
А между тем для подлинных и качественных перемен в самых глубинах человеческого естества надо было стремиться проливать свет прежде всего во тьму юных душ, а не рассыпать ворох ослепительно ярких цитат на головы давно зрелых годами граждан, что явно не сведущи ни о природе человека, ни о действительно должном обустройстве всего цивилизованного общества.
И именно потому мозг слепой и самодовольной толпы можно было быстро «просветить» разве что в том исключительно мрачном революционном смысле, в каком комиссары сколь еще деятельно «просвещали» людям мозги револьверной пулей в затылок.
Никакого иного мгновенного просвещения для ее крайне совсем недалекого ума, к сожалению, попросту явно не существует.

А того искристо светлого грядущего, коли и удастся всем же миром достичь, то прийти к нему будет возможно одним уж путем разумного и последовательного устремления всем тем трепетно бьющимся сердцем, а никак не создавая его на бумаге, да еще и размахивая лозунгами, как обоюдоострыми мечами.
Ибо чисто умозрительное строительство всеобщего рая формирует одну лишь благодатную почву для того еще первобытно-общинного блаженства, в котором все наслоения цивилизации и культуры вскоре и будут стерты в труху.
Ну а для того чтобы хоть сколько-то преуспеть в невообразимо долгом деле самого последовательного преображения окружающих нас убогих реалий, необходимо было найти надежный способ более или менее мирного разрешения всех наболевших социальных вопросов.
А то все эти яркие революционные всполохи ведут строго обратно — в беспросветную средневековую тьму.
И уж как раз-таки ради исключительно достойного воплощения должных изменений в жизнь всего того ныне существующего общества и надо было внести весьма значительные коррективы в само восприятие всех тех исключительно строгих постулатов всякой общечеловеческой психологии.
А все это вовсе неосуществимо без самого планомерного подхода к столь деликатному вопросу.
Причем тут окажутся нужны не месяцы, не годы и даже не десятилетия, а, возможно, самые долгие века последовательного труда.
И какие тут могут быть сомнения, что одни лишь проблески всяких заумных идей тут никак и ничем вовсе ведь не помогут.
Напротив, они нередко разве что нагнетают и без того гиблую тьму, делая своих адептов всезнающими и полноправными хозяевами той территории, которая отныне будто бы целиком и будет принадлежать только лишь им одним.
И дело тут полностью ясное: жизнь при таких великих и лютых нелюдях с железными принципами, что были словно сталь закалены в печи великих социальных преобразований, почти сразу начинает напоминать дантов ад.
Да и как оно могло быть иначе, если всякое революционное житье слишком часто становится явным нисхождением социальной сферы в сущую преисподнюю?
Причем идеологически подкованные черти, куда похуже всяких уж тех вовсе еще возможных иных.
Они ведь и впрямь строят рай для многих грядущих поколений, а потому, яростно истребляя все, что им в этом только мешает, они будут лишь горестно кивать своими рогатыми головами при мысли о тех, до кого пока не дошли их длинные и волосатые лапищи.
И уж они точно до чего явственно постараются что есть силы проредить ряды общества раз и навсегда его, избавив от всех тех более или менее самостоятельно мыслящих людей.
Правда, сразу перекроить всех и вся под свои задушевные стандарты им уж точно никак не удастся.
Но они явно проявят максимум смекалки, чтобы добиться должного успеха именно в этом как есть единственно важном для них направлении.
И вполне естественно, что те, кто некогда подготавливал почву для такой власти, думали совсем о другом и вовсе не желали подобной судьбы для всего своего народа.
Однако, может быть, этаким горячим сорвиголовам все-таки никак не стоило столь безответственно, на глазок и во весь свой голос, мечтать о грядущих славных революционных днях, будто бы и впрямь способных улучшить всю ту и по сей день вовсе невзрачную социальную действительность?
То есть выпуклые недостатки дореволюционного быта явно следовало устранять не взрывными методами, а осторожно и продуманно, меняя прежде всего то, что действительно подлежало изменению, но не разрушая при этом стропила, удерживающие на своем месте крышу всего общественного здания?
Главное же — нельзя было столь неумело затрагивать те основы, которые поддерживали саму вот разумность всякого человеческого бытия.
Идея и впрямь может сплотить людей и отточить их принципы, но только тогда, когда она обращена к тем, кто способен самостоятельно думать.
А тех, кто всю жизнь просидел на завалинке, так и тоня при этом в собственной житейской ограниченности, всякое агрессивное промывание мозгов способно наградить не мыслью, а разве что целым ворохом бесплотных иллюзий.
Но кто-то обо всем этом думает иначе, не понимая, что невежественные идеи захватывают не ум простого обывателя, а только самые низменные его инстинкты.
И вот, всерьез же размышляя о возможности самого быстрого поднятия общего уровня сознательности, никак не стоило бы брать в пример каких-либо отдельных выдающихся личностей.
Не подойдут тут и те, кто хоть в чем-либо возвышается над бесформенной массой простых обывателей.
Нет, за самую верную основу следовало брать именно обыденного, серого человека.
А во всем его внутреннем естестве нет и намека на праведное понимание разумного подхода к продуманным изменениям во всем, что еще могло касаться весьма последовательного устранения всякой зловонной скверны из общественной жизни всего того ныне сколь суетливо существующего века, так и всей своей полуголодной и босой страны.
И именно поэтому никакие благородные порывы разом сменить убогость серых будней на яркий свет высших истин увенчаться успехом явно не могут.
А скорее наоборот: наихудшая тьма лишь сильнее накапливает саму себя под видом максимально скорого приближения небесной радости иного бытия ко всякой земной дали, что столь пасторально как раз и состоит из вовсе-то совсем вот ныне никчемной обыденности.
Да и вообще сама людская суть слишком часто тяготеет к деспотизму, и это ее свойство никому не удастся исправить тем или иным скоротечным освобождением масс от тяжких вериг и оков.
А того, кто и без всякой сторонней подсказки умеет мыслить разумно и здраво, направлять к чему-либо немыслимо суровым насилием не только бесполезно, но и вредно — сразу для всех и для каждого в отдельности.

20
Всякому человеку, а в особенности человеку до конца развитому, чисто житейски свойственно отторгать от себя все то, что приходит к нему нежданно-негаданно, непрошеным гостем и откуда-то явно извне.
Именно потому облагородить или возвысить любого индивидуума при помощи бескомпромиссного и неуклюжего внешнего воздействия будет ведь никому вовсе так не под силу.
Этим способом можно разве что до чего бесцеремонно нарушить обыденные и незыблемые права личности на самоопределение во вполне естественных рамках существующего ныне сурового закона.

А тем самым — посеять семена рабства, а вовсе не новоявленной величавой свободы.
Да только где было понять это тем, кто всегда мыслил и рассуждал, откровенно упиваясь бездонно светлыми чувствами и обращаясь с их чудеснейшей квинтэссенцией так, словно именно она и есть истинное мерило всякого живого разума?
А это и есть основная ошибка, неизбежно чреватая черным дымом, удушающим все инородное, что только мешает восторжествовать той новой самодержавной власти.
И вот такая власть возвышается над житейским болотом на удивительно прочных сваях призрачных иллюзий, будучи где-то изнутри сколь крепко спаянной целым сонмом мелко дрожащих душ.
Однако возникла этакая волчья власть не только из пепла гиблого минувшего, но и потому, что кто-то вот захотел всучить народу совсем иные принципы житейского бытия — принципы, которых доселе нигде и никак еще не проверила сама жизнь.
Именно люди, способные лихо искрить бравой революционной мыслью, зазывно и смело зовут всех и каждого к непременному разрушению.
И этот призыв находит отклик во многих сердцах, поскольку до чего-либо вполне созидательного многие из нас еще не доросли.
Причем это никоим образом не связано ни с высшим образованием, ни тем паче с самым последовательным умением умиленно внимать всеми фибрами своей славной души трепетно возвышенному искусству.

21
А впрочем, и всякое яростное желание в единый миг состряпать нечто невообразимо новое внутри безнадежно старого, вконец прохудившегося общественного котла проистекает никак не обязательно из самой обостренной жажды широкой общественной справедливости.
Куда чаще берет оно свое начало именно из темных глубин непримиримой склонности к дикости и лютости, наскоро преображенных в слепое орудие чрезвычайно аморфного, праздно воображаемого добра.

И именно в том как раз и был заключен один из самых печальных парадоксов эпохи идеологического просвещения: пророки наилучшего будущего своими пламенными речами весьма нередко возрождали самое убогое и деспотичное прошлое.
А все потому, что они не ведали крайне непритязательного факта: яркие мечты и их последующие воплощение в суровые реалии никак несовместимы без самого тщательного согласования всякой высокой цели с практической и до чего откровенно прагматической основой нашего бытия.
Правда, далеко не все это до конца ныне понимают.
У кого-то и впрямь может быть слишком много жалости к диким страданиям простого народа, но эти страдания можно уменьшить одним только долгим просвещением, развитием науки, права, хозяйства и общественных институтов, а вовсе не формальной сменой идеологической атмосферы, царящей в обществе.
Да и вообще слишком уж просто оно разом, оказывается: отнять блага у тех, у кого они есть, и отдать тем, у кого их нет.
А между тем в социальной сфере людской жизни это хоть сколько-то разумно попросту вот никогда не работает.
Мнимое разрушение самих основ общественного зла слишком часто крушит к чертям собачьим всякую простую и безыдейную мораль, превращая новую жизнь в дешевую оперетту, где настоящими оказываются только кровь и беспрестанные людские стенания, а размалеванная на плакатах грядущая радость служит одной лишь красочной ширмой.
Причем если вернуться к истокам конфликта между народом и властью, никак нельзя забывать, что до чего значительным катализатором здесь выступала и разномастная интеллигенция.
То есть все это некогда началось не только с мысли, но и со сколь безрассудно слезливого вмешательства чувства, которое прорывалось почти в любое интеллигентское обсуждение повсюду царящей дикой несправедливости.
Несправедливость, может быть, и впрямь была донельзя явной.
Да только сводить ее на нет следовало именно просвещением, постепенным исправлением общественных язв и самым должным созданием работающих институтов, а никак не террором.
Однако кто-то явно захотел сходу устроить райские кущи на этой чертовски гиблой земле.
И вот со всею той неприглядно будничной суровостью все эти революционные деятели разом прониклись самой иссушающей жаждой яростного изничтожения даже самых корней того, что мешало людям беззаветно поверить в дивное чудо полного преображения ныне существующего общества.
Да вот только в их невероятно широких планах никак не было места ни для одной вполне здравой мысли о самом планомерном сведении на нет всего того, что извечно портило людям кровь и из года в год не давало им жить хоть сколько-то по-людски.
А между тем достаточно быстро можно преобразовать один лишь внешний фасад государства, причем настоящим улучшением там и пахнуть уж точно никак не будет.
Когда же подвалы вытесняют собой все то доселе парадное, новая власть приносит с собой одну крайнюю затхлость всякой человеческой плесени, которая вскоре и начинает относиться к живым людям как к самому откровенному сору.

22
Да и всякое то стародавнее зло никуда так тогда совсем не исчезло.
Напротив, вскоре оно явно сумело полностью само себя возродить — только уже под иным именем и с куда поболее грозной, чем прежде, печатью той считай втрое более деспотичной новой власти.
Скажем так: прежде то был циркуляр царского времени, а теперь, в стране «победивших все прежнее» пролетариев, он с той же беспредельной наглостью разом стал называться куда более веской и всесильной большевистской резолюцией.

И при всем том сама суть дела оставалась фактически прежней: обезличенная власть вполне по-прежнему распоряжалась живым человеком как безымянной единицей.
А бездушный бюрократический аппарат лишь значительнее тогда окреп, поскольку свежеиспеченным оправданием новой власти как раз и стала беспрестанная торговля светлыми мечтами.
Ну а этот залежалый товар, без тени сомнения, требовал уже куда большей волокиты перед всяким исполнением даже и самого маломальского, насущного дела.
Причем верные слуги новой власти людскую толпу, которую им тем или иным образом и впрямь довелось возглавить, вовсе никак не держали за совокупность самых конкретных человеческих личностей.
В их убогом сознании они руководили не людьми, а сбродом, почти ничем не отличимым от будто бы вовсе бессмысленного мясного и молочного скота.
Самих же себя они при этом почитали разве что за наиболее избранную его часть.
И всем этим «наилучшим» представителям, вышедшим из самой гущи народной толпы, было невозмутимо свойственно даже и под ножом беззаветно славословить отца и учителя, из человеческой крови и плоти создавшего их бесподобно «чудное» новоявленное бытие.
Причем именно Сталин, безо всякой тени сомнения, окончательно оформил и возвысил всю эту серую братию, крепко-накрепко скованную скверным душком леденящего нутро не человеческого, а истово звериного страха.

23
А началось все это как раз с того, что чьи-то радужные мечты, кровавыми строками вписанные в историю народов России, во всем том дальнейшем превратились в чисто внешне блестящую шелуху всяких распрекрасных слов, расходящихся с делами в прямо противоположные стороны.
И главное, еще изначально все это замышлялось вовсе не во имя убийства и смерти, а ради счастливого праздника жизни — по самой меньшей мере в представлении тех, кто мнил себя вправе верховодить толпой своих отныне совсем безликих сограждан.

Да только эти самые граждане были новой властью до чего беспощадно лишены не столько прежних прав, сколько самого же ощущения собственного человеческого достоинства.
Зато до чего многие из них, на редкость, верно, обрели революционный мандат на самую полную безысходность серого и беспросветно тягостного бытия.

24
Причем до тех самых исключительно бесславных времен кое-кому изрядно приевшиеся серость и скука были вполне естественными производными самого обычного, тихо дремлющего прозябания.
Да только сменить этакое прозябание на ярую усладу извечной борьбы можно было лишь на самое короткое время, неистово разорвав и без того не слишком прочные путы, сдерживавшие обывателя в рамках твердого соблюдения общественных норм и уголовных законов.
А потому революционное вытеснение серости и скуки вполне неизбежно означало не рождение новой полноты жизни, а появление вездесущей темени и промозгло-безапелляционной комиссарской лжи.

И, кстати, сама по себе серость людских душ вовсе не есть самое естественное преломление чьих-либо наиболее низменных человеческих качеств.
Нет, прежде всего, она отображает собой все те горькие черты издревле неприглядной канвы самого незатейливо суетливого существования, в котором пока слишком мало того действительно творческого, зато немыслимо много житейского, будничного и неприметно серого.

25
Ну а когда на ту весьма плохо, в связи с войной, взрыхленную землю нисходит красная мгла революции, серыми вынуждены будут казаться абсолютно все, кто захочет жить и пусть даже никак не по-прежнему хоть сколько-то здравствовать.

Тот же, кто не становится таковым и сердцем своим никак не принадлежит к этой главной, буйной и безудержной силе, либо изничтожается, либо низводится до самого неприметного уровня.
И едва ли не единственной возможностью уберечься от всего этого, дабы спасти свою честь, а зачастую и саму жизнь, мог оказаться только самый поспешный отъезд — куда подалее от этакого полуночного кошмара, ставшего тогда для сколь многих самой безутешной круглосуточной явью.
Причем довольно многие люди интеллектуального труда именно это тогда и сделали: скрылись они за моря, за бескрайнюю синюю гладь далеких океанов, то есть отошли они корнями от той новой земли, где все живое слишком быстро начало пахнуть страхом, доносом и казенной плесенью.
Ну а хоть сколько-то стоящей альтернативой бегству могла стать одна лишь насущная необходимость: надеть на себя маску извечной и вездесущей серости.
И со временем эта маска неизбежно превращалась уже не в простое средство самосохранения, а в самую неотъемлемую часть повседневного духовного облика.
То же, что еще сохранялось где-либо глубоко внутри, отныне становилось одной лишь узкой отдушиной в мире отчаянно сером, отвратно никчемном и глухо враждебном всему по-настоящему живому.
И выглянуть из этой отдушины оно могло разве что рядом с такими же редкими носителями тех же духовных благ, которые новая эпоха так и не сумела ни понять, ни простить.
Потому что простолюдины и вправду желали радостно мстить всем тем былым «буржуям», которым при старом режиме приходилось подобострастно кланяться.

26
Серость и неприметность в ночи — это и есть наилучшая защита от всех тех двуногих существ, в которых человеческое начало слишком легко уступает место полуразумной животной хищности.
И, само собой разумеется, история действительно весьма плавно движется куда-то вперед, а потому у прошлого зла почти никогда не бывает будущего в его прежнем, донельзя обветшалом и давно укоренившемся облике.

Зато у него почти мгновенно отыскивается новый облик — свежий, призрачно светлый, изумительно праздничный и потому куда более обманчивый.
Но и это, разумеется, не на веки вечные.
Сегодняшнее положение вещей вовсе не является чем-либо абсолютно незыблемым — как не оказался вечным и каменный век с его давно ныне почти позабытым бытом.
Да только пройдет, быть может, не одно тысячелетие, прежде чем станет возможно посильное и пошаговое усовершенствование общего уровня сознания среднего человека, пока слишком еще приземленного в своих думах и вовсе не склонного рассуждать о чем-либо высоком.
Нет, еще слишком много воды утечет до тех самых пор, пока мечты сегодняшних идеалистов и повседневная реальность наших невероятно отдаленных потомков действительно смогут наконец-таки слиться в нечто вполне единое целое.

27
Хотя вполне возможно, что будущими жителями нашей благодатной планеты окажутся вовсе иные, куда поболее разумные существа.
И они, кстати, наверное, куда рачительнее нас отнесутся к тем самым богатствам природы, которые и впрямь еще достанутся им вовсе не задарма, пусть даже ныне они и кажутся нам почти безбрежно несметными.

И вот оно что на наш сегодняшний день попросту до безумия важно: будут или не будут те обитатели планеты Земля, живущие в том отдаленном грядущем, хоть сколько-то сродни нам или на деле окажутся они по всему своему облику и подобию абсолютно иными?
Ну, это покажет одно лишь время, что медленно течет в ту до чего далекую вечность.
Причем ему, как оно само собой понятно, суждено течь всегда, ну а мы безвестно умираем, не прожив на этой земле даже и века.
Однако совсем не лучшим выбором тут будет весьма наспех воспользоваться всеми теми ресурсами, что на данный момент имеются у нас в сущем изобилии, ради одного того сегодняшнего блага — и главное, именно за счет отнюдь не светлого грядущего когда-нибудь еще безмерно бедствующих последующих поколений.
А между тем нечто подобное, коли и будет выглядеть светло и благостно, то только с точки зрения благодушно-потребительски мыслящих людей-амеб.
Но никак не с точки зрения зрелого умом, годами и совестью весьма же здравомыслящего человека.

28
И когда тот не слишком яркий свет далеких звезд, который был излучен ими в нынешний момент, и впрямь еще доберется до наших палестин, дети матери-земли, пожалуй, окажутся уже несколько иными — или их тогда не останется здесь совсем.
И именно нечто подобное мы, без тени сомнения, со временем и сумеем устроить, самым что ни на есть мирным путем.

Раз уж ту почти неминуемую смерть всему живому на этой земле способен едва ли не в одночасье принести именно тот опаснейший «яд технически чрезмерно переразвитого воображения».
Причем как раз ему и довелось распространять по жилам живой природы чудовищно разрушительный код, при всем том восторженно вереща о всесилии грозного разума в свете безмерно важных научных достижений, будто бы окончательно рассеивающих перед собой мглу нашего всеобщего и властного невежества.
И это при том, что, безусловно, главным для почти всякого нынешнего человека неизменно является самое явное удовлетворение желаний своего, прямо уж скажем, совсем ненасытного чрева.
Ну а духовные потребности несколько более тонкого плана беспрестанно проистекают разве что из общей пресыщенности всеми теми нежными и ласковыми благами земными.
И интересы чрева зачастую главенствуют над разумом, поскольку сам разум слишком часто оказывается лишь тем не столь и крупным его придатком.
А уж всякое людское чрево доверху переполнено тем самым откровенно скотским страхом за свою задушевную сущность в преддверии вечного атеистического небытия.

29
Причем то, что продолжение явно грядет — если и не для нас, то для тех других, точно таких, как и мы, грядущих людей, — в мыслях законченных эгоистов занимает, пожалуй, самое незначительное, крохотное место.
Они, несомненно, живут с тяжким предощущением собственного будущего конца, а именно потому им и надо весьма беззастенчиво переделать весь этот подлунный мир, дабы максимально прочно оставить о себе память на все те грядущие тысячелетия.

Ночное небо и поныне согревает их томные сердца всякими сладостными мыслями о том, что, оставаясь почти тем же самым, оно некогда навевало думы и создавало грезы в душах многих поколений древних греков и римлян.
Однако вопреки поэтической формуле Маяковского, далекие звезды зажигаются сегодня вовсе так не для нас.
Куда вернее — для тех, кто будет жить через многие сотни лет после этого нашего чрезвычайно бурного и катастрофического века.
Хотя доведется ли кому-либо там вообще еще жить, окажется всецело зависимым прежде всего от нынешней необузданной тупости, которая все шире расползается по всему этому миру.
Ну а впрочем, точно так же многое будет зависеть и от всесильно безответственного невежества всяческого рода представителей нашего сегодняшнего научного мира.

30
Хотя нет, мы ведь все сегодня столь невероятно умны, а высокие сферы духа будто бы всесторонне проникнуты неземной красотой, исходящей из некоего абсолютно иного изумительного бытия, нежели все это наше нынешнее самое неприметное прозябание.
Причем, что есть, то есть: нет никакой особенной причины безоглядно и бездумно отрицать все это сразу, считай, на ходу.

Ну, уж нет, нечто подобное попросту абсолютно так на деле бесспорно.
Как-никак, а стремительный ход развития высокого творческого сознания у сугубо отдельных личностей действительно во многом схож с яростно низвергающим свои воды горным потоком.
Причем он явственен и реален во всей своей до конца осязаемой и полноценно доступной всякому взору основе.
Да только чье-либо воспаленное воображение — само по себе почти бесталанное или по сущей лености и близко не способное к подлинному творческому труду — может создавать одни яркие блики, кидая их в ту от века совершенно равнодушную толпу.
А та толпа между тем, если чему и внемлет, так это разве что собственному ненасытному инстинкту массового потребления.
Поскольку чересчур простодушно мыслящее население только и жаждет радостного освоения всех тех благ и удобств, которые хоть сколько-то окажутся ему доступны во всем этом необъятно широком мире.

31
И именно при подобного рода прискорбных делах и без того невзрачная действительность в своем наиболее безнадежном виде предстанет перед глазами как раз тогда, когда всеблагие народные просветители до конца уверуют в свою единственно верную «святую ложь».
И ведь было им свойственно исступленно исповедовать принцип священной силы, способной одарить весь этот мир великой радостью полноценного освобождения от его вековых, прежде всего внутренних, оков.

Причем радостно добиться данного всеобщего блага, в их глазах, было возможно лишь откровенно насильственными путями всеобщего сокрушения всего того, что доселе служило верной основой межличностных и общественных отношений.
Подкапываясь под их самую сокровенную суть, можно было породить одну духовную нищету и грубую обезличенность каждого, кто будет вариться в поистине адовом котле широких преобразований, счищающих всю «шелуху» вполне искренне личного.
И ведь чьи-то самые изначальные мысли были возвышенны и чисты, но нечистоплотная общечеловеческая действительность подобной чистоты попросту вот на дух никак не приемлет.
А потому в результате всех этих высоких и благих намерений и возникнет чрезвычайно воинственное государственное образование, живущее по принципам никем не выполняемых и насквозь лживых обещаний.
Ну а гордое и тоскующее сердце народа снова будет доверху переполнено дикой тоской по новому избавителю от неприглядного засилья той самой черни, которая еще вчера была никем и ничем, а ныне разом повылезла в господа.
И ведь окажется она куда вороватее и ухватистее всех тех, кто сразу уродился барчуком, ибо откуда тем вообще было знать все эти чисто житейские народные хитрости?

32
А к тому же в сердца тех, кто в той еще прежней царской России уродился богатым, и близко не заползала зимняя стужа большевистской идеологии.
А между тем это именно ее незримые нити столь прочно обвивались вокруг людских сердец, что явно происходило никак не без помощи агитаторов, так и размахивающих кровавым кумачом.
И это этим ярым прихлебателям всякого чужого добра и довелось столь бессердечно обхватывать до чего многие души ледяным холодом чисто абстрактной логической правоты.

То есть данная идеология простецки и обезличенно взвешивала все и вся на весах всеобщего и крайне отвлеченного блага.
Причем этакое пресловутое «всеобщее благо» при этом явственно проецировалось на чьи-либо конкретные насущные нужды, спешно надеваясь на них, словно чулок на изящную женскую ножку.
Ну а прежние господа были людьми степенными, пожалуй, излишне кичливыми, но при всем том в основной своей массе им никак не было свойственно явное злорадство по поводу чисто бытовых народных трудностей.
Да и не страдали они в свое время от холода и голода, а точно так же не испытывали на себе те долголетние тяготы подчас совсем непосильного физического труда.
Однако коли уж доведется завести разговор о главной сути многих из тех господ-товарищей, то сам собой всплывает тот крайне неприглядный факт.
Сражаясь за свой первый во всем этом мире пролетарский строй, они прежде всего отчаянно цеплялись за новообретенные привилегии, а между тем остаться без них, уже досыта вкусив всю полноту власти, для них было хуже любой лютой смерти.
И ведь ясно, что, ненароком упустив из рук вожжи государственного правления, они рисковали рухнуть с высоких небес всесильной идеологии прямиком назад во тьму своей былой безвестности.

33
А впрочем, да, они явно хотели только как лучше, стремились всею душой к счастью и освобождению угнетенных и вечно голодных народных масс.
И, кстати, были те массы в те времена, как и сегодня, до самой последней нитки обобраны, да и всем своим непосильным трудом вконец заморены.

Да и вообще автор вполне простодушно готов допустить, что те самые небезызвестные прекраснодушные либералы, поигрывая стальными мускулами своих праздных и надуманных убеждений, и впрямь безмятежно стремились к невообразимо большому улучшению жизни серых масс простого народа.
Однако все те их рьяные последыши, идя след в след по откровенно кровавому пути, некогда перешли от самых бесшабашных и взбалмошных планов по сколь бессмысленному облагораживанию всего рода людского к делам еще поболее неприглядным, темным и попросту катастрофически безотрадным.

34
Цели всех тех, кто наскоро присобачил чисто свое изуверски потребительское мировоззрение к тем довольно аскетическим революционным нуждам, были гораздо прозаичнее, а души — куда безнадежно черствее.
И было все это так именно потому, что те рьяные прихлебатели были истыми врагами своего собственного изначального неблагополучия.

Да и вообще они являлись сущими нахлебниками, то есть самыми бесславными представителями той породы, что всеми силами тянулась к большой и малой личной выгоде — и ни к чему, собственно, большему.
Однако и те предшествовавшие им до чего праведные «благодетели народные» были совсем без царя в голове, а как раз потому и сколь несусветно жестоки.
Ну а точно так же непроглядно фанатичны и темны были их души, а чисто потому и вся их житейская психология до самого дна была пропитана всем тем сурово идейным невежеством.
А как раз потому и были эти самые нерадивые дети своего бурного времени на редкость воинственно слепы.
Причем всю их лютую бессердечность более чем явственно выразил большой писатель Владимир Тендряков в своем автобиографическом рассказе «Хлеб для собаки».

35
Правда, вполне может быть, что нечто подобное было их необычайно трудным, но единственно верным путем к постепенному приобщению населения ко вполне полноценной грамотности.
А следовательно, прежняя эпоха сущего невежества простого народа должна была уступить место временам культурного развития нации, а кроме того преображению аграрной державы в современное техногенное государство.
Что же, пусть чисто формально оно и будет именно так.
Однако защищать своих сограждан нужно не только от некоей пресловутой внешней угрозы.
Нет, крайне важно оберегать их и от внутренних факторов, действительно способных разом нарушить самое обыденное и крайне неспешное течение всей их обывательской жизни.
Ну а тем паче нельзя создавать причины для всеобщей скорби, голода и лишений, а уж тем более с тем отдаленным прицелом в то невообразимо далекое грядущее.
А в особенности в такое грядущее, где свет победит тьму не разумом, а предельно последовательным уничтожением всего того, что еще смеет отбрасывать длинную тень.
И ведь самым уверенным шагом к подобным благим целям как раз и полагалось идти со столь откровенно кверху вздернутой головой, то есть высокоидейно, строго и вездесуще революционно.
Да только ничего ведь тут вовсе не поделаешь: всякая революция — это прежде всего вконец заорганизованная анархия, быстро становящаяся новой вездесущей монархией.
И что вот тогда?
Злу ли бежать совсем без оглядки,
Коль у «добра» точно те же повадки?

И вообще, ярких звезд не нахватаешь с небес, сходу разрушив чертоги старого рабства.
Ведь как оно и понятно, то рабство вскоре непременно возродит себя, поскольку все его корни — глубоко внутри человеческой психологии, а никак не заключены во внешних формах государственного обустройства.

36
Но при этом, ясное дело, откуда вообще взялось такое поверье: «Мы старый мир разрушим, мы новый…»
Однако на самом-то деле этим соратникам всеобщего счастья на всей этой земле довелось спешно возродить разве что мир стародавнего прошлого, сменив при этом религию на псевдонаучный тотемизм.

Словно бы и впрямь они до чего поспешно напялили на самих себя свежее нижнее белье.
А между тем от природы нынешнего человека нельзя требовать комиссарски идейных и крайне резких перемен, пока не изменен сам образ мысли того общества, которое и по сей день существует в том крайне невзрачном виде.
Причем всякие стародавние устои жизни, коли и могут вовсе незамедлительно преобразиться к чему-либо значительно лучшему, то только для относительно малой кучки интриганов, сходу подмявших под себя всю страну.
А нечто подобное разве что планомерно удесятерит прежний государственный деспотизм.
А впрочем, да, поначалу большевики на деле несколько ослабили путы эксплуатации на производстве, прекрасно понимая, что хоть чего-то людям все же надо бы для одного только вида незамедлительно дать.
Но все это было лишь тем крайне недолговечным послаблением, да и практиковалось оно именно в тех не столь уж жизненно важных отраслях «народного хозяйства».
Ну а в дальнейшем буквально повсюду большевики сурово и надежно завинтили гайки, а потому отныне вовсе не оставалось даже и грамма свободы вне всеобъемлющего идеологического рабства.
А коли вообще и было у советского человека хоть что-либо, кроме самых прямых гражданских обязанностей, то права эти заключались в том числе и в том довольно сомнительном удовольствии трудового народа бессмысленно, тупо и бездеятельно присутствовать на всех тех партийных собраниях, что нескончаемой чередой тянулись день за днем.
Ну а также иногда и вполне выражались они в самой возможности весьма праведно полоботрясничать в строго рабочие часы.

37
Интеллигенции, однако, сколь благодушно некогда показалось, будто она и впрямь искрометно преобразила серые массы ярким пламенем восторженного книжного энтузиазма.
Но на самом-то деле все это были разве что до чего безответственно восторженные россказни да миражи, наскоро впитанные из сладких грез маститых гениев литературы XIX столетия.
Ведь их творения еще изначально были всем праздным духом окололитературной братии сходу вознесены над всеми реалиями своего века.
Причем до чего многим из дореволюционных либералов было вполне уж свойственно самое безмятежное состояние восторженной прострации, зиждившееся на исключительно отстраненном от всяких бытовых мелочей восторженно-чувственном экстазе.

А данный экстаз явно уж брал свои корни из ярко горящего пламенем божественного вдохновения славного творческого мира многих великих писателей.
И уж истинно, всем сердцем живя умом и чувствами самых разных талантливых и выдающихся людей, российские интеллектуалы при всем том попросту не замечали, что средневековые российские реалии никаким отчаянно резким переменам вовсе не подлежат.
Да вот уж беда так беда: в то самое время это до конца осознавали никак немногие.
И именно люди, пропитанные совсем отстраненной от всякой психологии серой толпы духовностью, и захотели сделать всякую безголовую чернь доподлинной царицей новой великодержавной судьбы своего отечества.
И ведь главное: для данного рода строгих и веских суждений о мире житейском они всегда только и брали за основу категории, аккуратно вынутые из рамок мира фантазии, а он никак не может быть доподлинным эталоном вполне настоящей действительности.
Великие люди совсем не пророки некой наивысшей правды, поскольку их творчество — разве что ее чудесное зеркало, посмотревшись в которое мы можем лучше оценить себя и все нас окружающее.
Да только вот превращать художественную литературу в главное мерило жизни никак нельзя, раз все стропила видимой и невидимой вселенной зиждутся на самой прочной основе вполне объективных фактов, а не на блаженных иллюзиях и благостных фантазиях никогда на деле не существовавшего бытия.

38
Литература — мать духовности?
В принципе это вполне объективный факт, но точнее сказать: она ее крестная мать.
При ее помощи человек разом получает общее направление пути, но дорогу в жизни он пробивает не книжной головой, а житейским разумом и чувством.

Да и сама по себе возвышенная духовность, порожденная достойной этого названия литературой, зачастую во многом превыше ума и сердца тех, кто никоим образом не был всею душою причастен к мукам творчества тех титанов мысли, которые и послужили основой для ее последующего соприкосновения со слякотными буднями всякой обыденной действительности.
Правда, все это касается разве что людей прекраснодушно и слепо прямолинейных, а не тех, кто искренне прямодушен и смело готов во имя всеобщего блага рискнуть своей жизнью, а не жертвовать во имя «светлой идеи» никчемным существованием неких абстрактных и серых простонародных масс.
Ну а в том и есть самая принципиальная разница между теми, кто дорогу к настоящему светлому будущему готов уложить своими костьми, и теми, кому нечто подобное подавай прямо сейчас, на блюдце и уже заранее готовым.
А потому и все эти безнадежно бессмысленные призывы немедленно начать шагать вертикально вверх, следуя по пути всеобщего самоусовершенствования, есть одна сущая блажь, а заодно и явная отрыжка после весьма сытной трапезы.
Ну а в том чисто духовном смысле речь тут идет о сущем экстракте радостных прений по поводу сладостно вкушаемых яств самого разного рода и вида.
Да только яркий свет оживших книг весь окружающий мир светлее точно никак не сделает.
И можно даже сказать, что нечто подобное разве что совсем бесславно сгущает тени далекого прошлого, делая их четче, а таящуюся в них тьму — куда лишь поболее безумно хищной.
Причем сама та сокровенно дурманящая ласковость всяческих прекраснодушных устремлений разом привлекает всяческих дрянных демагогов, как мед мух.
И они со всех сторон разом слетаются на это пиршество, радостно ожидая славную поживу.
И, конечно, все ведь при этом делалось как раз-таки для тех самых трудолюбивых работников, что всеми силами день за днем мучительно тянули свою повседневную лямку.
Да вот чего тут поделаешь, коли простецки мыслящим людям нисколько не свойственно вдруг подниматься с колен, дабы доблестно устремить свой понурый от всяких повседневных забот взор куда-либо вверх.
Нет уж, им и близко ни в жизнь не зачерпнуть из недр некоего возвышенного духовного источника даже и малую толику всей его исцеляющей душу волшебной силы.
Да и вообще весь тот набор необъятных и невероятных грядущих благ был одним лишь нелепейшим миражом в знойной пустыне сущего мещанства и безгранично склочного собственничества.
Обычных людей и близко не интересуют сладкие плоды преображения всей окружающей их жизни во что-либо доморощенно доброе, да еще и приторно безоблачно райское.
А главное — еще и в той расплывчатой и блаженно кроткой дальнейшей перспективе.
Уж чего-чего, а их и на этой крайне неприхотливо холмистой, со всеми своими естественными трудностями равнине довольно-таки неплохо и сытно кормят.
А потому и не будет иметь никакого значения, сколько усилий будет кем-либо предпринято, дабы приучить к «альпинизму» слепую и самодостаточную в своих  низменных и плотских устремлениях, вечно что-то смачно жующую серую людскую массу.

39
Да и как это может быть иначе, коли она при любом раскладе никуда далее своего до чего любимого ею житейского корыта уйти явно не сможет, да и, ничего другого людская толпа ни в жизнь попросту и не захочет.
Чехов в рассказе «Ионыч» пишет об этом так:
«Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти».

40
И все это было так, а не иначе, и мало что ныне стало выглядеть хоть как-то уж зримо вполне по-другому.
Хотя, в принципе, кое-что явно сдвинулось с мертвой точки с благословенным появлением всяческих новоявленных живых картин, чуда технически развитого века — синематографа.

Однако все то, что хоть с какого-либо бока касалось чертовски одиозной официальной пропаганды…
Нет, именно тут все и стало и впрямь-таки сколь безнадежно иначе.
Раз промывать мозги ныне стали до чего жестче, хотя и поверхностнее.
Да вот все тут дело было именно в том, что личную душу при этом загодя отменили, мимоходом заменив ее целевым устремлением восторженно трудящихся масс, насквозь пронзенных острием «светлых» идей.
Причем чувственное воздействие наглядных образов на простую и наивную душу человека было четко и чутко подмечено еще далеко не вчера.
Уже в пору раннего Средневековья духовные поводыри серых и неграмотных прихожан обратили пристальное внимание на то, насколько житийные сцены, ярко и красочно расписанные на церковных иконах, оказывают весьма значительное влияние на душу невежественного, полудикого человека.
Товарищ Ленин не зря как-то сказал:
«Из всех искусств для нас важнейшим является кино».

Знал он, о чем это ему тогда довелось весьма невыразительно прокартавить, поскольку первый большевистский вождь, хотя и был тошнотворно гнилым изнутри, а все же всегда оставался полноценно образованным и зрелым интеллектуалом.
А потому его слова являлись вполне разумной констатацией общеизвестного факта.
Ну а соответственно сему и поныне кино и телевидение остаются наиболее важными элементами в распространении какой-либо единственно верной правды.
Причем ничем не опровергнуть сей, аксиомный и простейший жизненный факт.
И, конечно, это верно работает вовсе не на одну только сторону до чего откровенно всесильного зла.
Поскольку само изобретение воспроизведения музыки и изображения не несет в себе ни зла, ни добра, а только надежно свидетельствует о новой эре в истории развития человеческой расы.
И всякое живое изображение может быть прекрасным источником зрелой духовности или расточителем липкой пошлости.
Тут все будет зависеть от личной индивидуальности того, кто творчески создает какую-либо аудио - или кинопродукцию.

41
Но то, что при этом окажется железным фактом, так это то, что кинематограф и музыка самых различных жанров затрагивают тонкие струны многих и многих сердец.
Причем им это дано, и не на каком-либо мнимо безликом и полувоображаемом уровне, как это подчас происходит при столкновении неподготовленного читателя со многими произведениями художественной литературы.
Раз в данном случае это становится истинной явью, причем в том числе и из-за исключительной общедоступности для всех слоев общества, а не только интеллектуальной элиты.
Однако никто ради одного красного словца на корню не отрицает самое широкое и благотворное влияние художественной литературы.
Но при этом будет важно заметить, что куда только нагляднее оно повлияет на сознание всякого человека, разве что коли ее образы оживают в тех окружающих какого-либо индивидуума праведных людях.
Ну а в остальном скорее уж изумительно хорошей массовой эстрадной музыке, а также и всем тем талантливым, берущим за душу фильмам и будет доступно придать неброско простой и неразвитой человеческой натуре большее совершенство чувств.
И уж соответственно сему им и будет дано поспособствовать, куда большей чистоплотности обыденных и откровенно простых людских помыслов.
И все ж таки иногда (в случае чисто искусственного насаждения общественных предрассудков любого рода и толка) может медленно, но верно, происходить явная деградация общечеловеческого духа.
Раз уж вместо той большой и светлой правды обывателю сметливо подсунут дешевую аппликацию в стиле «просто, понятно и доступно всем».

42
И так оно подчас случается как раз оттого, что цельная нравственная правда научит уму-разуму и вдохновит на душевный подъем.
Ну а те в клочья рваные куски вырванных с мясом утопических идеалов запросто приучат человека к нигилизму, а точно так же и тому почти бессознательному отрицанию природы как сложнейшей структуры, в дебри которой вовсе нельзя сходу вламываться носорогом.
Ну а коли чего и будет возможно так это осторожно расчищать себе путь, посреди ее и по сей день чересчур запутанных зарослей.
И вот чего пишет по данному поводу писатель Сомерсет Моэм в своем романе «Луна и грош»:
«Неужели, по-твоему, красота, самое драгоценное, что есть в мире, валяется, как камень на берегу, который может поднять любой прохожий? Красота – это то удивительное и недоступное, что художник в тяжких душевных муках творит из хаоса мироздания. И когда она уже создана, не всякому дано ее узнать. Чтобы постичь красоту, надо вжиться в дерзание художника. Красота – мелодия, которую он поет нам, и для того чтобы она отозвалась в нашем сердце, нужны знание, восприимчивость и фантазия».

Да только фантазия та должна быть многоступенчато развитой и полноценно творческой, а не откровенно восторженной или умиленно прекраснодушной.
Всякая чувственная сладостность - основанная не на разуме, а на блаженных эмоциях, одна лишь радость неземного бытия в окружении необычайно ласковых чьему-то крайне наивному сердцу иллюзий.
А между тем в тяжких условиях отнюдь не сытой реальности всякому высокому духу нужно иметь железобетонно твердую опору на этой отвратительно грязной земле.
То есть ни у кого явно не выйдет гордо парить в облаках праздных фантазий и при этом верно же видеть то, что происходит где-то там далеко внизу.
Причем с высоты праздно сытого жития-бытия многое подчас видится слишком мелким и ничтожным…
А как раз потому и бесцельно калечить кем-то уже до того вдоль и поперек искалеченные людские судьбы и будет кому-то казаться самым что ни на есть благородным и праведным делом.
Есть люди, фанатично стоящие за добро, однако при всем том никак так не понимающие, что сам этот их слепой фанатизм намного коварнее самого лютого зла.
Да и вообще всякая естественная простота светлого ликом добра может быть выкуплена одним тяжким интеллектуальным трудом, и ему обязательно должно будет оказаться до конца продуманным.
Ну а иначе чувство блаженного полета для всего человечества… запросто может продлиться и куда подолее, нежели те какие-то несколько самых злосчастных секунд.

43
И всякое методически беспощадное идеалистическое препарирование всей нас окружающей действительности есть сущее снятие с нее всей той до чего шершавой же шкуры.
И это как раз когда и будет она вполне освежевана, буквально любой человек и сможет оказаться на этой земле явно так никому нисколько не нужным и попросту лишним.
Природа, в конце концов, попросту же сжив со света весь людской род, и создаст из него одно то еще мертвое ископаемое в своих глубочайших недрах.
И совершит она это явно никак не стерпя над собой всякого того крайне тупого насилия, а тем паче коли оно явно перерастает в то дико же беспощадное научно-познавательное измывательство.
Причем прежде всего это произойдет именно из-за той весьма так безнадежной нашей привычки – все, значит, разбивать на куски, дабы затем наскоро склеивать все то доселе разрушенное заново, но непременно «по-своему».
А между тем подобное поведение никак не свидетельствует о должном наличии наивысшего разума, а скорее о полном презрении к самому вот инстинкту самосохранения.
Человеческий разум демонстрирует самую изумительную свою способность осознанно пытаться идти наперекор любым законам природы.
Ну а из этого следует, что люди могут для сиюминутной выгоды беспечно уничтожать созданное миллионами лет эволюции и считать это великим знаменьем нового века, возникшим именно при посредстве технического прогресса.
А впрочем кое-кто явно может упоенно вознестись всем сознанием вверх в свете всей своей беспримерной победы над чудовищной дикостью всякого того будто бы совсем допотопного мира.
Причем то ранее бывшее строго естественным – нынче бы и надо полностью разодрать в самые мелкие клочья.
Ну а затем и следовало бы каждую частичку жизненного процесса мастерски улучшить, потому как ранее все это было слеплено совсем примитивно и явно наперекосяк.
И кое-кому со всей очевидностью кажется до чего же достойным и разумным – поначалу все ныне существующее под самый корень изощренно сокрушить, разбив все доселе скроенное природой на те наиболее мелкие же осколки.
Ну а лишь затем толково составить в уме самый подробный план, как это во всем том дальнейшем  посильно переоформить нынешнее бытие считай заново в некое единое, разумное, но главное – теперича чисто во всем по-нашенски скроенное целое…

44
И нечто подобное находит отображение во многих аспектах идеологизированной культуры и искусства, но прежде всего это соотносится со всеми гранями необычайно разнообразной человеческой натуры.
Раз у нее неуемно мастерским пером некоторой части западноевропейских авторов и прежде всего французов 19 века сколь еще прекраснодушно заранее отсекалось все в ней кажущееся какому-либо творцу, создавшему крайне отвлеченное от реальности художественное произведение полностью до конца излишним.
Причем сентиментально-утопическая линия французского искусства – это, прежде всего, самое прямое следствие духовного разорения, оставленного, словно пуля в теле общества историческим периодом великой Французской революции.
Она оставила после себя слишком много призраков кроваво-утопического романтизма.      
И прежде всего тут дело в самой изначальной идеализации действительности, коль скоро внутри иного, литературного мира ее суть должна быть по чьему-либо мнению иной, чем она есть на самом деле. 
Да и вообще вполне отчетливо раскрытыми до самого логического конца при этом предстают разве что наиболее наглядные и самые поверхностные черты людских душ.
Причем все это западноевропейскими авторами 19-20-го века делалось ради того, дабы далее не составило ровным счетом никакого труда в людском характере разглядеть именно те единственно нужные для упрощенного читательского восприятия признаки, а всю многогранность человеческой натуры походя оставить где-то в стороне. 
Ну а дабы ее никак не распознавать, вполне сознательно отдав явное предпочтение тем чисто внешним и нарочитым контурам некоторым западноевропейским авторам и нужно было перечеркнуть то, что будто бы излишне утяжеляет исключительно сложную картину мироздания.
А между тем каждый отдельный человек — это целая вселенная и все основные части характера его неповторимой индивидуальности вовсе никак нельзя поглядывать сквозь дыру мелкой гайки признавая его только болтиком в огромной государственной машине.
Ну а говоря на языке пропаганды: единение масс под широко развевающимся флагом борьбы со всею скверной чудовищно загнивающего классового общества — это, прежде всего, создание ослепительно ярких миражей в безводной пустыне…
Правда, понятно, что прекраснодушные реформаторы из одних наилучших намерений захотели фактически пересоздать человека куда лучше, чем он ныне есть, а тот безнадежно плачевный результат уж точно не от нежелания совершить благо, а от общей неопытности и на редкость самонадеянного оптимизма без меры кипящих страстью к переустройству мира реформаторов.
Хотя на самом-то деле из подобного рода рассуждений только и получается одна слащавая и гнилая полуправда, в которой навсегда утопнет все неискусственное, никем не выдуманное, а останутся на самой поверхности чисто аморфные наилучшие намерения.
И доведется им уныло торчать из каркаса убогой действительности, как если бы вся эта наша жизнь была единым телом и у него были до чего жестоко сломаны ребра…
Слепая идеология со зверской фанатичностью ломает людям души…
Причем начало свое она берет из чересчур смелых  предположений о самой, так сказать, исключительно легкой возможности преобразования общества не путем усовершенствования его весьма показательно простого и житейского разума, а путем развития совершенно отвлеченных от реалий жизни понятий.
Но так оно не только неправомочно, но и опасно. 
И первопричиной всему тому является именно то, что наша нынешняя действительность вовсе не празднична, а потому ее и следует отображать именно безо всяческих прикрас и визгливых восторгов.
Ну а кроме того и без той чересчур унылой и крайне назойливой схематичности…
А иногда происходит и то беспредельно острое выпячивание именно тех людских черт, которые и хотел с мясом для пущей наглядности выдрать из окружающей действительности тот никак не в меру блаженный духом, весьма добропорядочный душка-автор.

45
Все эти ахи да охи Чехова по поводу стесненных условий существования простого народа, а также и яркие его обличения, столь мрачно вещающие о полной никчемности тогдашней общественной жизни сами собой откровенно звучат со страниц большинства поздних произведений великого писателя.
Причем вся бескомпромиссная его направленность на сущее устранение самих ростков праздности из широчайшего поля общественной жизни наиболее наглядно подана, словно на блюдце в трех его пьесах «Дядя Ваня», «Три сестры» и «Вишневый сад».
И вот для многих современников автора главным в их сути были собственно те страстные призывы к широким переменам, что весьма так откровенно подпитывали их собственные убеждения.
Хотя по своей художественной силе и были те пьесы гениальными произведениями величайшего искусства.
Чехов вначале своей жизни был вполне уж бодрым весельчаком и он точно вырос внутри православной среды, но со временем все религиозные чувства в нем сильно потускнели и в социальной сфере он сильно сблизился с левыми кругами российской интеллигенции.
Причем как человек творческий он был вполне в состоянии написать пьесы, в которых отдельные реплики и могли вот еще явно создать новые стереотипы мышления.
То есть он мог и не говорить открыто - долой барство и скуку, всех заставим одинаково трудиться и так далее.
Но это было явно прошито в сам подтекст его пьес.   
Правда, не то чтобы на всех зрителей некие отдельные реплики чеховских персонажей могли произвести именно подобное весьма сурово же влияние.
То есть вполне допустимо, что для некоторой части публики может и были те пьесы только беспримерно виртуозными шедеврами пера великого гения своей эпохи…
Но на галерке сидел простой люд, и вся художественность его зачастую мало занимала, а вот возгласы, в которых чувствовалась и страстность, и призыв к действию он слышал лучше всего остального.
То есть в широко открытых и ясных, словно синее небо, очах подавляющего большинства посетителей тогдашних театров тем пьесам было дано предстать в виде феноменально наглядного подтверждения наивысшей правильности и без того витавших в воздухе страстных идей.
Причем простой человек может обладать четко оточенным житейским мировоззрением, а потому если кто-то предложит, скажем, плотнику в качестве работы резать людей вместо дерева он с усмешкой предложит такому лиходею сходить к доктору.
Ну а если ему со сцены кричат благим матом, что надо заставить всех работать это для него будет выглядеть совсем иначе.
Под этим соусом он сходу проглотит то, что и станет затем главным стимулом к действию, а именно самую явную необходимость рвать на ремни всех буржуев и бездельников.
Раз речь тут будет идти как раз о той на редкость безгрешной, а главное – излишне воинственно классовой справедливости.
То есть все те идейки были остры, словно ножи.
Ну а как раз посему и самая срочная чья-либо надобность весьма вот изумительно скорейшего прилаживания всяких социальных пристроек к суровым реалиям житейской действительности и привела к страшнейшим тяготам народа во времена бесконечно долгих лет невероятно чудовищных испытаний и лихолетий советского периода российской истории.
 
46
И главное, тут можно сколько угодно до хрипоты спорить, однако всякой демагогии всеобщего трудового и чисто рабского липового сподвижничества был до зарезу нужен безупречно надежный и безотказно работающий великий катализатор.
И всякое общедоступное  искусство именно им и является.
И очень даже искренне жаль, что столько таланта было некогда вовсе без пользы истрачено лишь ради того, дабы весьма наглядно и подробно со всех сторон передать всю ту непотребную словесную фальшь, столь откровенно выразившуюся в советских лозунгах!
Их начало вполне так следует еще поискать во всей восторженной левой периодике начала 20 столетия.
Да и вообще советский лозунг «Слава труду!» – более чем явное чеховское наследие, раз большевикам оказалось, весьма удобно паразитировать на сентиментально-нравственной интонации его великих пьес.
Правда, при этом вполне естественно, что философско-экономическая база большевизма была у Маркса, но эмоционально-образную силу для народа давали не главы «Капитала», а художественно переживаемые мотивы труда, справедливости, будущего.
А следовательно, даже если кому и пришло бы в голову поставить несколько пьес по главам «Капитала» Маркса, никакого эффекта на народ они бы явно не произвели.
Причем именно яркая наглядность этих пьес и дала им возможность соприкоснуться с живым народным сознанием и заронить там вполне нужное зерно, когда пришло время для большевистских агитаторов.   
Да и другие авторы зачастую и по сей день ловят один лейтмотив современной им общественной жизни, но вовсе не полновесную ее суть.
Причем почему-то именно от духовной и физической сытости автора в весьма значительной части людского творчества, затем и проявляется вся та немыслимо твердая убежденность в необходимости смело и жизнерадостно обогатить весь этот мир какими-либо популистскими идеями добра и света.
И это как раз из-за них Пикассо по заданию коммунистической партии и нарисовал свою голубку мира, а не отобразил на широком полотне развалины города после той, когда-то затем после вот приключившейся всесокрушающей ядерной войны.
Правда, еще довоенные взгляды Пикассо были иными и его «Герника» может и выражает страх и смятение, но «голубка мира» стала типичнейшим коммунистическим знаком, в котором внешнее благодушие явно скрывает совсем не наспех обмотанное колючей проволокой — человеческое сердце.
То есть после войны Пикассо стал думать о социализме с иной, чем у нацизма приставкой вполне на деле лояльно.
И это ведь именно Брэдбери в своих «Марсианских хрониках» верно предвосхитил дальнейший крен нашей нынешней цивилизации в сторону полнейшего медленного, но верного чисто техногенного саморазрушения на фоне потребительской пустоты и полнейшего людского бездушия.

47
Причем всякая неимоверно грубо урчащая в животе утилитарная восторженность сходу расхолаживает сознание современного человека.
Потому как всякий фальшивый, принудительно-полезный восторг убивает живую теплоту души.
А следовательно, и без того серое мышление среднего обывателя становится плоским, словно блюдечко и тогда оно вберет в себя все, чего только не пожелает та как никогда после 1917 года безмерно всемогущая центральная власть.
Ну а чтобы жизнь действительно потекла по совсем другому руслу, будут нужны никак не единство и сплоченность нации под единым флагом сурового единомыслия, а свободная инициатива.
А ее никак не взрастить без отказа от единственно верного мнения.
Причем чтобы создать для развития каждой отдельной индивидуальности все те должные предпосылки и нужно вот цельное восприятие жизненных процессов без всякой попытки их, без всякой должной надобности разделить на составные части.
В человеке надо самым тщательным образом взращивать полноценную и самостоятельную личность, а не того, кто всякое наивысшее мнение будет принимать буквально с полуслова и всегда так сразу гордо поддакивать центральной власти.
Всякий гражданин страны должен видеть все окружающее своими глазами, а не в том тщательно заданном ракурсе, в котором ему нечто подобное подали на том начисто отфильтрованном от всего лишнего официальном уровне.    
Причем любые изумительно яркие положительные эмоции без цельного восприятия остаются только черепком, а не целой вазой человеческой души.
На них никак не построишь настоящее здание прочной государственности.
И только на принципах, что возникнут на фоне должного уравновешивания того, что и будет вливаться в душу простого человека безо всякого сурового разделения на наше и не наше и появятся условия для должного формирования всякой полноценной личности.

Ну а следовательно и должно будет именно тому последнему тезису и послужить дальнейшему развитию настоящей и разумной, а не той приторно ласковой духовности.
Причем какую вот еще удачную художественную формулу того же принципа ложной духовности дает писатель Иван Ефремов в своем романе «Лезвие бритвы»:
«Уметь видеть, но не пытаться сложить из виденного целое, превратить в реальность, заставить поверить в него силой труда и таланта. Наоборот, они стараются рассыпать целое на крохи. Разбить вазу, чтобы любоваться причудливой формой черепка. Выбрать из живой игры светотени изображения две-три черты, пару красочных пятен и назвать это именем целого, заменяя мудрость собирателя красоты умением анатома. Это неизбежная расплата за разрыв с природой, с ее изменчивой игрой форм».

А впрочем, данное упрощение и являет собой наиболее точный образец раз и навсегда единственно верной тоталитарной истины…
Раз всякому диктаторству более так ничего и не надо.
Главное для тоталитарного режима - одна только сплошная и суровая видимость. 
Поскольку само собой всегда имеется возможность, что даже пусть и в самой примитивной и манипулятивной игре с человеческим сознанием сходу  возникает некое подобие внешнего развития.
А все-таки смотрелось оно жалко и убого, а потому ему было и в ярких мечтах не достичь пред всяким представителем нынешнего человечества отнюдь не наспех поставленных задач по превращению людского племени в истинный разум природы.

48
Однако это как раз-таки  искусство подчас и вытравливает из самых глубин человеческого сознания фактически издревле в нем имеющийся дикий хаос, но процесс этот явно пока вовсе не всеобъемлющ…
Правда, речь тут идет об искусстве, что по всей своей сути вовсе не таково, что доверху переполнено патокой вездесущей слащавости.
Причем это как раз уж собственно самой тщательной шлифовке чисто внешних форм сознания ныне и придается первостепенное значение…
А между тем внутри каждого сосуда мысли и сегодня кипят в точности те, что и ранее безумно древнейшие страсти.
А та сегодня существующая культура вполне всерьез занята никак не их суровым укрощением, а умиленным распылением ангелоподобной сердечности.
Да вот еще речь тут идет как раз о том весьма безрадостном насаждении того чисто внешнего благочестия, явно выражающегося в тонких формах задушевного воспитания.
И все это к тому же явно вкупе предназначается разве что ради неких избранных, а для всего остального общества главным критерием, как и во времена суровой первобытности, так и остается одна лишь беспрестанная добыча и собирательство.
И те самые откровенно простые граждане о чем-либо лучшем и светлом почти и не думают, поскольку все их сознание занимает почти один быт и точка.
Причем тех самых уже вполне зрелых духовно праздных обывателей ни на что другое попросту уж вовсе никак и не перенаправишь, зато им можно было сколь многое слащаво наобещать.
Да еще и в том разудалом виде как будто бы всему тому и должно было вскоре действительно стать вполне неотъемлемой частью самой обыденной реальности.
Причем те, кто только самих себя и вычистил от всей грязи мерзкого и склочного быта,  не смогут отговорить народ от желания по этакой узенькой и скользкой тропинке.
А впрочем, движение это будет исключительно мнимое…
Раз той серой толпе только и окажется сходу под силу хоть как-то одолеть один лишь пологий и совсем небыстрый подъем.
Причем в этом деле именно воспитание и есть главный фактор, всеобъемлюще формирующий всякое еще только находящееся в самом зачатке человеческое сознание.
Однако всякая современная нам цивилизация никак пока не намерена на деле, а не на словах развивать сознание всякого простого обывателя в духе любви к высоким материям, поскольку властям тогда станет значительно сложнее им сколь бессовестно манипулировать.
А между тем над всем и вся верховодящим элитам и поныне надобно с величайшей же легкостью управлять буквально вдоволь вполне вот и поныне по нашу душу имеющимися социальными механизмами.
Поскольку иначе все то общество сколь основательнее разом потребует несколько иного к себе тогда отношения.
Ну а заодно и начнет оно вполне осознавать всю ту самую явную несуразность нынешнего своего обустройства, при котором главная власть во всем этом мире сосредоточена в руках кучки олигархов, чье крайне неповоротливое сознание вовсе не ищет какой-либо надежный и спасительный выход из того весьма устрашающе назревающего экологического кризиса.
Ну а, кроме того, всякое неимоверно громоздкое техническое развитие без какого-либо хоть сколько-то соответствующего уравновешивания со стороны изящной, а не хищной помыслами культуры, в конце концов, всех нас точно еще выведет именно на тропу войны со всей видимым миром.
И уж тем, кто насквозь пронзит своим длинным носом все среды земли и предоставится право оказаться в царстве теней.
То есть именно как следствие освоения, а точнее самого бестолкового разграбления всех великих богатств природы нашим потомкам и выпадет самая прискорбная участь предстать в виде давних окаменелостей в тех только грядущих геологических слоях Матери-Земли.
Да и само мировоззрение, тертое и перетертое в поисках всяческих материальных благ имеет форму до самых дыр истертой, видавшей многие виды ресторанной скатерти, и в этаком виде оно не золотой век, а куда скорее век золотушный, не дай-то Бог на нас еще разом накликает.
То есть всякое «святое потребление», как принцип исключительно славного существования, в том числе и во благо будущих людей ни в чем не сгодится, как некая наиболее верная формула вечного процветания рода людского.
Поскольку как раз-таки нечто подобное и окажется гигантской ловушкой, в которой все человечество всенепременно увязнет, и если не головой, то, по меньшей мере, одной из своих бесчисленных «конечностей».

49
И коль скоро тот глубокий экологический кризис может пока хоть чего-либо еще обождать, а именно того почти ведь неминуемо своего лишь грядущего часа…
Да только при всем том нельзя исключить и тот сколь ужасающий казус, когда в руках у фанатика и идиота, и вправду разом окажется так называемый «волшебный ключик» самого отвратительного шантажа перед лицом всего остального мира, который состоит из самых же различных стран и народов.

Да только все они намертво привязаны стальными тросами нашего нынешнего времени к величайшему чертовому колесу исключительно быстрого технического прогресса…
И пока что несет оно нас вертикально вверх, но все это происходит здесь и сейчас, ну а что будет способно с собою принести не самое вот близкое к нам грядущее, про то и знать никто, уж заранее и близко не может.

50
Да только чего тут ни говори, а для того самого новоявленного Архимеда вполне доступных точек опоры слишком-то много нынче, ведь было весьма делово нынешним техническим прогрессом вполне еще загодя заготовлено.
Ну а как раз потому и та всем небезызвестная метафора, в конце концов, может стать сколь еще весьма безотрадной реальностью.
И на роль этакого ярого изобличителя «ВСЕОБЩЕГО ВЕЛИКОГО ОБМАНА» всех тех народов, что были доселе лишены всякой воли самоопределения никак не обязательно, что изо всех своих сил станет претендовать только некий большой политик.
Нет, кем-либо подобным может стать и тот совсем нескромный обладатель чудодейственной вакцины, имеющий действенное средство спасения супротив именно им и созданного смертоносного вируса.
А то, что тот человек работал по заданию своего правительства, а не на себя лично вовсе не сможет уничтожить его личных и отчаянно злых умыслов по всему тому дальнейшему же применению более чем успешно им разработанного боевого вируса.
Но все это, конечно, одни предположения самого апокалиптического толка, да только в этом новом мире стало слишком много возможностей для горстки фанатиков действительно же сотворить бед всему человечеству.
Причем произошло это именно в связи с самым необычайным переразвитием нынешнего технического прогресса.

51
Мирные воды большой науки бьются о берег доселе неведомого и постепенно размывают его.
Однако вполне еще стоит подумать о том, что будет способно оказаться в лапах грязного пирата, что весьма ловко возьмет на абордаж все то, что ныне является «судном всеобщих трудов тяжких», а именно сущей совокупностью всех наших научных достижений.
Научные открытия они как молот разбивают орешки знаний, причем ученые их, осуществляющие, вовсе не могут знать, как этими ядрышками воспользуются те, для кого мирные научные открытия никак не являются чем-то тщательно спрятанным за семью печатями.
Однако обо всем этом мало кто ныне на деле заранее думает, поскольку главное для современной науки – одолеть в неравной борьбе с природой все те препятствия, что загораживают славные подступы к самым основным ее загадкам.
Ну а сама мысль постепенно же обеспечить всему роду людскому хоть сколько-то достойное и приемлемое грядущее является для современной науки чем-то до чего исключительно разве что второстепенным.
Да только как бы это ни уплыть всем нам в чудовищно нелепое небытие со всем этим нашим сегодняшним весьма уютным и благим на одну злобу дня безнадежно же скороспелым подходом ко всему тому нас ныне-то везде окружающему!
Смерть одного индивидуума - это треклятая неизбежность, но смерть всего человечества из-за самодовольного головотяпства главных заправил большого общественного котла…
Нет, коли по их роковому недочету он еще ненароком взорвется, то вот найти должную панацею во имя спасения рода людского и впрямь уж окажется попросту никак невозможно.
В великой спешке хорошее противоядие от всей этой нашей чисто людской глупости этому миру будет и вправду затем уж совсем не найти.
Причем в дикой погоне за тем в единый миг ускользающим временем до катастрофы весь род людской может сколь отчетливо для самого себя сходу так и найти именно что чисто свою страшно длинную тень именно той еще безвременной смерти.
То есть, даже если и будет нужен всего-то один безумно короткий месяц…
И это уж точно  совсем так немного…
Да только коли все человечество по тому полностью объективному анализу скорости распространения вируса неизбежно вымрет всего-навсего через какую-то пару-другую недель…
То вот какой это тогда от данной всесильной вакцины и впрямь на деле окажется более-менее действенный прок?
Великие эпидемии уже имели место в прошлом и сегодня мы точно лучше ко всему этому явно готовы…
Может оно и так…
Но нет, то будут никак не те огромные траурные процессии из убитых горем родственников, скорбящих по тем внезапно умершим…
Нет, такому точно никогда тогда не бывать…
Раз вся наша планета тогда уж сходу и превратится в единый могильник для всей человеческой расы.
Причем дело тут не только в каких-либо чисто природных факторах.
Раз и сам человек вполне же способен суметь до чего осознанно сотворить те самые, куда поболее ловкие вирусы, от которых никакая марля попросту тогда не поможет, и заказчик при этом явно будет иметь в виду фатальное уничтожение неких вражеских городов…
Но враг - он разве что для одного человека враг, а для вирусов ни друзей, ни врагов вообще уж попросту не существует.

52
Да и безо всякого биотерроризма вполне еще может статься, что у нас впереди не одно то безупречно светлое титанически совершенное технологическое грядущее.
И всяческие радужные о нем прогнозы не более чем крайне бестолковое гадание на кофейной гуще.
И может, мы и впрямь просто идем и идем вслепую вперед, совсем не осознавая того, что впереди нас никак не ждет ничего действительно хорошего.
То есть, то самое весьма же техногенно переразвитое грядущее оно еще может оказаться явно сродни занесенному над головой топору.
Причем, в том числе и потому, что как-никак, а существует возможность, что террористическая группа может запросто до чего безнадежно сгубить великую массу народа при помощи захвата места оператора каких-либо вполне рутинных действий.
И вот именно как раз тогда, сколь вальяжно усевшись на его место, террорист и впрямь-то задаст жару  многим, перед ним даже и безо всякой вины провинившимся людям.
И где и когда еще последует тот как пить дать совсем неминуемый удар, заранее на глазок не предскажешь, да и ни в жизнь не определишь.
И кстати, снова хотелось бы разом вот подчеркнуть, что сделать нечто подобное может и человек, полностью далекий от каких-либо фундаменталистских кругов.
А именно тот психопат, что в том гордом одиночестве взял себе на вооружение философскую систему, что самым отчаянным гласом его призвала к массовому изничтожению всех своих беззаботно порхающих по жизни сограждан.
А посему из всего вышеизложенного следует, что максимальный контроль над доступом к критическим техногенным системам, разрушительным технологиям, опасным точкам инфраструктуры в этаком новом техногенном мире, это попросту говоря, та исключительно элементарная необходимость.

53
А между тем есть и те средства массовой информации, наличие которых в условиях той совсем незатейливой и ныне раз и навсегда канувшей в лету природы вещей вовсе-то никак не было предусмотрено никем из мыслителей всего того еще доиндустриального века.
Причем тут имеется в виду не только сам интернет, но и все, что с ним в тот еще тугой узел вполне так завязано.
И ведь всего этого до чего досконально продуманное применение, именно в том ключе, как всесильные диктаторы прошлого использовали новейшие (на тот момент времени) каналы пропаганды, будь то кино или радио, в конечном итоге может оказаться ощутимой угрозой миру и спокойствию.
И в первую очередь именно в сытых и хорошо обеспеченных, а потому и не в меру беспечных странах Запада.
И кто-то, конечно, может сгоряча спросить, а откуда это теперь всему тому темному и страшному отыщется место в этой нашей современной технически славно подкованной жизни?
Да вот как только повсеместно станет безнадежно плохо с климатом и природой – то это как раз тогда те новоявленные суровые горлопаны, словно те вши, тут же сами собой заведутся!
Причем, как это не раз бывало в том не столь отдаленном прошлом, технические новшества вновь послужат  безупречно эффективным способом для куда более плотного охвата населения диким злом диктаторского варварства.
И сама та легшая в его основание идеология будет не так уж важна.
Причем смерть здравого ума тут будет проста и вполне естественна.
И именно идеологически возвышенному искусству в самом, так сказать, деле оболванивания населения и будет предоставлена одна из главенствующих ролей!

54
О, нечто упомянутое выше, а именно искусство как орудие диктаторского варварства, именно из-за нынешней весьма явной наглядности массовой визуальной культуры и предстало в виде самого чудовищного отклонения от всех когда-либо существовавших общественных норм высокого назначения искусства.
Ну а на самом-то деле всем тем вполне естественным и незыблемым правилом жизни является устремление носителей высоких муз ко всем тем белоснежным вершинам высокой духовности.
Да только порою бывает данное устремление и весьма откровенно жалким, причем даже и при всей своей глубочайшей искренности, что вовсе, однако, не умаляет доподлинного благородства изначальных намерений.
И так оно еще и потому, что и от таланта многое тут явно зависит, как и от той высоты полета чьей-либо творческой фантазии.
И ведь самым ярким всему тому примером может уж послужить «Обитаемый остров» режиссера Бондарчука раз он оказался неспособен подняться до высоты исходной идеи.
Однако бывает и наоборот!
А именно когда тот истинно возвышенный гений, каким был Достоевский, начинает создавать идеально слепленных из крови и плоти ярких персонажей сколь откровенно воплощающих в себе идейные болезни своего века.
И данные ставшие легендарными образы затем и будут чествоваться целыми поколениями читателей поздней империи.
Его художественные персонажи, как вот Настасья Филипповна из романа «Идиот» способная сжечь в печи пачку денег или убийца Раскольников из романа «Преступление и наказание» стали символами поколения и самым откровенным катализатором революционных идей.
А в особенности тут следует отметить роман «Бесы» поскольку критика чего-либо явно может оказаться значительно хуже прославления, раз может она стать зеркалом идейного безумия и тогда вполне оправдает себя поговорка «не так страшен черт, как его малюют».
Правда все те революционные события и последующее затем возникновение Третьего рейха нельзя напрямую связывать с кем-либо из великих гениев 19 века. 
Поскольку уж, ясное дело, что, прежде всего все это затем произошло как раз из-за тех, считай «раскаленных, словно лава» диффамаций, как вот, к примеру «Протоколы сионских мудрецов», что безоглядно влекли народы в непроглядную мглу сущего безвременья.
Однако были все эти пасквили только лишь следствием, а не причиной всего того столь откровенного замаха на всю культуру и человечность.
Автор может быть великим и почти небожителем, но с его пера будет капать кровь будущих жертв дикого террора.
Ну а нечто подобное и близко не стояло рядом с попыткой, пусть и в самом примитивном варианте весьма вычурно отобразить всю брутальную суть самого лика гитлеризма как это сделал режиссер Бондарчук.

55
И вот, как говорится уж, несмотря на то, что всякое высокое искусство превыше всей той огромной пользы и задушевных благ духовности, которые оно нам преподносит…
Да только все же нам само собой следует, весьма пространно считай до конца разом так констатировать.
Никак не иначе, а техногенный фактор, что появился за последние сто с лишним лет, должен был ту вплотную соприкоснувшуюся с ним интеллигенцию привести к мысли на деле начать пристальнее смотреть на любые искрометно одухотворенные произведения, в том числе и с точки зрения их сколь определенной социальной полезности или сущей вредности.
И всякое разумное изменение в тех давно всеми признанных общественных началах должно было внутри себя содержать здравое и чисто утилитарное зерно.
А все потому, что буквально любые благие фантазии, коли их судьбой вполне станет борьба с темным прошлым, вместо света начнут изливать тьму в души тех, кто стремился найти лучшее, никак не удосужившись совместить желаемое со всем тем разве что возможным и на самом-то деле реально осуществимым.    
Идеи вселенского добра, будучи втиснутыми в узкую щель насущной действительности, при всем том разом окажутся чудовищно деформированы.
Широта и ласковая простота книжного формата объясняется именно тем, что внутри него нет никаких существенных препятствий, а если они и есть, то их можно в единый миг раз и навсегда устранить.
И при этом все уж будет выглядеть удивительно достоверно!
Да вот, однако, то были одни блики и разноцветные миражи!
Ну а чтобы на деле, а не только внутри некоей полупрозрачно пустой умозрительности как-никак уж добиться должных успехов в том неизменно полном подводных камней царстве всякой реальной жизни нужно было, совсем по крупице, ногтями выдирать из серости и мрака яркий свет благостно нового.
А то между тем само собой подразумевает необходимость для многих больших писателей беспрестанно рассеивать всю ту чертову темень невежества.
Ну а что касаемо всяческих капитальных планов по идеалистически скорому преображению лика простого народа, то уж при чисто внешней прелести в них был тот довольно существенный недостаток, а именно полное отсутствие всякого здравого смысла во всем, что могло быть связано с теми чисто конкретными житейскими вещами.
Но кто-то чисто по-шамански верещал и верещал о том, что нужно вот слиться всею душой со всем тем крайне простым людом…
А между тем самой верной рукой вычищать до должного блеска весь тот общественный нужник, вполне нужно бы разве что уж находясь именно на своем родном месте, а в чисто поле выходить с косой всегда ведь положено разве что тому, кому это занятие приносит домой хлеб насущный.
Да и вообще стенания великих душ, запертых «в темнице лютой общественной несвободы», нисколько не могли донести до большей-то части всего того дореволюционного общества хоть какие-либо безупречно здравые мысли о медленном, но верном преображении всех существующих реалий во что-либо более яркое и столь еще совсем безыдейно житейски светлое.
Ну а когда вместо всего этого начинается тот чудовищный ураган, что ко всем чертям  подчистую снесет все то доселе с таким трудом воздвигнутое прежнее и былое…
Нет, уж будет вполне безответственно именно данные вещи и называть не совсем удачным опытом по общему улучшению всей общественной жизни…
Да и адские муки людские никакими (в сырой глине быта) самокопательными изысканиями добра быть оправданы, нисколько не могут!

56
Тем более что все те на редкость плодотворные поиски единого на всех граждан светлого пути явно не могут сводиться к чудовищно ярому насилию над всею той от века еще неизменно существующей общественной действительностью.
А кроме того в корчах и муках воспламененного революционным духом общества рождается один кромешный ад.
Ну а для того вполне успешного улучшения всех общественных отношений нужны были совсем иные нереволюционные рамки, поскольку ничем добела раскаленным клеймо былого рабства никогда не вытравишь.
Ну а коли кто-либо чересчур активно выступает с «бравыми идеями» самыми ударными темпами приступить к мерам агрессивного подавления всего того и поныне невообразимо широкого общественного зла то он уж точно еще окажется в глубокой исторической яме.
Раз он собирался гнать волну на тех, кто головой мало работает, а все больше руками.
То есть теоретики революции собирались вывести из мрака народные массы и сделать их полными хозяевами своей судьбы, а то, что они могут только пахать и сеять или махать молотом, они явно никак попросту не подумали.
Да они способны к развитию, но только каждый в отдельности, а массовая политизация без просвещения, институтов, ответственности и опыта самоуправления крайне опасна.
Но кто-то вот собирался пронзить саму действительность молниями сурового прозрения при этом поразительно так «прозорливо» имея в виду именно то, что во все времена едва волоча ноги, крайне же нехотя переступало из одного века в другой.
И разве что иногда меняя чисто внешнюю форму, но никак не внутреннее свое содержание.
И, кстати, вот еще, что при отчаянно резких переменах явно не происходит какого-либо существенного переосмысления той уж доселе на редкость обрыдшей действительности.
Ну а одно то незамысловатое встряхивание общественной жизни схоже с землетрясением, однако трясутся при этом не хлипкие строения, а людские судьбы.
Причем явно сопутствующие данным общественным потрясениям пожары начисто выжигают сердца и в этом пламени гибнет не жалкая темень минувшего, а яркий свет иного грядущего…
Причем у того прежнего недобра разве что вскоре начисто поменяются те довольно-то трезво мыслящие хозяева на тех вечно же осоловело нетрезвых временщиков.
Ну а сама суть при этом останется в точности прежней.
И такая безалаберная власть разве что вскоре обзаведется довольно солидной идеалистической прибавкой.
А впрочем, коли та вообще и существовала, то только во имя крайне неприглядного идеологического «окучивания» и доселе безалаберно праздных и невежественных умов…
И при этом все сознание простых граждан доверху заполняется (В ТОМ ОБОЗРИМОМ БУДУЩЕМ) вовсе неосуществимыми блеклыми миражами.
А, кроме того, все те, кто мог даже и ненароком умудриться разоблачить тупоголовых деятелей липового и мнимого грядущего счастья, были, незамедлительно возведены в ранг врагов Отечества, да и всего честного народа…

57
Вот и вправду, не слишком ли много их тогда оказалось – тех уж светлых духом людей, которых сущие нелюди из НКВД, безо всякого счета отобрали для всех тех стылых бараков в Заполярье?
А бывало и того хуже: в самом немалом их числе пред той властью невинные люди были наскоро лишены своей жизни, и главное только за то, что никак не были они вполне естественной частью серой толпы.
Ну а как раз потому и представляли они чисто гипотетическую опасность для всех тех, кто из нее явно не умом в революционную пору разом так вышел.
И вот чисто по-свойски выйдя из среды невежд никто из тех людишек и близко не захотел, чтобы его в ее ряды кто-либо из тех отодвинутых тогда в сторону рациональных людей сходу же запихнул навеки обратно.
Причем началась данного рода чудовищная селекция всего населения еще в самом начале общественно бесполезных социальных преобразований.
Да и сколь безответственно осуществлялось все это под те никак несмолкаемые литавры бешеного энтузиазма именно уж тех еще серых масс.
А ведь это как раз эту толпу, жаждущую крови интеллигенция того времени с пылу с жару и захотела освободить от тяжких оков – и надо же, освободила, лишив все свое государство той еще его былой вполне здравомыслящей головы…

58
А впрочем, да может именно так оно никак не вчера уж сложилось, что добро и свет до чего еще беспрестанно маячат на небосклоне далекого грядущего.
Однако, притягивая небеса к грубой и черной земле, сколь безответственно выпускаешь наружу демонов зла, а они именем той самой наивысшей справедливости и посеют куда большее невежество.
И если уж большевики вообще и обучили свой народ грамоте, то вот даже и та повсеместная грамотность была четко встроена в систему идеологической мобилизации, контроля и воспитания покорности.
Потому что те массы были тогда совсем безлико воспитаны в духе чувственного упоения серыми буднями, что отныне оказались крайне бледны из-за явного недостатка искренних людских чувств.
Толпа тогда так и кипела чисто внешним энтузиазмом, весьма уж простецки живя всю свою жизнь под серпасто-кровавым флагом сущего засилья сумрачно сумасбродной идеологии.
Причем все это зачиналось именно с пламенного перенасыщения читающей публики мыслями каждого в своем ключе столь откровенно пылающих духом бунтарства яростных глашатаев великой художественной литературы.
Чехов, Лев Толстой и Горький искренне стремились освободить весь свой народ от исключительно тяжкого его прозябания в его чисто обывательской луже.
Вот только подлинные и вполне искренние муки их совести, хотя и не были злом, позднее могли быть начисто вырваны из художественного целого и варварски использованы грубой политикой.
Да и вообще великие писатели явно глядели на всю непомерную тяжесть людской жизни чисто нигилистически, и пропускали ее через собственный нравственный нерв.
Тургенев ни в коей мере не был нигилистом и его Базаров — нигилист и есть один из ярких персонажей, славно отображавший сам дух того времени.
Ну а другие писатели явно так сколь глубоко отхлебнули из котла тогдашних суровых страстей, а именно потому и превращали они весь тяжкий груз сурового быта в тот художественно обобщенный образ, который потом до чего легко было политически использовать для оседлания государства, в том числе и при помощи догматических марксистских постулатов.
Причем безумно тяжким тот быт кое-кому прямо-таки наяву грезился в ярком электрическом свете тягостного неприятия всей той каждого из нас окружающей действительности.
Да только между тем весь этот их острый и орлиный писательский взгляд  до чего глубоко проникал во всякое людское страдание, но никак не давал при этом никакого практического способа медленного общественного переустройства.

59
А между тем русский народ в атмосфере подобного крепостного рабства жил уже лет двести, а посему и не очень он примечал всякое свое приниженное, бессовестно скотское и бесправное состояние.
Нет, он, конечно, не раз и не два восставал, но во всем том зачастую не было твердой системы.
Однако так уж оно было разве что до тех пор, пока его более чем спешно не начали поедом есть все те взыскательно ласковые и слащаво добродушные идеалисты.
Алексей Пешков, даже и псевдоним во всем подходящий его мироощущению из-за всего того большого горя от ума со всем глубочайшим прискорбием некогда выдумал.
Причем сделал он это именно дабы со всей горечью выразить сущую полноту своих всеблагостных задушевных устремлений.
Он и другие подобные ему хотели одного невпример всему тому злосчастному прошлому только вот всецело хорошего?!
Однако весь тот итоговый результат зачастую будет зависеть нисколько не от духа добра, заложенного в чье-либо произведение.
Нет, уж куда скорее от его полнокровной взаимосвязи с тем долгими веками отлаженным, вполне реально существующим житьем-бытьем.

60
Ну и какой из всего того следует сделать на редкость существенный, да и самый неутешительный вывод?
А собственно говоря, именно тот, что само собою выходит: чеховская «Чайка» создавала художественное пространство мечты, тоски, самообмана и несбывшейся жизни, а это и отводило часть думающих людей в сторону от всякого медленного, трезвого, практического пути преобразования так и гудящей растревоженным осиным ульем российской общественной жизни. 
И именно в ее-то весьма призрачном и неверном свете в душах у многих  интеллигентных людей начала прошлого века надолго засела страшная заноза, явственно заключавшаяся в той совсем нетрезвой мысли о быстром переустройстве общественного бытия.
Причем речь тут шла именно о самой неправдоподобной переделке всех тех отчаянно неприглядных житейских реалий в некие иные сочные и изящные тона.
И как раз уж в связи с тем в чьих-то глазах вдруг словно бы потускнели все те бесконечно долгие столетия «сущей обездоленности», которые будто бы так и остались в том-то невообразимо «тяжком прошлом».

61
Однако все то вышесказанное и близко не означает, что автор точит зуб на русских классиков или выступает против искусства вообще.
Да только творчеству гигантов мысли явно следовало быть укорененным в той и по сей день крайне невзрачной и серой обыденности, а не выпирать из нее длинным и острым гвоздем.
Искусство – оно безо всякой тени сомнения животворно способствует формированию должного облика всей человеческой натуры!
Поскольку именно благодаря нравственному влиянию великого творчества ему и вправду бывает суждено заронить весьма полезное и доброе зерно.
Да только без всяческой серьезной подпитки со стороны окружающих людей тому зерну никак не светит прорасти.
А между тем в том чудодейственном проникновении в чужую душу и будет заложен верный смысл, только если его росток, тянясь к далекому солнцу, на деле сумеет прижиться, тем самым дав должные условия для его дальнейшего развития.
И только тогда лучи света и смогут рассеивать тьму буквально одеревеняющего душу страха индивидуума за все свое бренное тело.
А тех ситуаций, когда человеку может вдруг и впрямь-таки стать за себя дико же страшно, в этой жизни попросту хоть отбавляй…

62
И вот то, чего явно не окажется важнее, так это будут ли вокруг того, кто пробился сквозь тьму, люди, на деле способные протянуть ему руку помощи?
А вовсе не только, к примеру, те, кто, на деле оценив по достоинству всю его душу и интеллект, сходу так и прилипнут к нему глазами, отчаянно пытаясь хоть как-то логически связать концы с концами в дебрях чьего-то вконец заблудшего в тени времен сознания.
Причем гибельная тьма несчастливых эпох неизменно порождает загубленные души, вечно блуждающие вслепую в ярких лучах белого дня.
Однако есть и души, восторженно блуждающие посреди облаков чужого творческого вымысла и им при всех их здравых природных задатках никак не дано будет разом понять тех, кому слишком долго довелось задыхаться на дне черной бездны людского невежества.
А именно в том и вся суть беды нового времени, когда белое добровольно стало чудовищно черным.
Причем таковым оно вполне так сознательно станет именно дабы максимально так быстро, затем одолеть всю лютую тьму беспросветного прошлого.
Свет иллюзий сладок и бодрит мозг как воздух после грозы, но все это одна только блажь.
Простые люди должны бы стать братьями вовсе не по крови ими пролитой в борьбе с теми будто бы нездраво праздными привилегированными классами.
Ну а для вполне настоящего улучшения нравственного облика вечно так донельзя усталого от повседневных забот обывателя нужно было, прежде всего, позаботиться о расширении довольно еще пока узкого его кругозора.
То есть было же необходимо сделать его более разносторонним, а для этого и нужно развивать детей, а взрослых при этом вовсе ни в коем случае не соблазнять никакими молниеносными социальными преобразованиями.
И коли на деле позаботиться о том, чтобы развитие крайне податливого детского сознания пошло по некоему иному руслу…
Нет, этого лишь тогда и будет возможно ожидать, коли вожди общественного стада начнут действовать и мыслить иначе, а именно отныне вполне верно озаботясь судьбами своих больших и малых народов.
Но для кого-то всего уж важнее как раз-таки то, чтобы у большого людского социума был тот сильный духом и мыслью главный поводырь, а без него им жизнь кажется абсолютно нелепой и необычайно опасной.
А между тем то чувство полнейшей безопасности, которое уж явно создается именно в том случае, когда у всей какой-либо строго обозначенной на политической карте территории и вправду есть некий единый хозяин, оно ведь исключительно мнимое.
И все это потому, что тот не имеет сто рук и сто голов, а раз так, то он презренный надзиратель, старающийся, чтобы никто не наступил даже и на тень его величия.

63
Тоталитаризм разобщает личности и замыкает их в прочнейший кокон, суровой силой сплачивая массы в виде материала, а именно чудовищно аморфного вещества.
Причем людская масса всегда во всей своей совокупности внутренне пуста и бесцветна, а потому и пробуждать ее к великим свершениям - это все равно что звать лютых варваров насаждать свет культуры и разума.
Причем отдельные люди могут быть внутренне богаты, но масса как обезличенное состояние опустошает и обесцвечивает всю их внутреннюю индивидуальную суть.
Да и равенство, и братство - понятия именно что всецело межличностные, а не классовые.
Новое социалистическое общество только острее обозначило границы между различными слоями населения одного и того же государства.
И нет страшнее беды, чем та ситуация, когда светлым именем раскрепощения масс их заковывают в значительно более прочные цепи.
И вот уж при всем том кое-кто явно делает всякое нечаянно произнесенное слово сущим святотатством, отныне более чем жестоко караемым, а не порицаемым каким-либо веским ответным словом.
Да уж как-никак, а из совсем обессилевших лап весьма недалекого царизма российская держава разом так ринулась в широченные объятья некой другой, на редкость откровенно средневековой социалистической тирании.
Ну а нечто подобное и было самым безнадежным возвращением во тьму гиблого прошлого ныне сотворенного безгрешным именем некоего пресловутого светлого грядущего.
Причем никакого духовного единения при всем том явно не происходило, раз то насильственным образом приподнятое над всяким мещанством общество при советской власти откровенно деградировало.
Ну а как раз потому и замыкались его представители в безнадежно узких чисто своих интересах.
Причем в чисто социальном плане все то российское общество и до этого было довольно-то четко и резко разделено, ну а после того как сила агитации полностью победила силу мысли оно и погрязло во всяких твердокаменных догмах.
А как раз потому и всякие маленькие люди, которым и до того тяжко доводилось мыкаться в поисках любой даже и самой мало-мальской справедливости…
Тогда вообще были, считай, уж именно вынуждены всецело довольствоваться самыми малыми ее крохами.
Причем люди, которые некогда чересчур рьяно прониклись идеей светлого добра, попросту никак не имели его внутри себя в том самом чистом и доподлинно человечном виде.
Ну а как раз потому и стали они сущими демонами революционной вакханалии и впрямь-таки адовых тогдашних страстей.
А страсти те были еще и чудовищно раздуты во имя абсолютного всевластия химеры мнимого счастья, записанного разве что в чьем-то вертком и хитроумном мышлении как благо неких грядущих невообразимо светлых времен.
А тем, кто даже и на миг усомнился в светлой будущности социалистического строя, светил истинный ад!
Все тогда должны были следовать друг за другом строго затылок в затылок и дышать по одному лишь заданию партии.
И главное, все это началось еще вот с того, что кое-кто явно себе вообразил, будто бы этот мир и на самом-то деле будет возможно исправить одними теми отвлеченно благими мыслями.               
А между тем в те времена всеобщего недоверия люди могли почувствовать чужое плечо, на которое и впрямь можно было надежно опереться разве что в случае, когда во вполне конкретное сознание какого-либо человека были загодя вложены никак не абстрактные представления о гуманности, разуме и совести…
Да только уж нет такие вещи вовсе недостижимы при помощи всякой той еще вполне наглядной агитации, а разве что как нечто явно перешедшее прямиком из души в душу.
Причем те не в меру ретивые люди, что всеми силами стремились принести обществу разум посредством самого беззастенчиво насильственного его просвещения, могут  наплодить разве что всяческую восторженную тьму и пыл ненависти.
Ну а развить в простонародье какие-либо этические начала можно будет разве что очень медленно, но верно идя путем тысячелетних и крайне нескорых свершений.

64
А впрочем, настоящее искусство вполне способно породить неустанное стремление к светлым идеалам, однако отнюдь не более того…
Нет, лишь тому и быть неопровержимой аксиомой, что это именно проявлениям высокого духа и будет свойственно придавать нашему чисто житейскому естеству несколько большую восприимчивость к высоким нотам необыденных частот.
И это именно должные проявления высокого духа напрочь отличны по своему волшебному звучанию от напевов мелкой суеты простейших и будничных проблем.
А все-таки положительное воздействие высот духовности на нашу серую и обыденную жизнь явно окажется вовсе ничтожным.
Правда, тут будет необходима весьма существенная оговорка: ничтожным окажется разве что его вполне самостоятельное практическое воздействие без всякой реальной жизненной опоры.
А в свете того, несмотря на всю большую живость образов, как кинематограф, так и хорошие книги непременно останутся одними перилами, наспех подвешенными в воздухе.
Ну а потому и окажутся они в конечном итоге мало способны удержать какого-либо человека от глубочайшего морального падения.

65
А кроме того, создатели книг и кинофильмов будут в состоянии вполне осознанно увести читателя или зрителя в глубочайшую бездну полнейшей культурной деградации.
Автор вполне может быть невероятно злым и жестоким, стремиться к культивированию в душе человека наиболее низменных инстинктов.
Да только коль скоро товар его на полках магазинов совсем не залеживается, а бойко распродается, никто на это смотреть вовсе не станет.
Тот же Стивен Кинг может послужить всему тому самым преотличным примером!
Он, конечно, не во всем внутренне черств и черен, то есть и в его душе есть место любви к ближнему, но общая направленность его произведений, как говорится, красноречивее любых эпитетов в его защиту.
Причем даже если его коллеги по литературному цеху и распространяют вокруг себя добро и свет, это ни о чем существенном явно не говорит.   
Раз уж всякое реальное воспитание личности за редчайшим исключением может быть осуществлено только живыми людьми и никем более.

66
Хотя, в принципе, человека будет еще возможно попытаться переиначить, а в том числе нечто подобное будет возможно предпринять даже и в чьем-либо довольно-то зрелом возрасте.
Да только вполне ответственно заниматься подобного рода рьяным просветительством чьей-либо давным-давно заблудшей души можно будет вовсе так нисколько недолго, коль скоро сам человек о том никого не просил.
Ну а насильственное подстегивание к вящим переменам, а именно ко всему тому благодушно наилучшему вполне предметно предзнаменует все этапы отчаянно бескомпромиссной борьбы с тем почти всегда остающимся на самом донышке души добром, а никак не наоборот.
Ну а коли действовать несколько иначе, то что тогда?
Да вот уж, даже коли совсем ненавязчиво подсказать человеку на тот фильм, который ему явно стоило бы внимательно пересмотреть, или на ту книгу, которую ему крайне еще важно станет вдумчиво перечесть, тоже ведь человека  при этом явно перевоспитываешь.
Причем в особенности полезным все это станет тогда, когда ему заодно и подскажут, на чем при просмотре или при прочтении ему следовало акцентировать все свое пристальное внимание.
И ведь в том наиболее праведном ключе все вышеизложенное было бы куда логичнее соотнести с истинными сокровищами художественной литературы.

67
Однако при всем том вовсе нельзя неразрывной нитью привязывать возвышенную духовность к привитой с самого детства привычке к чтению книг.
А тем более что некоторые из славных поглощателей бессмертных произведений искусства только и бредят святым духом чужого творчества, а именно потому они со всем тем божественно лирическим упоением и воздают наивысшие почести одному безмерно славному своему аппетиту.
А это и позволяет им смотреть на других (простых смертных) сверху вниз, а те серые душой и телом обыватели между тем точно такие же люди.
Ну а потому и все, что будет потребно для вполне стоящего изменения повседневных привычек малообразованного населения, окажется на деле заключено разве что в постепенном создании должных условий, чтобы чтение книг стало для обывателей делом вполне комфортным и уютным.
И именно таковой наиважнейшей цели и могут послужить  многие нынешние аудиокниги.
Однако никак нельзя считать вполне решенным вопрос о том, что именно более всего оказывает на человека на редкость существенное влияние – прочитанная ли книга, увиденный фильм или то, как вели себя, да так и поныне ведут его родные отец и мать.

68
И кто это ни к селу ни городу ныне решил, что человеческое общество достойно всей чисто внешней своей цивилизованности?
А между тем та именно извне совсем не второпях навязанная государству (не внутрисемейная) культурно-правовая человечность – это плод самых тщательных стараний прививания власти совсем иных куда более гуманных форм, нежели те, что были ей еще изначально свойственны.
Причем осуществлено это было именно со стороны весьма малочисленной группы высоких духом и мыслью интеллектуалов.
А следовательно, нынешняя общечеловеческая культура в случае всеобъемлющего катаклизма, который, не дай еще Бог, сотрет с лица матушки-земли все ее современное политическое обустройство, даже и часа не устоит пред натиском взбесившихся масс тех людей, что не более чем вынужденно приоделись и остепенились, оставаясь при всей внешней своей цивилизованности в сущности теми же дикарями.
Они степенны и учтивы лишь из-за внешне строго навязанных всем и каждому законов.
А последние беспрестанно день за днем никак не пассивно сосуществуют со всем этим людом, сколь так неотъемлемо направляя шаги всего современного нам общества.

69
А нечто подобное и будет затем предвещать, что в случае возникновения тяжкого тупика, который разом уж встанет на пути современного прогресса, сам процесс деградации культуры и появления новых «врагов народа» может занять не более мгновения, если заговорить обо всей истории современной цивилизации.
И ведь для того, чтобы нечто подобное и впрямь еще оказалось безотрадной частью суровой общечеловеческой реальности, хватит и года, а тем паче двух лет безнадежно жалкого существования рода людского в свете тех не на пустом месте возникших напастей, берущих свое начало из-за испорченной нами экологии.
И это именно тогда многотонные колеса махины будто бы уже изжитого тоталитаризма и раздробят кости всякому закону и житейской правде, которые пока еще никак не налиты мощью стальных мускулов внутри человеческой натуры.
То есть никак не стало ничто такое самим уж сердцем всего того ныне лишь совсем натянуто вполне ведь цивилизованного порядка.

70
Ну а все те великие достижения светлого разума, которые, может быть, и имели ту еще изначальную функцию на деле весьма старательно приблизить нас к чему-либо величественному и чистому, вполне могли быть использованы и в совершенно другом ключе.
А именно явно могут все те технические средства с той большей же ловкостью явно оказаться задействованы репрессивным аппаратом государства совсем не во благо людское.
Да еще и осуществлялось все это как раз-таки ради насильственного внедрения в сознание людского сообщества до чего губительного благоговения перед нечистотами откровенного себялюбия.
И ведь для этакой цели вполне подойдут все средства массовой информации.
И посредством них человеку затем и станут из-за дня в день внушать, как велика его страна и, следовательно, он тоже будет велик раз он ее самая так неотъемлемая часть.
Причем с точки зрения тоталитарных правителей простому народу страстно любить самого себя явно не возбраняется.
Ну а те самые его великие вожди всегда предпочтут носить маски.
И они будут всячески делать вид, будто бы их сердца и впрямь переполнены чисто абстрактным всеобщим благом, которое они всею душой якобы и обязались нести буквально всякому на этой земле, кто только их милой заботы еще уж действительно будет достоин.
И ведь главное: вся эта слащавая демагогия со временем полностью пропитывает сознание масс, и ее постулаты станут определять весь их дальнейший уклад жизни.   
И тиран Сталин сразу уж принялся вслед за своим восшествием на пост руководителя страны сходу так подминать лично под себя все духовные ценности своей великой державы.
Причем не только он, но и все те другие, кто повели народ во тьму, всею душой веровали в свою благую миссию, те для кого революция была лишь шансом выйти в люди были рангом пониже.
А все-таки о больших и светлых свершениях мечтали только ведь люди, совсем ненадолго обретшие власть, ну а где-то за их спинами притаились именно те, для кого сама революция была ширмой, за которой эти нелюди до поры до времени прятали свои интересы под благой личиной социальных преобразований.
Правда, было тогда предостаточно и тех других не приспособленцев, карабкающихся вверх по социальной лестнице, а просто отчаянно фанатичных людей.
И они вполне имели совершенно разные изначальные карьерные установки, зато вот построение социализма в той отдельно взятой стране как цель была им разом всецело ясна.
А ведь к чему-то лучшему, как в экономическом, так и в социальном плане, все это привести никак уж совсем вовсе вот не могло.
Идеологически оправданные т жестко дисциплинарные способы преобразования общества могли быть способны разве что всячески ущемить людскую натуру в очень даже узких рамках, но построить новую жизнь можно, только выпустив на вольную волю инициативу и творческий разум. 
Но большевистские вожди обо всем этом думали совсем иначе… 
И именно этот режим явно умел при помощи мнимого благосердечия весьма добротно захватывать в плен людские души. 
И граждане СССР только и жили в плену иллюзий, совершенно вот игнорируя весь тот никак необустроенный быт, они только, и восхваляли свою наилучшую власть за всю долгую историю человечества.
Ну а душа тех народных масс станет отныне (после ее должной идеологической обработки) казенной, и принадлежать она будет их советскому государству. 
Однако и само наличие у человека души маститый чиновник культуры вполне может поставить под сомнение. Да и всякое ее существование в бренном теле человека воинственно атеистическое государство может попросту раз и навсегда официально же «отменить»!

71
Теоретики, усердно разработавшие догмы коммунистической и нацистской идеологий на глазах немецкой и российской интеллигенции раздули до невообразимых масштабов исторической значимости популистскую идею, будучи и впрямь обуяны неистовым желанием насильственно ускорить создание нового общественного порядка и нового типа человека.
И были среди интеллигенции люди пассивно смотревшие на происходящее в стране, и были те, которые отворачивались от всего этого внутренне или отчаливали, покидая родину, которую в строго политическом смысле ныне покинул разум.
Однако активно шедших в бой против новых порядков было не столь уж и много. 
А потому и задавить оппозицию противостоящей тоталитарной власти было вот вовсе не сложно.
Большинство образованного населения тогда отлично  понимало преступность режима, а особенно так в Совдепии, но было раздавлено морально, что мешало активному сопротивлению или же считало все происходящее вполне объективной нормой.   
Причем политика и новая общественная нравственность, что оказалась лишь подменой всякой стародавней морали, здесь переплетались в единое целое.
Причем было новое видение мира крайне скупо на слезу по поводу будто бы и впрямь весьма необходимых мер для незамедлительного осуществления широких и радикальных государственных преобразований.
Причем тут имеется в виду прежде всего насильственное перевоспитание масс и приведение их к одному должному знаменателю.
И ведь главное: тоталитарная власть никак не считала страдания жертв нравственным препятствием для достижения своих целей.
И все те насильственные действия вкупе происходили только потому, что политическая программа становилась пышущим самодовольством вероучением, а объявленная священной цель позволяла идеологам считать людские страдания естественной и необходимой ценой чрезвычайно быстрого преобразования общества коммунистической и нацистской эпохи.
И тут явно имелись разные исторические мотивы для ярых попыток свершения грядущего переустройства общества: в одном случае речь шла о безвременно великом и воинственно сентиментальном национальном возрождении германского народа, а во втором, о суровой идиллии в результате устранения самого так сказать основания для всяких социальных конфликтов.
И ведь главное: восторженная массовость, когда всякая отдельная личность растворяется в коллективе, была общим центром тяжести обеих этих диктатур - для них никогда не было ничего важнее коллективной идентичности.
Правда, всякий режим имеет кучу функций, но они все обслуживающие, а следовательно их сущность крайне второстепенна.
Однако самим ядром диктатуры в XX веке стал именно рев толпы, несущей на своих широких плечах всю легитимность данной власти.
Ну а отдельная личность тогда совершенно обесценивалась.
Да и вообще обе эти диктатуры не признавали самостоятельности и безусловной ценности яркой индивидуальности, особенно если она не была безукоризненно встроена в их видение мира.
Варварские диктатуры всеми имеющимися у них средствами старались полностью разрушить у людских масс всякое независимое самосознание, ведь им отныне было положено жить одной крайне верной мыслью, что была внушена откуда-то явно извне.
Причем политическая партия, ставшая всем и вся, а прежде всего подмяв под себя религиозную веру, выполняла тут сакральную роль и была всем обликом схожа с сектой, чьи адепты должны были беспрекословно подчиняться воле своего духовного лидера.   
Тоталитаризм вообще сохраняет в полнейшей целостности для  своего гражданина один сугубо житейский ум и при этом он беспардонно культивирует его примитивные инстинкты — страх, подчинение группе, агрессию и стремление к самосохранению.
Причем сами должные критерии исключения из числа людей, будто бы никак далее не достойных продолжения своего бренного существования, были не столь уж важны.
То есть были они вторичны для самого механизма отделения тех, кто достоин жить и кому уготована судьба безвестно сгинуть в застенках. 
Причем основной целью репрессий было держать в страхе тех более чем естественно полезных режиму людей, начисто отделив их от тех, кто отныне был власти свободным или живым далее не нужен.
И господа красные ко всему тому многосословному дореволюционному обществу разом тогда присобачили совершенно безличное клише – «наши и не наши» совсем наскоро осуществив это в том самом до чего широком общегосударственном смысле.
И тех «не наших» по представлениям новоявленных властьимущих попросту следовало всех до единого нещадно ликвидировать, если не физически, то, по крайней мере, как свободных личностей.
Правда, делались все эти чисто липовые юридические процедуры весьма деловито и с отчетливо видимым хозяйским подходом.
Тех, кто мог на что-то сгодиться, разве что отделяли от общего коллектива, направляя неугодных власти в места заключения, но сохранение тех жизней было временным, так сказать, до того момента, когда идея чьего-то всевластного диктаторства и впрямь восторжествует во всем этом мире.   
Причем тех живых людей «доблестно» уничтожали, словно злобных вредителей, что будто бы извечно строят да и осуществляют коварные планы супротив выпукло и ярко выделенного тоталитарным режимом весьма благородного рода людского.

72
Да и применяя к себе весьма веское суждение Федора Достоевского, автор хотел бы заметить, что подмена понятия вросшей в саму жизнь народа житейской нравственности пусть и завуалированными сладкоречивой демагогией узкополитическими соображениями — дело никак не новое.
Нет уж, именно оно и будет затем составлять извечно исхоженный путь существования общества, вся суть которого как раз и может предстать общим мерилом вконец расшатавшегося общественного порядка в темные времена всякой эпохи довольно крутых перемен.
Причем даже и те спонтанные волнения народных толп могут оказаться вполне так надежно оседланными.
И ведь самым должным образом подковать серую и невежественную массу дело нехитрое.
Ну а вскоре вслед за тем и все те в самые разные стороны, направленные течения широкой общественной жизни будут принудительно направлены в то кому-то единолично нужное русло.
Причем сделано это будет именно теми о сколь еще многом в этой жизни чисто догматически рассуждающими ярыми зачинщиками широких, но никак при этом не затрагивающих ничего в самой глубине вещей перемен к чему-либо «исключительно будто бы лучшему».
То есть может возникнуть пагубная ситуация, когда организованное меньшинство, без особого труда подчинив себе перевозбужденную людскую массу, навяжет ей свою политическую цель, принуждая оценивать добро и зло разве что мерой собачьей преданности своей единственно приемлемой идеологической программе.
И главное: какую здравую мысль выражает по данному  поводу Достоевский в своих незабвенных «Бесах»:
«Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и нетерпение. Между тем эта сволочь, сама не зная того, почти всегда подпадает под команду той малой кучки “передовых”, которые действуют с определенною целью, и та направляет весь этот сор куда ей угодно, если только сама не состоит из совершенных идиотов, что, впрочем, тоже случается».

73
Но наивных радикальных либералов, фанатично всем сердцем проникшихся самой сутью идеи ревностных революционных борцов, явно найдется, кому беспардонно отодвинуть от бушующего вулкана людских страстей.
Причем сделали это те, для кого идея была только инструментом управления народными массами, и они с самым искренним воодушевлением принялись за беспринципный дележ власти в той наспех захваченной ими стране России.
Ну а тех излишне ярых мечтателей можно будет далее с великой легкостью обвинить во всякого рода контрреволюционных деяниях, а затем и взять под стражу.
Причем по большей части старые большевики, попавшие под каток сталинских репрессий, были затем со всей должной эффективностью навеки «утилизированы» словно мусор, мешающий тем сталинского склада настоящим людям широким шагом идти куда-то далеко вперед к личным благам вожделенного коммунизма.
И главное: ярые приспособленцы вполне окажутся способны перенять чьи-то жесты, мимику и революционную риторику, но идеей они будут пользоваться исключительно для собственного большого материального благополучия.
Эти бестрепетные вассалы своих низменных страстей - попутчики революции - любили славные прелести комфортной жизни, а никак не «идеалистические фантики», почти религиозной сущностью которых тешили себя их предшественники.
И как они явно расстараются дать массам вместо бестелесных идеалов фигурку кумира, который и будет отныне всем своим ликом бесподобно воплощать образ давних надежд на неизменно «грядущее славное благоденствие».
И новейшая история знает весьма немалое число более чем выразительных примеров, и одним из последних образцов создания культа одной авторитарной личности аятоллы Хомейни является, конечно же, Иранская революция.
Причем само ее возникновение было связано с тем обстоятельством, что кучке воинственно настроенных либералов в 1978 году явно захотелось взять в свои руки бразды правления всем государством.
Ну, или хотя бы сколь незамедлительно обрести внутри своей страны до чего значительно поболее широкий спектр гражданских и общественных свобод, чем у них было до этого.
И это несмотря на то, что в то время свобод у иранского общества и без того было не столь уж и мало.
Правда, шах был чересчур убежден в безупречно надежной прочности своего трона, проводил политику смелых и авторитарных реформ и тем настроил против себя значительную часть иранского общества.
Но все равно одним из критически важных катализаторов революции выступила промарксистски настроенная левая интеллигенция, весьма верно перед тем подогретая своими кураторами из СССР.    
И ведь главное: до чего вскоре после своей победы всякая революционная братия начинает чистить перышки, явно уж насытившись самим, так сказать, низвержением ненавистной ей тирании.
Ну а тогда она разом и начинает выгребать балласт, вышвыривая за шкирку из своих рядов тех, кто искренне хотел счастья всему своему народу.
Причем лишь на гребне вздыбившей ее волны «дама революция» бывает удивительно многословна, а затем ее демарши становятся крайне резки и лаконичны, и у всех, кого репрессивный аппарат весьма спешно обвел кружком - шансов выжить будет совсем немного. 
Да только, дойдя до своего крайнего накала, а затем, начав резкий путь самого так откровенного нравственного падения, она самым беспардонным образом возносит на самые небеса невообразимо тупые ничтожества.
Ну а они и проявят затем своекорыстный интерес ко всему тому будто бы вполне праведному перераспределению лишь с виду всеобщих, а между тем чужих народу благ.
Да и главное: тут же отыскивает братия, ревностно блюдущая традиции массового террора лютых своих первоначальных предшественников, всяческих «ярых и тщательно скрытых врагов общества», дабы в их-то крови и утопить все то навеки кому-то обрыдшее треклятое прошлое.
И все, кто волей-неволей по самому своему происхождению его олицетворял, как раз и должны были по логике революционеров все до одного оказаться погребенными в сырой земле, раз те, кто решил спалить все, на чем ранее держалась всякая в стране власть, были чудовищно беспощадны…
И вот этакими, как правило, бывшими смердами неизменно двигал лютый инстинкт мести, что в чьих-то темных, как сто подвалов, душах и воплотился в безудержном желании всеобъемлющего разрушения…
Все былое и бесхитростно барское должно было отныне попросту сгинуть во «всеочищающем» революционном пламени.
И при этом господа большевики неистово пытались сплотить весь «свой» простой народ супротив всяческого коварнейшего и вездесущего присутствия в жизни общества тех самых, считай, каждодневно жирующих богатеев.

74
И ясно как божий день, что это революционный российский пламень, распространявший угрозу мирового пожара, постепенно спровоцировал капиталистический мир на поиски дьявольски для него насущного политического антипода большевизму, что и в странах западной Европы на деле имел своих яростных сторонников.                И вот исключительно наглядную его форму и воплотил в себе тот совсем назревший, как гнойный фурункул на теле общества, фашизм, а затем несколько так обособленно до чего гордо вскинул голову орел немецкого нацизма.
Нацизм стал для подавляющей части немецкого народа символом национального возрождения после позора версальских соглашений, однако в конечном итоге оказался возрождением средневековья и его враждебная всякой человечности суть выжгла клеймо на лбу немецкого народа.    
Причем нацизм пришел во власть не просто так.
Раз уж это произошло чисто по случаю самой еще крайней надобности политических элит  Италии и Германии именно в подобной форме правления их странами.
А именно потому представители капитала и встали за спиной нацистов, вполне дозволив им порядком уж бойко и толково заложить краеугольный камень всего их невероятно свирепого мировоззрения внутрь сознания весьма поверхностно образованного среднего класса, а уж тем более чрезвычайно беспечных серых масс как немецкой, так и итальянской наций.
Правда, после прихода к власти оба режима стали довольно независимыми от тех, кто их еще изначально поддерживал.               
И главное: было в фашизме куда поболее ничем неприкрытой варварской агрессии, нежели дипломатической хитрости, да только был он смертельно опасен необычайно разрушительной эффективностью всего своего репрессивного аппарата активно занявшегося физическим уничтожением буквально всех неугодных.

Однако большевизм в силу всеядной хитрости своих адептов, явно уж несмотря на всю чисто житейскую свою тупость, мог ведь оказаться опаснее расового национализма, причем совсем не только для тех отдельных с точки зрения нацистов якобы неполноценных народов, но и для всего вполне свободного от идеологических пут существования человечества.
Все эти его серые мыслишки, сосредоточившиеся на том, чтобы отнять собственность, уничтожить противников, изменить воспитание — и получить гармоничное общество сочетались с крайней степенью пронырливости и коварства. 
А потому опасность та была вполне ведь объективно на деле и вправду реальна.
Ведь русский народ вполне является одним из сильнейших по своему неукротимому духу народов мира сего.
Его духовной спайности и способности стойко переносить суровые лишения попросту нет никакого предела.   
Ну а потому и могла оказаться несоизмеримо горше всякой реальной истории судьба всего человечества, коли бы неистово осатанелой лихости большевизм и впрямь изыскал нужные идеологические средства, дабы через все рупоры пропаганды именно его верной рукой надежно до конца оседлать.
Однако никак не удалось большевикам превратить весь народ в воинов мировой революции: для того, чтобы его создать им потребовалось воспитать в должном духе целое поколение новых людей.
Ну а затем и можно было бы большевикам повести заблудшие (в результате промывания мозгов) трудовые массы на штурм бастионов социально уж вовсе будто бы чуждого им по духу капитализма.
А уж тем более что еще и осуществлялось бы все это вождями большевизма как есть только во имя любви ко всем простым людям, и без всякой расовой животной ненависти!
Да, именно так!
Большевики намеривались свергнуть власть капитала во всем этом мире чисто так во имя любви ко всем народам мира, хотя идти к братству народов предлагалось путем убийств и самых безрассудных, разрушительных свершений, что будто бы сами собой предвещали свободу от всякой капиталистической эксплуатации трудящихся!
По весьма куцей логике суровых комиссаров само собой сходу так выходило, что именно посредством чего-либо подобного и придут некогда времена безумно радостного (даже и в предощущении его) чисто же земного рая.
И это так - раз давно всем следовало бы разочароваться в существовании рая и в мечтах ни для кого несбыточного – небесного.

75
Однако на деле чем более «невинной» радости вполне всплывет в людских сердцах из-за лютой смерти или как минимум беспрестанных унижений «классовых врагов», тем глубже и глубже общество погрязнет в непролазной нищете.
Раз без тех настоящих хозяев сходу так явно теряется всякая инициатива, более чем весьма способствующая экономическому процветанию общества. 
Да и вообще, насильственная смерть прошлого так и смердит, ударяя в ноздри запахом падали и зарождением лучшего будущего в сталинскую эпоху вовсе даже совсем и не пахло.
А впрочем, и само по себе разрушение институтов прежней государственности никак не могло сделать жизнь народа хоть сколько-то позитивнее и лучше.
И новая власть, вполне состоящая из тех неучей, что вышли в люди из самых глубин безвестности, весьма старательно истерла разницу между городом и деревней только в смысле создания единой зоны почти полной атрофии всякого здравого смысла и самостоятельной воли.
И новым в жизни советского общества было одно только дельное и по-комиссарски последовательное возрождение всех общих принципов до чего старого крепостничества. 
И уж то само собою предельно ясно — на костях «бывших эксплуататоров» лучшую жизнь было вовсе никогда не построить.
И пусть народу пришлось почти безропотно гнуть и гнуть спину на весь привилегированный класс, а все-таки те люди при всей своей лютости и нетерпимости к своим крепостным в подметки не годились по масштабам насилия над прошлым и будущим тем «товарищам», что на все сто полновластно пришли им на смену.
Эти только вот сами себе товарищи как малолетку конфеткой соблазнили народную массу до чего гордо вышагивать далеко вперед с бравой песней на устах.
Но в результате завели большевики свою страну в такое болото, где даже лягушки не квакают.   
А следовательно, никакой будто бы многообещающей «новой эры» в Совдепии было и близко совсем нигде не видать.
И именно так тому ведь и будет положено быть, раз лишь гуще затем совсем неприглядно сгустятся тучи ненависти и общество станет значительно более разобщенным.

Да и сходу со всех сторон затем вот посыпались, словно из рога изобилия всяческие ярлыки, весьма легко прилипающие к ликам тех в своем большинстве наиболее достойных людей среди граждан былой империи.   
А кроме того, в самом воздухе революционного времени так и раздавался исключительно громкий бой литавр, что беспрестанно оглушал простых людей, губя в них вполне естественную совесть той еще дикой какофонией осатанелой идеологии.
А ведь никоим образом нельзя путем убийств и насилия над ближним своим действенно приблизить эпоху всеобщего грядущего счастья.
Таким макаром, наоборот, ярые революционеры с корнем выдернули общество из нынешнего настоящего и  отодвинули его назад в пещеры к мамонтам и троглодитам.

76
Да вот и атаман донской армии Петр Краснов вложил в уста своей героини романа «От двуглавого орла к красному знамени» довольно похожие на авторские мысли, и они вполне могли выражать и его собственное мнение на данный счет.
Жаль только, что всего через несколько лет после написания этих славных строк с Красновым произошло такое глубокое и тяжелое перерождение.
Ну а потому в самом конце последующего своего романа «Единая-неделимая» ему вполне вздумалось торжественно прославлять раскаявшегося донского крестьянина, отдавшего приказ убить отца и мать и замучившего деда.
И ведь главное: это было данным образом представлено Красновым только из-за того, что Ершов задушил какого-то одного никудышного большевика, пусть тот комиссар и был над ним начальником…
«Она думала. Она пришла уже в своих думах к тому, что, может быть, они правы. Они, трудящиеся над землей, они, живущие в маленьких тесных избушках, где спертый дурной воздух, они, голодающие и мерзнущие. “Мир и все его богатства принадлежат им, и буржуи – словом, все те, кто не умеет сам работать и добывать все своими руками, должны или стать такими, как они, или уйти в иной мир, на земле не место тунеядцам…” Придя к этой мысли, Оля почувствовала страшную жажду жизни. “Ну, хорошо, – говорила она, – я буду работать, как они, я буду прачкой, я стану садить и полоть огороды…” С этою мыслью она задремала. Но сейчас же вернулась в явь от новой яркой мысли. “Да ведь тогда, – думала Оля, и мысли точно торопились в ее мозгу, стремясь что-то доказать ей важное и убедительное, – тогда, когда все станут, как они, и не будет нас, погибнет красота. Тогда погибнет вера в Бога, погибнет любовь. Тогда исчезнет сознание, что позволено и что не позволено. Тогда убийство не будет грехом и сильные и дерзкие станут уничтожать слабых. Слабые станут раболепствовать перед сильными, угождать тем, кто свирепее осуществляет свое право жизни. Тогда все обратится в сплошную резню. Христос с Его кротким учением уйдет из нашего мира, с Ним уйдут красота и прощение, и в дикой свалке погибнут люди. Они, как хищные звери, разбегутся по пещерам и будут жить, боясь встретиться с себе подобными».

77
А именно последняя фраза предыдущего фрагмента и символизирует произошедшее в СССР во времена всем небезызвестного трепета сталинизма буквально перед всем, что довольно-таки нетривиально соотносилось с тем «беспутно треклятым прошлым».
То есть несло в себе глубокую историческую память того полностью отринутого большевиками дореволюционного прошлого.
Да и вообще любое достаточно серьезное отклонение от дозволенного сверху хода мысли незамедлительно в сталинское время каралось лишением свободы на весьма долгий срок.
То есть через двенадцать долгих и мучительных лет правления антихриста (Сталина) люди стали бояться обмениваться хоть словом с прохожими из-за глубоко гнездящегося в их сердцах страха, что вдруг это они и есть те враги, о которых так много и подробно писали во всех газетах.
И если этот контакт окажется, замечен, об этом обязательно донесут кому следует, и тогда прощай, свобода.
А кроме того, стало очень даже страшно откровенничать с людьми, ведь любой мог донести, спасая свою шкуру от тюрьмы.
То есть сотрудники НКВД стали тогда искать не только того, кто готов был неистово возмущаться, открыто идя против власти, но и того, кто, ненавидя советскую диктатуру, скрывал это в самой глубине своей души.
И вот любое некорректное высказывание в адрес власти классифицировалось, тогда как политическое преступление.
Человек в СССР во времена сталинского правления со всеми своими потрохами принадлежал государству и, не дай Бог, в его чреве вздумалось бы завестись какой-то толике вполне определенного сомнения в то, что «доля советского человека действительно наилучшая на всем этом свете».
Причем тот, кто был центром системы, особенно оберегался от всяческой критики. 
Сталин был не просто диктатором, он стал живым идолом - богом из плоти и крови.   
И он-то и был котом, который весело день за днем наслаждался возней со своею страной, где она явно так исполняла роль пойманной мышки.

78
Да только многим искренне верящим в благость всего происходящего представителям интеллигенции 1920–1930-х годов XX века куда-то вперед несущийся, будучи победоносным (судя по передовицам большевистских газет) процесс «клеймения» разных слоев народа был никак и близко так неприметен.
То есть крайне безнравственное рассечение, словно топором различных прослоек сельчан на строго выделенные большевиками категории, а именно в виде кулаков, подкулачников, ну а далее и всей той остальной части не столь зажиточного и пассивного крестьянства вовсе не привело хоть к какому-то возмущению со стороны работников умственного труда.
И это именно они со всею страстью души вполне искренне поддерживали устремление своего марксистско-пролетарского государства провести сплошную коллективизацию.   
Причем даже среди вполне прозорливых людей, которые на все происходящее смотрели открытыми глазами, явно присутствовало на редкость осмысленное предпочтение данной группы людей, попросту никак не заморачиваться политикой раз она по всей своей сути чрезвычайно грязна.
Ну а вместо этого всем им, видите ли, явно стоило идти пусть и подневольно, но «дружно» в ногу, строго выдерживая темп в полном соответствии со всеми заранее предписанными «пожеланиями» тогдашней суровой власти.
И главное: большевистская власть более чем трезво умела играть на чувствах своего народа и беспрестанно скармливала ему басни про свет в конце длинного туннеля.
То есть этакий нечестивый (из-за превращения живых людей в глину для построения коммунизма) путь должен был привести все «доселе разнесчастные» народы земли в тот всеми нами будто бы на одних словах долгожданный коммунистический рай.
А между тем насильственное передергивание завзятыми большевистскими агитаторами вполне объективных фактов людского существования, а именно общей для всех млекопитающих привязанности к собственности при помощи бледных, словно смерть всяческой житейской логики идеалов, что начисто лишены всякой жизненности, может разве что создать условия для превращения всей общественной жизни в сущий ад.
Те крайне прямолинейные доктрины были ведь ослепительно ярки лишь для нравственно и умственно подслеповатого народа, а для тех представителей интеллигенции, кто должен был направлять жизнь вперед, все эти философские постулаты являлись чем-то никак не связанным с тем, что их вполне повседневно окружало.   
Но путь туда был обозначен ярким светом искреннего энтузиазма некоторой части интеллигенции, и она заражала своей верой невежественных обывателей.
И решающую роль тут сыграло именно то обстоятельство, что большевики на редкость умелой рукой порождали в наивных сердцах масс пароксизмы искусственно раздутого восторга.
Причем коли простой народ большевики явно заставили славить все «прелести новой жизни», то и интеллигенцию советская власть могла как-нибудь еще приструнить, запугать, зажечь души интеллектуалов всеобщим пламенем энтузиазма.
И уж явно проворачивали кое-какие лодыри и бездари во всяком творческом и созидательном плане, вмиг примазавшиеся к революции, все свои кровавые большевистские отнюдь не мелкие делишки именно по тому ярко сверкнувшему блестящим медяком наглядной агитации заранее отработанному сценарию.
То есть осуществлялось все это дивное диво революционного самообмана (для искренне умиляющихся всему происходящему интеллектуалов) именно по той самой схеме, как нечто явно с тем схожее и поныне проворачивают строители финансовых пирамид.
Писатель Андрей Платонов в своей знаменитой повести «Котлован» разоблачает данные махинации в его исторически верном описании вширь без конца и края разросшегося тогда несусветно дутого энтузиазма:
«Я этих пастухов и писцов враз в рабочий класс обращу, они у меня так копать начнут, что у них весь смертный элемент выйдет на лицо…
Но отчего, Никит, поле так скучно лежит? Неужели внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний план?»

79
А всякой показухи во времена правления Сталина было столько, что и сами члены Политбюро по данному поводу весьма самодовольно и спесиво умилялись.
Все обильные славословия «отцу народов» были ему очень даже к лицу.
Ну а точно так же тут следует упомянуть съезды, парады и газетную шумиху вокруг «великих строек» и «неповторимых» производственных рекордов.
Да, и самому бессменному вождю явно доводилось подчас удивляться, как это ему вообще удалось казенно и восторженно поднять весь «свой» отнюдь не единый народ на классовую борьбу.
Да еще и никак не за заявленные официально ценности, а за полнейшее его порабощение в тяжких оковах единственно верной некогда идеологии.
Правда, сам фактор тяжкого и беспрестанного насилия над обществом перво-наперво был связан со всею фанатичной верой весьма многих людей в свое государство, словно бы оно на деле являло собой «подлинный оплот наилучшей идеи» политического сосуществования объединенных республик, которых оно «с братской любовью» скрепило в единое целое.
И ведь как раз политическая слепота до чего многих граждан лучше любого репрессивного аппарата защищало спину власти, лишившей сколь многих людей права на свою собственную (не партийную) совесть.
Раз вокруг враги, то, стало быть, надо бы оказаться всегда начеку и о любом неправильно сказанном кем-либо слове тут же в письменном виде докладывать кому надо.
Первое в мире социалистическое государство объявило себя находящейся во вражеском капиталистическом окружении цитаделью добра и света, главная задача которой будто бы состояло в намерении всячески приближать зарю иного будущего всего человечества. 
Да и весьма изящно сам тот пропагандистский образ счастья был уж соткан из тончайших нитей завораживающих иллюзий.
И те иллюзии плавили не только тугоплавкую сталь прежнего быта, но и как есть заодно и само то время на многие людские души однозначно ставило каленым железом отвратительное ничем не изгладимое клеймо!
Ну а пресловутое всеобщее счастье — это гулкая фальшь, раздающаяся из медных труб дешевого и разгульного по своей мелодике духового оркестра.
Да и само занятие - чрезвычайно ответственное «строительство новой жизни путем разрушения былого и ныне упраздненного капиталистического быта» напрочь бесцельно.
Социализм марксистского типа еще изначально как экономическая система был явным образцом чего-то мертворожденного.
И ясное дело, что его нежизнеспособность была бы куда значительно более очевидной, если бы не все те природные ресурсы, а именно нефть и лес, которых в СССР было в самом полном переизбытке.
Вот только хозяйской руки в СССР не хватало, словно воздуха для дыхания. 
Да и вообще социализм марксистского типа подразумевает полную людскую обезличенность, а это приводит к непременному отсутствию всякой должной инициативы.
Правда, задушить капитализм полностью без самых прискорбных последствий было нельзя, а потому и предприятия обменивались ресурсами и мощностями, яростно торгуясь за каждый предоставленный агрегат как за свое родное, а никак не государственное имущество.
Но теневая экономика могла только слегка поддержать вечно сваливающиеся штаны социалистического хозяйства.    
В то время как для широкого экономического процветания каждый представитель человечества должен иметь возможность реализовать ум и смекалку свойственную чисто вот его личной индивидуальности.
Ну а насильственное строительство новой общественной жизни только ведь и сделает людское сообщество необычайно так внешне унифицированным.
Да и само людское счастье, чтобы предстать чем-либо настоящим, должно быть исключительно своим, и его нельзя суровой силою (даже в мечтах) распределить на всех граждан поровну, не отняв у каждого человека его душу и сердце.
Да и вообще в связи с распространением не в меру размашистых манифестов, в которых было слишком уж много ликования по поводу построения лучшего будущего для всего человечества, в конце концов, в людях почти совсем угаснет подлинное пламя всякого энтузиазма.
И его наиболее должное присутствие уж вполне изначально необходимая составная часть личного счастья, что и было крайне важно для того чтобы каждый член общества смог вполне обустроить свой укромный угол, в котором у него и будет все то лично до конца кровное и родное.
А тем может оказаться разве что его семья и быт, ну а та необъятно широкая общественная жизнь очень даже многим почти до фонаря.
И чтобы все это изменить, нужно будет планомерно создать систему воспитания, что самым тщательным образом затронет души многих и многих поколений…
Революционные же взрывы только откатывают общество далеко назад во тьму давно прошедших веков.
Причем сладкая патока пропаганды прилипала к наивным сердцам и бессовестно врала людям о чем-то вовсе несбыточном и далеком, что некогда будто бы станет самой основой людской жизни, когда коммунизм и вправду победит во всем этом мире.   
То есть та будто бы лишь вчера от сохи «народная» власть без тени стеснения так и продолжила внушать своим гражданам, что общее и чисто символическое величие страны куда важнее всего того «беспардонно зажиточно частного», что могло составлять свое личное счастье.
А чисто потому и будет все будто бы чрезмерно себялюбивое максимально вытеснено из всего того, что можно и впрямь-то назвать чьим-либо вполне частным существованием.
И вся общественная жизнь так и обросла некогда серой парадностью.
Ну а вместо личного счастья «пролетарское государство» выдаст на сменку своему гражданину одно грязное и потное ожидание.
И человек будет вынужден всю свою жизнь, прожить стоя в длинной очереди за тем, что и все другие «в одни руки» со временем точно будто бы непременно уж разом явно получат.
И тут имеется в виду большой кусок всеобщего счастья, аккуратно ломтиками нарезанного для всех и каждого в отдельности.
Смерть как хотелось вождям коммунистической партии продать массам тот не загробный рай, в который они должны были всю свою жизнь беззаветно верить.
А следовательно, всяческим никчемным обывателям тогда и всучивали все ведь их, считай, даровое достояние, заключенное разве что в праве быть на одном голом энтузиазме движимой частью общего устремления сколь еще мнимо строго вперед.
И советское общество явно же будет бодро и смело на деле вышагивать в некие светлые дали грядущего мира.
И тот будто бы заранее был переполнен сущим благоденствием, которое вскоре по полному праву и станет же принадлежать всему роду людскому.
Однако то иллюзорное счастье, что где-то там, в сущем отдалении беспризорно маячило на дальней линии горизонта, было лишь чем-то кем-то желаемым, а из действительно сбывшегося тут могли оказаться в наличии одни тяжкие цепи безбожно серого людского существования.
Причем речь тут только о личности, а то, что государство в результате успешной индустриализации стало выше и мощнее на целую голову, тут ничего совсем вот не изменило.
Для отдельного человека эти цепи затем оказались только вот прочнее и крепче.
И эта серость казенной мысли распространялась, как плесень, и чувствовалась буквально во всем…   
Причем светиться всеми цветами радуги было опаснее всего, коли твоя индивидуальность вовсе никак не вписывалась в каноны «кроваво-красного реализма», что был выпестован за счет планомерного вытеснения неплакатной действительности партийными идеологами, то есть людьми, обладавшими узкой и плоской, как блин, революционной сознательностью.
А та на ходу отвергала буквально все, что было лишено зерна чисто условной (марксистской) целесообразности.
А ведь нравственная цена любого принятого партией решения в самом полном соответствии с параграфами ее чисто механически действующих доктрин никак не входила в строгий расчет. 
Да и вообще во главу угла та идеология ставила одни только крайне незамысловатые принципы верного служения не просто бесплотной, но и оторванной от всяких реалий жизни идее.
Массам, оказывается, надо было весело шагать вперед и только вперед к той единственно верной и главной их цели…
И им как-никак по строгому заданию единственной в стране партии еще предстояло отыскать себе заранее для них подысканного безупречно достойного великого кумира.
То есть того «наилучшего из всех людей», которого им и следовало вполне еще самостоятельно сделать наивысшим существом.
Ну а пред его грозным ликом все остальные и были обязаны молча склонить головы и преклонить колени в жесте преданности и любви.
А как-либо иначе то и быть никак тогда попросту и не могло!

80
И, конечно, острый на язык и использующий его как копье революционный демагог может во всеуслышание заявить о том, что можно, мол, в один миг духовно преобразить весь род людской, дав ему вместо ранее существовавшей жизни совсем другое, более достойное существование, как и иной до конца справедливый общественный порядок.
И революция явно подарила всяким социальным отбросам возможность стать из ничего сразу всем.
И ведь многим из числа безнадежно пропитанных идеологией фанатиков и бунтарей явно хотелось разом поджечь весь этот цивилизованный мир, чтобы тот далее оказался подогнан чисто под их прокрустово ложе.
Правда, большевистский вождь и демагог при этом может уж явно оказаться чисто ведь вынужденным временно ограничиться самыми бескрайними пределами отдельной страны СССР.
То есть попросту вот создал он «анклав свободы» во тьме «хищнической» Лиги капиталистических Наций.
Причем тот «анклав» СССР совсем ненадолго затем окажется ее членом, пока вот он совсем нескромно не покусился на свободу Финляндии. 
И в том анклаве будет железной рукой править строй являвшейся весьма строго переходной формой правления обществом, помпезно прозываемый социализмом.
Причем те, кто шел впереди планеты всей, создавая большевистскую республику, находились в самом трепетном ожидании весьма так деятельной возможности построения чего-либо безупречно же целого, а именно мирового коммунизма.
Да только сама утопическая идея мгновенной переделки людской твердой породы никак не сгодится.
А все потому, что была она основана на принципиально ложных и произвольных допущениях, не имеющих никакого естественного соприкосновения с житейскими реалиями более чем суетливого людского быта.
И именно там яростная поза тех, кто подчас до чего сладкоречиво бурчал про светлое будущее, то метал молнии революционной риторики, сама собой уж была наиболее ярка и страшна.
А ведь вся та катавасия напрочь отнимала у обывателей всякую практическую сметку и желание создавать лучшее будущее своими руками, раз наилучший результат его трудов ему вот точно никак не принадлежал.
И платили рабочему не зарплату, а жалкие гроши вполне нужные к своей своевременной оплате, чтобы у трудового элемента хоть как-то вот душа еще держалась в теле.
Новая власть всячески угнетала трудящихся с самой так той еще удесятеренной силой. 
Прошлая дореволюционная жизнь по общим критериям не была раем, но жизнь в СССР стала дантовым адом почти для всех слоев тогдашнего населения.
Да и чего вообще можно было тут хоть сколько-то ожидать?   
Раз всякое более чем безнадежно яростное уничтожение царства беспросветно гиблого прошлого никак не породит светлое будущее - оно уж явно тогда станет значительно более темным и кровавым, а точно также и весьма откровенно серым.
И таковым оно будет исключительно потому, что разрушение самих основ прошлого разом лишает человека всякого его былого жилья, а это - прежде всего устоявшийся порядок, который и являет собой ту же крышу над головой.
И даже если эта крыша течет, и человеку под ней холодно и голодно, она все равно своя крыша, а вот, если ее нет, то вот все былой благочестивый  обыватель становится беспринципным люмпеном.
А никак иначе тому и не быть раз уж он тогда остается совсем безо всякой нужной ему душевной опоры.
И ведь только в угаре псевдорелигиозного фанатизма кое-кому и может прийти в голову дикая мысль переустраивать общество по неким иным никем вот ранее еще не опробованном стандартам. 
И вот тогда тот яростный реформатор, весьма вот спешно взяв в руки скальпель социального насилия, и пойдет крушить пресловутое угнетение масс хирургическим путем, яростно истребляя носителей зла и добра за одну их сугубо классовую принадлежность.
И будто бы только так и можно будет сделать всю эту жизнь светлее и краше.
Да и вообще нравственные идеи, связанные с несколько иным государственным обустройством, можно будет самым должным образом привить одним тем новым побегам общества.
Ну а все те, кто давно стали взрослыми, должны существовать именно в той системе координат, в которой они привыкли жить еще с самого детства.
Поскольку им нужно существовать именно в той среде, в которой до чего постепенно формировалось их вполне самостоятельное мышление.
Резкие перемены вызывают внутреннее опустошение, а это чревато одним только нравственным падением, причем всеобщим, а не частным.
А из этого следует, что чисто внешне жизнь может стать чище и выше по своим моральным критериям, но внутренний моральный облик общества благодаря воззваниям станет еще более вот низменным и плотским чем он был когда-либо прежде.
Потому как вовсе никак не получиться, вполне всерьез видоизменить зрелое людское сознание некими внешними стимулами.   
Оно ведь у взрослого невежественного обывателя совершенно так явно  закостенелое…
Мышление всякого самоуверенного жлоба, как правило, состоит из заранее готовых блоков догм, и их нельзя разрушить, не сокрушив при этом многие моральные основы, которые он впитал словно губка еще с детства и отрочества.
Ну а всякая чересчур резкая перемена внутри общественного строя, коли она сопровождается активной промывкой мозгов, может сулить одно душевное опустошение людских масс, ибо они при этом становятся одним только грубым орудием в руках власти.
И все тут дело во встряске, когда в человека насильно вливают горячую струю страстных убеждений, данные изумительно простые слоганы запросто вытесняют собой все и вся изначально доброе внутри его души.
Да и вообще даже и при той куда только более мирной попытке резко перестроить человеческую психику никак невозможно будет глубоко затронуть саму суть проблемы дикости рода людского.
Чисто внешний каркас этических норм никак не удержит человека от самого глубочайшего морального падения в тот самый момент, когда нормы прежней законности станут чисто пшиком раз ее полностью (во время революционных будней) начисто ведь именно отменили.
Так мало того из души вполне доселе добропорядочного мещанина насильственным путем большевики вынули самую сердцевину его нравственного чувства, отняли у него веру в Создателя мира сего.
И конечно атеист может быть глубоко нравственным человеком, а за внешней религиозностью может скрываться глубоко порочная натура, но здесь идет речь не об отдельных людях, а обо всей их общей совокупности.   
Причем автор никак того не отрицает, что вполне можно вот считать религию и старую мораль сколь угодно консервативными и закостенелыми, а потому и откровенно полагать уничтожение мракобесья главной задачей просвещенного общества.
Однако изменять нравственные каноны общественного бытия можно только, идя путем медленного сотворения другого людского мировоззрения, а чего-либо путного тут можно будет добиться, разве что найдя ключ к лучшему воспитанию новых поколений.
И если их направлять к свету распрямляя их души и даря им свободу мысли, а не возвращая их во тьму средневекового фанатизма, то толк тут точно еще будет.
И естественно, что свобода выбора и самоопределения есть основа основ всякого должного воспитания, но самодисциплина требует окрика и твердой руки учителя и родителей, а без них наивный либерализм будет подобен прохожему на глазах у которого подонки в очередь насилуют женщину, а он только кричит, прекратите да прекратите!
Однако приучать к принципам самодисциплины куда так желательнее будет только вот людей молодых.      
И это так поскольку в среде взрослых людей нормы общественного поведения явно так крепче лютого гранита.
И сама попытка насильно изменить образ мысли невежественных и необразованных обывателей в корне грешна, в то время как на людей, получивших высшее образование или вознесшихся над своей средой благодаря чтению книг, всегда в любом возрасте можно будет пытаться влиять, и это будет им только полезно.   
Писатель Иван Ефремов в своем историческом романе «Таис Афинская» приводит пример обдумывания еще изначально опасной попытки насильственного переустройства Древнего Египта и делает это посредством мыслей Птолемея.
И ведь в данной книге было вполне верно разъяснено, чем то на редкость бессмысленное понукание толп, начисто лишенных всякого широкого общественного кругозора, но вполне впитавших догмы религиозных предрассудков и впрямь-таки может весьма трагически некогда кончиться:
«Другое заботило его – недавно он понял всю тщету усилий преобразовать Египет, внедрив сюда дух Эллады и гений Александра. “Эту глыбу древних верований, обычаев и уклада жизни, подобную скале из черного гранита Элефантины, – объяснял он Таис, как всегда, умно и убедительно, – невозможно изменить иначе как расколов ее на части. Но поступать так немудро. Разрушая, невозможно сразу заменить прежнее новым, ибо страна останется без закона и обычая, обратясь в сборище одичалых негодяев”».

Да и как это вообще могло оказаться на самом деле иначе?
Общественная пустота заполняется безумно жуткими и алчущими крови ничтожествами, и это они нагло занимают место тех, кто был спесив, самоуверен и никак не самокритично самодостаточен.
Физическое уничтожение прежних угнетателей не создает никаких независимых институтов общественной свободы и может лишь передать власть новым угнетателям.
И до конца верно и праведно изменить можно будет один только образ мышления наших далеких потомков.
Их еще никак не сформировавшееся мышление вполне доступно к его оформлению уже сегодня в виде теоретических выкладок, которые только ведь никак не надо бы буквально разом переводить в некую вполне практическую плоскость.   
И ведь все - это надо было понимать сколь задолго до будто бы самого успешного обустройства должных условий для осуществления всяческих скороспелых социальных экспериментов.
Они ведь были еще заранее обречены в связи с тем, что все устои человеческой натуры, полной эгоизма и всяческих неподдающихся никакой схематичности противоречий в полный рост противостоят многим выводам Карла Маркса.
Да и даже если пойти неким другим путем нравственное сознание простого народа все равно за одно слишком короткое поколение никогда наизнанку вовсе не вывернешь!
Хотя вот праведное и до конца  продуманное воспитание постепенно искореняет в человеке все зверски темное и воинственно жестокое, что ему явно досталось от его древних предков.
Ну а улучшить саму природу человека при помощи безумного социального взрыва - это вообще попросту нонсенс!
Нет, таким путем никак не «вытрясешь» из человека все в нем еще изначально непотребно плохое.
Именно в результате революционных бесчинств то, что таилось где-то далеко на задворках, явно станет нагляднее и значительно шире распространенным буквально повсюду.
Однако подлые негодяи, по самые уши увязшие в бесноватом фанатизме на данный счет, всегда придерживались исключительно иного мнения.
И это так, поскольку как раз того им и было, собственно, надо!

81
Большевики, видите ли, только и желали слепить из общества некий единый организм, в котором гнусные лицемеры, вооруженные наганами и несущие над собой знамя «великих пламенных идей», вскоре окажутся существами наивысшего порядка, как говорится, только в связи со своей вполне отчетливой партийной принадлежностью.
Большевики объявили самих себя рупором народной воли, сделав народ еще более бесправным и всецело зависимым от власти, чем это было даже и при былом крепостничестве.   
И именно на этакой совсем вот не зыбкой почве большевики и построили свой грешный рай в сущем аду.
Так мало того, они еще и выделили из своей среды и того безусловно главного, кто и оказался затем повелителем и палачом почти всего на отхваченной его пятой земле.
Да и вообще то новое из пепла минувшего разом возникшее себя вот сходу возомнившее всесильным государство за любого и всякого отныне будет слишком многое в общественной и личной сфере разом решать, царственно при этом обретаясь посреди неприметного и вконец обезличенного людского конгломерата.
И общество насильственно в ту пору становилось сколь многозначительно управляемым аппаратом власти, как заводной механизм.
Ведь всякий, кто излишне выделялся из рядов, тогда оказывался явно лишним либо в стране, либо вообще на всем белом свете. 
И хотя большевики скрепя сердце использовали бултыхающиеся на поверхности глубоких вод обломки былой империи для создания своих институтов власти, однако главным критерием для них было четкая и ясная позиция весьма продуманной сознательности строителей нового будущего.
Ну а потому все специалисты в тех или иных областях науки или бывшие представители дипломатического, военного и административного корпуса должны были полностью и максимально искренне откреститься от своего мрачного прошлого и внутренне  перековаться, перейдя на те другие пролетарские рельсы.   
И того полного послушания и душевной аморфности можно было добиться только наспех утрамбовав все общество самыми разнообразными видами вездесуще дьявольского террора.
Причем, конечно, тот террор был только средством, но никак не самоцелью.
Как топор крайне необходимый при заготовке дров в чьем-то личном хозяйстве, террор служил для большевиков только средством поддержания тепла в их революционной печи.
И та печь вполне давала нужным людям более чем достойно погреться.
Причем люди культурные и грамотные будут на людях прославлять свою новую власть  и уж только видимо потому, что наиболее явная заслуга ее заслуга была именно в том безупречно твердом и исключительно устойчивом ее существовании, явно сулящем самую безбедную жизнь и блага всем тем, кто ее будет вполне искренне всячески поддерживать.
Правда, тут надо отметить довольно существенную составную часть большого страха и искренней веры, что если власть в чем-то и ошибается, а все-таки вполне при этом твердо знает, что делает.
И если чего вообще только разом и происходит, то так ведь тому вполне уж положено быть, поскольку жизнь все течет и течет и надо плыть именно по ее безупречно главному течению…
То есть при каком-либо даже и совсем так нелепейшем своем выверте «новая жизнь» никак не осуждалась большинством представителей российской интеллигенции.
Они просто вот до зубов тогда вооружились необычайно прекраснодушным мировоззрением и на всю черноту ночи российских реалий они смотрели через розовые очки своего необычайно яркого восприятия всей той необъятно широкой художественной литературы.
И, разумеется, всем тем вполне прямодушным людям никак не хватало должного катализатора.
Поскольку очень многие из тех неравнодушных людей, которые вполне могли бы его создать либо полегли на полях сражений, были уничтожены в процессе большевистской зачистки страны от «вредного элемента», вытеснены в эмиграцию. 
А следовательно, основной фактор, непосредственно приведший к тому совсем же пассивному подходу ко всем тем новоявленным реалиям, был на деле достаточно прост.
Ведь, все те празднично на редкость благодушные суждения обо всем том чрезвычайно медленном, но верном становлении полностью другого общественного бытия неразрывно связаны с одним  только весьма явным чьим-то нежеланием столь откровенно лезть в черную и липкую грязь всякого общественного быта.
И, конечно, таковыми самоубеждениями руководствовались далеко не все представители людей яркого ума, да только для того чтобы рукастый большевистский режим достаточно долго продержался на плаву было достаточно липкой от страха лояльности и половины той некогда ранее существовавшей интеллигенции.

Ну а если не вся уж она сходу сгинула в пучине революции или сбежала в самые дальние края то вот ее настоящего боевого задора после 1922 года никак так более не было слышно.
Да и вообще с самого так еще начала не слишком вот многочисленны были ряды тех, кто весьма воинственно принял революционные идеи до чего вот остро в штыки…
Причем довольно многие образованные люди постепенно втянулись в бытовые реалии новой жизни и вовсю дружно начали их публично всячески превозносить.
Ну а коли они и ругали большевиков, то только шепотком, до чего старательно при этом оглядываясь по сторонам.
Да и вообще довольно приличная часть тогдашней интеллигенции и впрямь поверила, что вот она ныне строится новая и куда поболее светлая, чем была та некогда ранее существовавшая жизнь.
А это, впрочем, и стало затем мощнейшей внутренней подпоркой, сладостно поддерживающей совесть и ум нации в том вполне надлежащем состоянии полнейшего безбрежного покоя.

82
А между тем интеллигенция, что, считай, в упор была не способна разглядеть кровавые деяния сущих нелюдей, невольно при этом морально становилась с ними на одну и ту же, собственно, планку.
Не во всяком смысле, конечно, но самое многозначительное гробовое молчание интеллигенции очень даже явно при этом способствовало тишине и спокойствию в глубине души тех, кто беспощадно и каждодневно губил людей, являвших собой саму совесть всей нации.
Причем та совесть точно никак не связана с какой-либо общественной прослойкой или наличием, а впрочем, даже и полным отсутствием какого-либо довольно-то существенного образования.
И как это вообще, господа интеллектуалы, на самом-то деле могли являться некоей аморфной массой праздных зрителей всего того столь откровенно происходящего на политической арене в их стране сущего произвола?
И разве не должны были они вполне на деле суметь встать насмерть за интересы всего остального общества?
Причем безнадежное отсутствие всяческой должной опоры в виде класса сильных духом образованных людей разве что явно укрепляет давнишнее узурпаторство более чем конкретно выраженное в притязании на единоличную власть. 
И всякому современному диктатору в его розовых мечтах его роль только и видится вполне сходной с ролью муравьиной королевы, от которой впредь и будет зависеть жизнь и судьба всего остального гигантского муравейника.
То есть мысли диктатора весьма всесторонне (в его глазах) явно отображают некое исключительно глобальное мнение и устремление всецело выдуманной идеалистами-фанатиками коллективной души всей его нации.
И главное вот уж чего пишет по данному поводу писатель Сергей Алексеев в своем романе «Крамола»:
«Принцип коллективного, классового мышления напрочь уничтожал автономию личности, оставляя это качество одним лишь вождям».

83
Вождь – он же пресловутый и самопровозглашенный отец нации – вовсе не король, помазанный на царство служителями Божьими.
Однако он, как «полновластный творец» новой действительности, так и мечет пламя испепеляющих людские души обвинений, будто бы имея никем и ничем неограниченное право на планомерное уничтожение любой части вовсе безымянной для диктатора плоти общества, состоящей из людей, что только вздумали бы помешать беспрестанной вакханалии кровавых расправ.
И под топор репрессий мог попасть кто угодно, раз отец нации видит угрозу в малейшей тени, что только может оказаться способной поставить под сомнение саму суть его беспардонно вознесенного на самые небеса на редкость самозваного величия. 
И диктатору при этом не было никакого дела ни до прежних заслуг убиваемых им людей, ни до чьей-то мировой известности, кроме, конечно, сугубо особых случаев.
Но и тогда до чего многое можно было в кремлевской кухне состряпать совсем безо всякого официального обвинительного заключения, все и вся явно подстроив под самый рядовой несчастный случай.
А как раз именно так оно некогда и произошло с актером, режиссером и ярким общественным деятелем Соломоном Михоэлсом.
И то наиболее главное для власти кроваво-красных демонов революции более чем непременно заключалось именно в том, чтобы был человек, а как его убрать то и впрямь было разве что делом техники.
Хотя, по правде говоря, современному тоталитарному вождю вполне свойственно думать, что он имеет исключительно полное право на радикальное «переваривание» былого, ныне свергнутого общественного строя в его стране в рамках «должного» соответствия всех грядущих политических шагов чисто своему всемирно-историческому «отменно проницательному» пониманию, что вообще есть добро и зло.
И ведь всякая публично выраженная общественная нравственность после жесткой идеологической обработки населения становится слишком дорогим удовольствием для тех, в ком, несмотря ни на что, все еще теплилась искра совести.
И речь тут идет именно о вполне так исключительно искренней публичной честности. 
И главное: всячески избегая каких-либо вполне разумных ограничений, нам в рамках революционной риторики до чего вальяжно глаголет «светлые истины» великий классик французской литературы Виктор Гюго, «Девяносто третий год»:
«Разрушить все Бастилии – значит освободить человечество; уничтожить феодализм – значит заново создать семью. Виновник наших дней – начало всяческого авторитета и его хранитель, и нет поэтому власти выше родительской, отсюда законность власти пчелиной матки, которая выводит свой рой: будучи матерью, она становится королевой; отсюда вся бессмысленность власти короля, человека, который, не будучи отцом, не может быть властелином, отсюда – свержение королей; отсюда – республика. А что такое республика? Это семья, это человечество, это революция. Революция – есть будущее народов; а ведь Народ – это тот же Человек».

84
Народ и вправду в  определенном смысле тот же дышащий одним дыханием жизни человек, раз он накапливает общую историческую память, хотя и представляет он собой целый конгломерат отдельных личностей, и с этим довольно-то трудно разом не согласиться.
Да только полноценной солидарности и единства его братского духа во всех основных направлениях человеческой деятельности лучшим умам человечества придется добиваться именно в течение множества бесконечно долгих грядущих тысячелетий.
И речь тут не идет о единообразии мысли и отсутствии разногласий, а об отсутствии враждебности, ибо бесконечная и непримиримая война амбиций - главный тормоз настоящего духовного прогресса.
И главное человеческое стадо в довольно широком смысле на редкость в своем мыслительном процессе однородно, и оно всегда нуждается в вожаке, а потому его всегда будет кто-то куда-то вести.
И тут нет никакой презрительности ко всему человеческому роду, а только грубая констатация факта.
И весь вопрос в том в какую сторону, будут вести народы земли те или иные их вожди и будут ли они выбраны демократическим путем или они будут кем-то более чем строго назначены.
И для того чтобы, в самом отдаленном будущем большими общественными механизмами заправляли люди максимально достойные либеральное государство не должно оставлять воспитание отпрысков только лишь их родителям.
Оно должно не только обучать детей знаниям, но и создавать в школах атмосферу большой семьи.   
Причем, конечно, это не сильно поможет, и долго еще будут заправлять всеми правилами обыденной практики жизни одни стародавние основы, в самой сути которых заложены собственничество, и высшая ценность строгих семейных иерархий.
А они столь многогранны и архаичны и их нельзя разрушать силой, а только постепенно реформировать.
Причем сама людская природа явно нуждается в должной и весьма последовательной реконструкции, иначе человечество так никогда и не достигнет далеких звезд.
Технический фактор куда менее важен для выживания человеческого рода, нежели общее развитие духовное.
Оставаясь, морально в колыбели человеческий род никогда не научится ходить на горшок и, в конце концов, точно ведь сгинет в буквальном смысле, утонув в собственных нечистотах.
Другое дело, что духовная реконструкция должна вестись не путем яростного уничтожения всего самобытного в каждой человеческой душе, а путем постепенного расширения всего частного в широкое и общее.
Коммунизм - это ведь попытка притянуть за уши то, что должно родиться само путем должного воспитания человеческой расы.
И этот процесс должен занять невообразимо долгое время.
Причем частное, включенное в общее, никогда в нем до конца не растворится, если этот процесс происходит на фоне душевной открытости, а не на почве насильственного введения единообразия мыслей и чувств.
И ведь, само собой разумеется, что воспитание общечеловеческой сознательности, суровой ответственности перед коллективом - это не промывание мозгов, а постепенное поднятие людского эгоизма на принципиально новый уровень.
И естественно, что без горячих споров никогда не родится ни одна светлая истина.
А потому понятно, что без равноправного обсуждения дальнейшего пути развития человечества все нравственные усилия будут совершенно напрасны.
В человека нельзя ничего втискивать силой, а следует всегда действовать мягким убеждением и личным примером. 
Причем основным лейтмотивом новой действительности может быть тут одно разумное вовлечение отдельных личностей в общую картину жизни, где каждый окажется в ответе за другого, но этого можно будет добиться только добровольно.
Сама попытка связать людей силой, дав им идею, не просто предосудительна, а убийственна для всякого общественного разума.
Скороспелая идея коммунизма может быть чисто эстетически красива и необычайно величава, но общественную жизнь к чему-то лучшему ей было никогда уж вовсе никак не переменить. 
И главное: чего тут поделаешь, раз до скончания века нынешнего рода людского наиболее главным побудительным фактором во всей психологии почти каждого из нас так и останется одно сугубо животное наше начало.
Очень многие функции разума и духовности - это следствие весьма последовательного воспитания и его следует сделать еще последовательнее и нравственно строже вот только безо всяких социальных идей, нацеленных на перевоспитание зрелых личностей. 
Причем даже изначальное животное начало человека включает в себя очень многие положительные качества, а в особенности это так, коли окружающая обстановка дала им прорасти.
Сочувствие к другим людям и разные людские привязанности не есть продукт воспитания, а следствие глубоко сидящего внутри людского подсознания самого наглядного инстинкта.
И все вот естественное в человеке надо бы всячески развивать, а не душить под корсетом общей благовоспитанности и цивилизованности.    
Именно естественное в людях ценнее чисто внешней выхолощенности, а особенно когда кто-то всячески постарался все лучшее в человеке столь тщательно уберечь и развить.
Да только благодатный путь к свету истины для доброй половины человечества может быть максимально полог и никого на него толкать силой нисколько нельзя.
Ну а можно тот путь лишь по мере сил освещать, сея при этом в массах знания и всячески делясь с ними теплом и лаской…
Вот только интеллигенция зачастую никак не хочет с младых ногтей воспитывать массы народа, зато российская интеллигенция начала 20 века вполне так смогла с великой радостью воспринять идею, когда всем тем занялось новоиспеченное тоталитарное государство.
Это ведь разом сняло с ее плеч всякую меру личной ответственности за все происходящее в стране.
И это в точности те люди, которые могут начать вставлять палки в колеса, когда укрощением дикого первобытного зла будто бы излишне жестко займется государство либеральное.
И речь тут не идет о чем-то задушевном и отчаянно темном, а о том, что превращает общественную жизнь в нечто крайне тяжкое из-за мрачной действительности создаваемой преступными кланами.   
А между тем суровую и бескомпромиссную силу порой действительно необходимо применять по отношению к людям предельно отсталым, все еще живущим в том крайне отдаленном прошлом.
Они не признают законы социального общежития, а они не целиком записаны в уголовных законах и никаким чисто вербальным воздействием на их психику явно не повлияешь. 

85
И вот как раз-таки против всяких отпетых подонков, совершивших гнусные преступления, и должны быть задействованы силовые структуры всякого довольно-то большого общественного организма.
Путь же вперед при помощи насилия всем нам навек разом заказан, коли оно будет применено против всего общества, а не против конкретных в чем-то сильно провинившихся перед законом граждан.
А именно потому почти всякое самонадеянное «улучшение» людского образа жизни - это процесс вовсе не созидательный, поскольку он разрушает экономику, уничтожая частную инициативу, и словно кислотой разъедает общественную нравственность, провозглашая насквозь лживые воззвания.
И новая власть на редкость проворнее, чем та, что была ранее, всячески претворяет в жизнь планы сугубо старого господства, разве что куда туже завинтив все гайки прежнего и давно исторически испытанного на практике механизма подавления людской воли.
Причем всякая идейность новой власти – это одно только идеалистическое прикрытие для морального самооправдания еще только худшего чем раньше отчаянно лютого барства.
Но если бы даже искренне убежденные в своей идее фанатики и стали насаждать принципы другой жизни, это никак не дало бы ни малейшего положительного результата. 
Общественная иерархия никак не переменится, если наспех отсечь у нее голову, она явно станет ощутимо грубее и еще более во многом безнравственнее, раз разрушение прежней правовой системы сходу обнажает сами корни исторических привычек страны и с ее широченных просторов начисто тогда смывается всякая наносная почва гуманности.
А потому и брат шел на брата совершенно безжалостно его убивая только из-за разницы в убеждениях, и вся сердечность и благость мирных лет во время гиблых переворотов начисто испаряется. 
Ну а когда жизнь в конце концов возвращается в свою обычную колею, действительно всерьез перемениться могут одни строгие начальственные лица и внешние чисто символические декорации, но никак ничего уж, собственно, более.

86
Красная нить, из которой сплетено слишком многое в самой сердцевине обыденности всех человеческих привычек, никому не удастся наспех единым усилием воли бесцеремонно грубо разорвать.
И тут имеется в виду как религиозная, так и чисто семейная традиция, причем имя «бога» всегда можно было и поменять, а то и сотворить его из плоти и крови.
Ну а резко изменить все общественные устои за какие-то два или три десятилетия задача попросту никак невозможная.
Волокна тонких нитей исторической памяти слишком прочно сплелись внутри семейных традиций в исключительно тугой узел, но в том и есть «невообразимая прелесть» революции, раз ее политические лидеры предлагают их все до единой наспех выдернуть и начать жить вовсе по-новому.
То есть начать общественную жизнь с чистого листа, почти начисто отменив прежние институты власти, как будто ранее ничего толкового никак так и не было.
Правда, речь тут идет о чем-то чисто декларативном, и все прежние институты меняют только вывеску, а так остаются тем же, что и были.
И главное: все вроде бы просто и ясно, а потому непременно так стоило бы кое-кому из верных приверженцев марксизма разом без всякой меры начать сколь откровенно удивляться, чего это тут вовсе совсем непонятно.
И сама мучительная кончина темного прошлого при этом становится будто бы явным предвестником зари совершенно «другого» грядущего.
А между тем вся липкая паутина беспрестанного людского страха, как раз и являющегося надежной основой идеологического рабства неизменно сплетена изнутри человеческой психики, а снаружи личность в советском обществе обнесена как высокой стеной внешними тоталитарными рамками, среди которых наиболее удручающей была угроза ареста по любой причине и даже вот без нее.
Однако все равно главная основа устойчивости диктатуры она всегда внутри - и без внутренних факторов ничто внешнее не удержит общество от социального взрыва.   
То есть наружные рамки современного тоталитаризма никак не естественны в природе человеческого общества.
Ну а потому без тупой покорности своей судьбе со стороны столь основательно оседланного властью народа они не могли бы командовать общественным бытием те долгие десятилетия, которые им довелось на деле просуществовать.
Причем это именно тупое и тихое ворчание миллионов без какого-либо громкого выступления против власти способствует тому, что она действительно может спускать на «отдельных отщепенцев» всех собак никак не опасаясь при этом широкого восстания.
Большевики сделали жизнь почти всего населения никак так невыносимой из-за всех тех вполне сопутствующих тоталитарному социализму лишений, а еще и идейно закованной в латы для всех отныне строго обязательной идеологии.   
И ведь явно не все до революции всегда было плохо, как весьма неприглядно обрисовывали существовавшие до революции реалии былой действительности бравые «господа комиссары».
Ну а коли до чего только строго высказаться по поводу взятого на щит большевиками марксизма, то вот весь сущий бред ленинских догм по поводу исторической неизбежности революции неимоверно утяжелял и без того безумную тягость вериг крайне нелегкого людского существования. 
И именно таковым все вышеперечисленное было исключительно потому, что посреди крайне туманных и отвлеченных от жизни утопических доктрин вполне незыблемым как было, так и останется нелепое наличие в их широком арсенале всяческой разноцветной словесной шелухи.
Причем сама большевистская идеология во все общественное сознание была на редкость надежно вбита именно при помощи «бесподобно превозносимых» ревностными большевистскими агитаторами теоретических выкладок.
Причем они были довольно-таки мало, хоть сколько-то взвешенно ограничены пределами каких-либо довольно-то суровых житейских реалий.
И все эти непререкаемые догмы большевистские агитаторы со временем научились облекать в форму аляповатых полотнищ с вышитыми на них крикливыми лозунгами, ну а затем уж и становились они неотъемлемой частью невоздержанной в самовосхвалении советской бойкой на слово пропаганды.
Причем все эти кроваво-красные знамена на ходу рвались, откровенно обнажая всю наготу эгоистических побуждений новоявленных вождей серой и бессмысленной людской толпы.

87
Да только слишком уж не в меру простых и малограмотных людей, по чьей-то чужой указке разрушивших тот будто бы свое отживший старый мир, только вот бесстыдно обманули господа товарищи.
И это ведь они слащаво поманили народные массы в те безмерно призрачные дали никак небезызвестного коммунистического будущего, до которых им было ни вплавь, ни пешком совсем не добраться.
И, конечно, надо бы учесть и внешнюю обстановку, а она тогда сложилась именно так, что в момент наивысшего напряжения общества оно оказалось политически разоружено, а потому и оказалось, оно со временем оплетено тяжкими путами сурового вероучения и было полностью бессильно всему тому противостоять.
Военное и социальное напряжение на третий год бессмысленной и совершенно непонятной народу бойни достиг своего наивысшего апогея. 
И главное: спусковым крючком ко всем грозным событиям явно послужило именно то, что в столицу не подвезли вовремя хлеба.
Ну а вполне соотнесенно сему, начавшись с перепалок в очередях народное недовольство, постепенно обрастая, как снежный ком сопутствующими факторами и переросло в новый после революции 1905 года открытый бунт, который именно верхи общества, прямо противостоящие своему государю и не дали тогда потушить.
Верные царю войска попросту не пропустили в город Петроград и это сделали генералы, а не рабочие и крестьяне.
Причем это именно начальники фронтов и принудили царя отречься от власти.
А вот для тогдашних низов общества отречение царя означало закат солнца и, разумеется, что они быстро подыскали ему самую надежную замену.
Причем в полной замене тут нуждался не только батюшка царь и вся его свита, но и сам Всевышний со всеми только возможными его грядущими кознями. 
И надо бы тут учесть, что низы общества тогда состояли из людей необычайно простодушных, и моральной основой их души была именно так вера в Господа Бога.
Все остальные факторы были вполне так второстепенны, в них не было главного нравственного ядра, связывающего воедино все помыслы невежественного человека.
Ну а всячески ее весьма делово, расшатав, большевики явно могли и саму веру в Создателя мира сего до чего беззастенчиво заменить на ту чисто пролетарскую сознательность.
Причем дело тут не в хоть сколько-то существенном изменении в самих свойствах человеческой натуры, а в переписывании готовой схемы, где слово «Бог» было наспех вычеркнуто, а вместо него было вставлено слово «коммунизм», а вместо царя батюшки было вставлено слово «Вождь». 
Причем новая вера была нанизана на старую нить самых житейских рассуждений, а из всего того само собой следует, что никаких глубоких перемен внутри российского общества так и не произошло.
Наспех изменилась та чисто внешняя оболочка народного духа, что никак при этом вовсе не затронуло весь тот обыденный быт и сам образ мышления рядовых граждан.
Правда, позднее укоренившись, советская власть, явно начала всячески перекраивать российское общество чисто так явно исключительно под себя.   
А следовательно, после революции простой люд оказался вконец издерган теми, кто строил и строил его по команде под одну линеечку и всякий, кто выбивался из рядов, тут же подпадал под подозрение в нелояльности.
Да и вообще суровая сознательность масс, подверженных беспрестанному влиянию официальной идеологии явно обязывала каждого члена общества принимать безмерные тяготы революционной поры, именно за чистую монету саму так сказать суровую необходимость страданий.
Причем все - это будто бы само так собою шло как раз-таки во имя медленного, но верного построения всеобщего людского счастья.
А следовательно, прозябающее в дикой нищете население страны должно было воспринимать все те будто бы чисто «временные трудности» как вехи большого пути становления новой и исключительно наилучшей жизни.
И главным для большевиков было протрубить о своих «наилучших намерениях» и всех и каждого научить день за днем повторять их мантру, пока она не станет для всех и каждого второй натурой, зачастую пусть и чисто поверхностно вытесняя собой первую.
Ну а как раз потому абсолютному большинству всего тогдашнего недавно народившегося населения СССР в течение всего начального периода его существования и было дано «во все те безгрешно светлые и крайне аляповатые ярлыки идеи, выражаемой красной пропагандой» совсем так беззаветно всею душою навеки поверить.
Правда, то, чего первому поколению строителей коммунизма со всем энтузиазмом, участвовавшим в строительстве нового общества, действительно грело сердце, затем уж со временем превратилось в пустое и чисто внешнее вконец тогда многим обрыдшее оформление жизни.
Заря новой эры оказалась немилосердным преддверьем жизни старой, и после ее укоренения на всей земле следовало ожидать одного ее самого явного ужесточения. 
Все те лозунги «решения очередного съезда партии в жизнь!» или «Слава КПСС!» со временем стали для населения не более приметны, чем обои на стенах.   
Что уж касалось тех, для кого марксистские догмы были самим хлебом насущным, то вот они жили в мире предельно суровой революционной целесообразности, и их мысли и действия были вполне ведь соответственно холодными и мертвенно логичными, в то время как живая ткань действительности требует принципиально иного к себе подхода.
И ведь были те логические построения ими до того откровенно зазубрены как раз-таки для создания атмосферы коленопреклоненного идолопоклонства в той новой ее интерпретации.
Великий вождь стал пророком новой истины, и он будто бы вполне так снизошел с небес, дабы даровать счастье и свободу всем, кто того еще окажется на деле достоин, а тем, кто недостоин, предстояло ныне покоиться на дне огромнейшей общей ямы…
А все потому, что те для власти полностью «безликие люди», они ведь сущий мусор и грязь, а важны только главные принципы построения грядущего бесклассового общества, а впрочем, и то самое общая траектория истории, в которое должны быть безо всякого остатка устремлены большие человеческие массы.
В сознании серых духом вождей людская толпа была только инструментом, который можно было использовать как орудие труда или оружие, но главным тут было одна только полная ее пассивность вне жесточайше деспотической воли политического вождя.
И вообще многих прихлебателей, постепенно изживших как класс всех тех первоначальных фанатично преданных своему делу революционеров явно интересовала одна всеобъемлющая власть над миром людей и вещей, а громкие заявления о светлом грядущем были флагом, что был гордо ими вознесен строго над головами главарей сталинского режима.
Ну а заодно и возникли тогда «слуги народа» рангом поменьше, те серые холуи, которых было бы ранее никак не призвать ко всему тому восторженному услужению своему кумиру, без тех современных технологий позволивших индустриализировать холуйство, а именно радиовещания и кинематографа доселе не существовавших в самой природе и жизни человека.

88
Да, только к «идеальной диктатуре», что никак не с небес когда-то еще получит самый полноценный контроль над каждой отдельной личностью, все человечество пришлось бы очень даже долго и «старательно приноравливать», и вероятнее всего, что никак не иначе, а вовсе не одну необычайно долгую и злосчастную тысячу лет.
И это так, собственно, потому что «вымести мусор» эгоцентризма, а именно самого укорененного восприятия именно самого себя как неизменного центра вполне наглядно видимой всякому невооруженному глазу вселенной…
Нет, ничего путного из попыток принуждения человека отказаться от ячества совершенно не выйдет, даже и при том на редкость скрупулезном к тому содействии даже и со стороны максимально продуманной пропаганды, начинающей весьма энергичное воздействие на мозг человека с самого нежного возраста.
И тем фактически единственным надежным путем к быстрому «переустройству психики» в этом направлении было бы сразу вслед за рождением, поставив в свидетельстве прочерк, лишить детей их «объявленных государством врагами» – родителей.
И именно так и должна была действовать любая гипотетическая общемировая диктатура во имя достижения своих наиболее глубоко затаенных целей наконец-то получив возможность действовать совсем бесцеремонно и в открытую. 
Однако отъем всех детей у родителей никак невозможно будет произвести вполне единовременно, раз этот процесс должен будет занять довольно-таки продолжительное время, поскольку никак невозможно будет проделать данную операцию совсем в одночасье с большей частью своего, пусть даже и крайне беспечного народа.
Он ведь тогда всенепременно безумно взбунтуется…

89
И вот исподволь и крайне постепенно дети зачастую мнимых недругов государства, отнятые от материнской груди еще до того, как в них успело проснуться самостоятельное сознание, могли бы стать удобной опорой своему главному патрону и честь умереть за него будет главным стимулом в их жизни.
И как вот сходу понятно, как раз из подобного контингента и можно было со временем выковать удивительно надежные кадры, что постепенно могли бы стать привилегированным слоем служивой элиты нового государственного аппарата.
И вполне ясно, что это как раз из людей, во вполне достаточной мере лишенных обычных привязанностей, и вышли бы когда-либо наиболее эффективные вершители судеб, закладывающие основы коммунистической или нацистской эры, раз отсутствие дома и родных явно создало бы возможность направлять их куда угодно для подавления мятежей со стороны населения.
Янычары или вот, скажем, мамлюки могут являться относительно верными примерами по созданию нужных какому-либо правителю военных кадров.
Гитлеровцы, правда, после чисто гипотетического захвата всего мира сразу вот не учинили бы подобных дел с детьми собственной нации, а разве что максимум с теми чужими для германизации наиболее явно во всем подходящими!

90
И, кстати, подобного рода вещи некогда явно имели свое место в историческую эпоху не столь продолжительного преступного существования нацистской Германии.
Вот, к примеру, дети, рожденные от связей немцев с норвежками, некогда именовались на языке нацистской пропаганды «подарками» бесноватому и бездетному фюреру.
Нет, главное, их будто бы не аист в клюве принес, а Санта-Клаус в своих санях под самое Рождество на радость руководству Третьего Рейха внутри большого мешка прикатил.
И ведь все это как-никак делалось именно во имя самого доблестного выведения «изумительно достойной» нордической расы.
А в СССР все было вовсе иначе!
Большевики еще самого начала своего правления никак не хватались за расовую теорию как панацею от всех социальных бед, им было, прежде всего, надо разорвать связь поколений, вбив меж ними свой острый клин.
«Перевоспитание» сотен тысяч детей врагов народа 1936-1938, напрочь оторванных от своих семей было, скорее всего, только начальным этапом.
Ну а коли эта власть стала бы единственной на всей планете, она бы этими вещами занялась с тем совсем другим размахом и большим усердием. 
Тиран Джугашвили был настоящим восточным деспотом, да только в его государстве с учетом новых исторических обстоятельств неизменно бытовал модернистский стиль правления страной, в котором главное отличие было в форме, но никак не в содержании.
Да и вообще всякая философская доктрина, связанная с идеями Карла Маркса после полного воцарения Сталина в середине 30ых годов стала разве что ширмой, за которой всем и вся правила одна лишь усохшая рука главного вождя.
Правда, Сталин был полноправным хозяином жизни и смерти всех своих подданных, но он не был владыкой всего государства, как единого целого.
Многие тенденции в сталинском аппарате имели чисто коллективный характер.
Усохшая конечность Сталина была главной решающей «клешней», но он не мог единолично, ни с кем ничего не обсудив, принимать какие-либо большие решения, они вынашивались достаточно большим коллективом людей.   

Ну а руководство нацистов были сплошь увязано в узкие явно конкурирующие между собой структуры и каждый, кто оказывался во главе такой группы приближенных к власти лиц, задавал при этом свой тон, правда, внешне соблюдая приличия формальной коллегиальности, фактически все смотрели фюреру в рот, трепетно ловя буквально каждое сказанное им слово.
Причем все, что касалось человеконенавистнических планов фюрера, точно вот долго не задерживалось только же на бумаге. 
И, ясное дело, нацистское учение было куда жестче и продуктивнее в плане максимально верного освоения всех мощностей безотказного уничтожения под самый корень никак неугодных нацистскому режиму народов.
Однако в Германии не производилось настолько широкого массового террора как в СССР супротив внутренних «глубоко сокрытых врагов».
И одной из важных причин тому можно назвать именно то, что не случилось там никакого настоящего большого взрыва разом расколовшего общество на два противоположных лагеря.   
А имело там место до чего значительно большее ужесточение тех и некогда ранее существовавших наиболее отвратительных черт всего того империалистического строя.
Однако то будет вовсе не делом праздно приплетать ко всякому тут разговору всякие мысли о хоть сколько-то лучших душевных качествах бесноватых вождей Третьего рейха.
Ими было взращено при помощи пропаганды целое поколение солдат, подчас уж вовсе не знавших ни жалости, ни чувства всякого сострадания.
Правда, они любили родину, многие из них были набожны, благочинны, со всеми были приветливы, да и вполне между тем отзывчивы к приезжим.
Однако где-то вдали от родных мест все эти чисто домашние немецкие качества уж вскоре полностью выветривались.
Ну а наружу из потайных уголков выглядывала довольно-таки широко свойственная западным европейцам недюжинная ядовитая спесь.
Причем наихудшим образом она выражалась как раз в самом полнейшем бесчеловечном пренебрежении к местному населению своих-то новых чужеземных колоний.

91
Нацисты в этом вопросе были людьми максимально дальновидными и прагматичными, да только не успели они полноценно развернуться, дабы повсеместно показать себя во всей своей неприглядной красе.
При этом все их чудовищные злодеяния - это нечто само собой весьма очевидное, а потому и известны они всей широкой общественности.
Зверства англичан в Африке и Индии, причем и по отношению к бурам (потомкам голландских переселенцев) – они куда менее широко открыты для всеобщего обозрения.
А между тем это как раз те самые господа англичане и создали одни из первых в мире концлагеря.
И ведь все тут в невообразимо хлопотной своей сути сводилось именно к тому, что гоняться за партизанами было делом довольно-то утомительным, к тому же неизбежно как-никак, а почти ежедневно чреватым засадами…

92
Ну а вывозить из сельской местности в концлагеря и содержать в нечеловеческих условиях оставшиеся на фермах семьи…
Нет, именно то и было для британского льва занятием правильным, честным и вполне объективно всесторонне взвешенным и разумным.
Да только пример тот оказался заразительным и весьма откровенно наглядным.
И, конечно, самого прямого заимствования тут вовсе не было, тем более что прямо под боком на том же континенте существовал вполне наглядный пример сталинского Гулага.
И главное: многие империи почти одинаково бездушно и подло объясняют свои действия самыми благими побуждениями.
То есть официально британцы не ставили целью уничтожение мирного населения.
Ибо британцами тогда со всею серьезностью провозглашались совсем иные намерения.
И вот государственные деятели Британской империи, несомненно, чисто же мысленно весьма бойко вели все прогрессивное человечество в объятия вселенской любви, да и безбожно показного гуманизма.
Причем безупречно «праведной» целью самонадеянно проводимых мероприятий являлось насаждение благородного царства культуры.
И так тому положению вещей вполне надлежало быть даже коли благороднейший путь к нему должен был пролегать по кровавым низинам бестрепетного истребления всего того нелепейшего варварства.
А все-таки буров всячески пытались приструнить, а это и стало опасным прецедентом интернирования опасных для власти людей.
И грядущие палачи того же XX века никак не могли пройти мимо безвозмездно данного им исторического урока.
И если подобным образом вели себя люди, представлявшие собой вершину передовой цивилизации, то чего тогда следовало ожидать от тех низменных людишек - всевластных диктаторов?

93
Причем у каждого из идеологически преображающих все окружающие реалии диктаторов в соответствии с их крайне поверхностным пониманием различных исторических событий неизменно были наилучшие и удивительно благие чаяния.
И им показалось на редкость естественным, что этот мир будет возможно изменить одним безудержно властным движением руки.
Ну а между тем тут был явно нужен довольно же строгий и верный математический расчет.
И будет тут предельно важен не только он, поскольку общество - не прокатный стан – его основа живые люди.
И сама необходимость людского самопожертвования во имя его существования никак не подразумевает того, что кто-то весьма благодушно слепит из плоти и крови мост в лучшее грядущее из великого множества людских тел.
Причем лютые враги и лучшие друзья данного режима будут тут перемешаны во вполне равной мере.
Лютый тиран мессианского типа явно нуждается в значительном расширении своих владений и в подданных своих он видит только самое дешевое пушечное мясо.
И в принципе диктатор вполне мог бы изъявлять свою волю народу намного уж яснее и прямее. 
Однако для этого ему бы пришлось сорвать с себя праведную личину, разом назвав вещи именно своими именами.
А ему это будет не только политически, но и аналитически совсем уж никак неудобно, потому что придется объявить настоящую цену всей той проведенной им политической линии. 
А диктатор он ведь вечно живет во лжи, а потому подчас взглянуть прямо правде в глаза у него нет ни сил, ни самого малейшего желания.
Причем те верные слуги, что без конца и края ему льстиво  лгут, и впрямь могли бы приоткрыть своему господину вечно блуждающие в самосозерцании глаза на настоящее положение дел.
Однако не только страх суровой ответственности за плохие известия, но и неуемный полет безбожно цветастой и крайне услужливой фантазии самих холуев всегда будет искривлять картину действительности в ту единственно нужную диктатору сторону.
И главное, тех всею душой и телом преданных холуев явно же ослепляет непомерное величие безраздельной власти своей правящей клики.
Ну а потому и вся та малейшая оппозиция, что той власти вполне осмелится противоречить, будут ими восприниматься как ущемление своих естественных прав, а нечто подобное для них тут же окажется досадной помехой, отчетливо требующей незамедлительного своего устранения…
Причем они будут всячески стремиться всею своей черной душой подавить любые поползновения со стороны граждан своей страны на какое-либо вполне самостоятельное мышление.
Ну а тем более всякое независимое суждение может еще при тоталитарной власти стать более страшным преступлением, нежели хладнокровное убийство.
Да и вообще любые широкие движения протеста те «слуги народа» будут рассматривать разве что как явную угрозу существованию своего государства.
Нет уж теперь все большие и заметные телодвижения внутри их личной вотчины должны будут осуществляться только по прямому указу самим собой торжественно избранного политического руководства.
Ну а великие мысли вождя и будут той единственной рамкой внутри, которой населению и будет дозволено вполне самостоятельно формулировать выводы по поводу всего того в политической сфере происходящего в их стране.
И это именно ради безмерного  увековечивания своего убогого я многие диктаторы явно стремились видоизменить весь окружающий их мир, и впрямь лицемерно прикрываясь при этом некоей мнимой заботой об их «осчастливленных» их заботой современниках.
Ну а на самом-то деле те диктаторы только тешили беса, воплощая в мрачные реалии века чудовищную необъятность своих чисто имперских замыслов сотканных из амбиций, настоянных на острой жажде людской крови.
Однако сами по себе вожди с чистого листа никак так почти ничего не выдумывали.
Новоиспеченные диктаторские режимы довольно многое переняли от своих исторических предшественников, уж только и всего адаптировав суровые и сакральные принципы к тем чисто житейским пасторалям века титанических технических свершений.
Ну а тот, в смысле самой повседневной жизни, совсем уж погряз в бестолково мелкой серой обыденности…
И всего-то позу новые всесильные властители людских судеб заняли несколько иную, поскольку к тому их весьма принципиально обязывала сама,  сомнительная легитимность всего их тогдашнего новоявленного правления.

94
И опять же, нет тьмы хуже той, что бесовски сладкоречиво и многотрубно объявляет саму себя наивысшим светом добра, и впрямь сладострастно обманывая немыслимо легковерных жителей добрейшей страны фантазии…
А те жители, видите ли, так и хотели воочию узреть, как светлые идеалы покидают узкие пределы черным по белому напечатанного текста и со всею безумной стремительностью сходу оказываются наиболее естественной частью изумительно новой общественной жизни.
А между тем все стало наоборот, ибо книжные иллюзии создали в условиях обыденной жизни пламень ада, сжигающего в мартеновской печи революции все простецки естественное и безыдейно живое.
Ну а красивые мечты только и разжигали в толпе безумно дикие инстинкты разрушения.
То есть буквально все в чьих-то крайне наивных душах праздных мечтателей чисто идеалистическое только и раздувало пламя, бескрайне уничтожающее все то светлое и чистое прошлое людей представлявших средний и образованный класс России, сходу при всем том насаждая темень и ложь исключительно по-большевистски серой и ярким днем обездоленности.
Ну а все те страстные обещания стали просто присказкой о грядущем рае, что все мы когда-нибудь непременно построим.
Да и вообще исключительно страстные желания кучки сытых и самодовольных вождей при всем том наглядно объявлялись безупречно святой волей народа.
Ну а наиболее долговечным постаментом им в этом деле послужили именно те откровенно бесславные воззрения самовлюбленных утопистов.
Без их искренней и радостной веры простой народ было бы никому явно не захомутать.

95
И вот как раз-таки вооружившись именно той бестелесной идеей, собственно так вполне еще можно было весь свой народ обратить в ту серую, напрочь лишенную своего ума толпу.
Да, пусть та толпа и будет в чем-либо навеки единой, а также и невообразимо грозной всею своей разве что поначалу напускно суровой беспощадностью, однако ж, морально она при всем том окажется разом ослепшей.
А все потому, что сбившаяся в большую кучу людская масса до чего нередко отчаянно глупа и безнадежно безнравственна, а потому ею, как правило, движут одни естественные звериные желания и мысли ее почти всегда излишне просты и крайне невзрачны.
Ну а чтобы  надежно создать из серой толпы обывателей достойных личностей, нужно было не одно то невероятно растянувшееся на долгие тысячелетия буквально-то бесконечное для короткой человеческой жизни время.
Нет, для доподлинно стоящего успеха на данном поприще было бы необходимо  искреннее желание тех немногих действительно поделиться со всем подавляющим большинством совсем поверхностно взирающих на этот мир обывателей всем тем великим светом высокой духовности.
Ну а все те сладостные слуху отголоски обитают разве что где-либо глубоко внутри чьего-либо остро и ярко необычайно проникнутого высоким духом сознания.
И вот на тех вполне отчеканено «веских» словах, все это было возможно осуществить, только уж постепенно создав наиболее благоприятные условия для духовного воспитания масс.
Ну а поскольку во всем этом мире вовсе-то нет никаких действенных средств, что и вправду могли бы посодействовать самому постепенному приучению простых обывателей к тому яркому и чувственно одухотворенному восприятию классической музыки в ее оригинальном виде то только вот, то и остается…
А именно можно ведь было бы постепенно выполнить и довольно-то удачные ее переработки под некий тот новомодный стиль.
Ну а кое-чего, возможно, было и в том нетронутом виде сходу вот разом подать…
Догадался же Леонид Гайдай вставить в «Кавказскую пленницу» кусочек балета Чайковского «Лебединое озеро»…

96
Ну а в том числе и аудиокниги могут несколько приблизить простой народ к великим духовным ценностям нравственно просвещенной интеллигенции.
Причем никто тут не утверждает, что простой народ не обладает интеллектом, памятью поколений, чувством сострадания и совести.
Все это у простых людей есть, а у потомственного интеллигента всего этого может и не быть.
Но вот темнота невежественного народа все эти качества оставляет глубоко на дне души и чтобы сделать их ярче выявленными и нужно должное просвещение и аудиокниги с этим могут явно помочь.      
Правда, кто-то, конечно, тут же и вымолвит, что люди, мол, будут слушать те аудиокниги только вполуха, а в это самое время думать о чем-либо совсем ведь своем, но даже и так оно окажется значительно лучше, чем вообще никак…
Ну а в особенности хороши аудиоспектакли, поскольку это, в принципе, то же кино, только для слуха, а не для зрения.
И если в шумных цехах устраивать дополнительный источник звука - дело совсем безрассудное, то в других более тихих и относительно безопасных местах работы было бы возможно приобщать народ к культуре прямо на его рабочем месте.
И именно полезное влияние литературы хоть как-то поможет сделать людей выше и светлее во всей их более чем зримо разумной и нестадной духовной сути.
И никто не говорит, что этот способ действительно единственный, просто некоторые другие вещи нельзя просто так совмещать с повседневной практикой.
Причем в отличие от насильственных действий вне работы как, например, введение в служебную обязанность для всех сотрудников посещение музеев и концертов – это все не будет насильственным вторжением в чужое личное пространство.
А как-либо по-другому - извне в саму душу простого обывателя совсем не проникнешь. 

97
И все это как раз потому, что душа человека до самых краев переполнена им самим, а следовательно, все, чего от него будет возможно ожидать даже и в том наиболее отдаленном грядущем – так это максимального расширения ее рамок впрямь до размеров всей нашей планеты.
И лишь тогда рядовой человек узрит в каждом ближнем и дальнем ту же личность, что и он, собственно, сам.
Причем добиться всего этого будет возможно одним самым тщательно продуманным воспитанием нового подрастающего поколения.
А это и создаст должные условия для максимально гармоничного развития всякого человека, которому необходимо образование и воспитание во имя плавного преображения всего его скотского эгоизма в нечто, объединяющее людей не как класс трудящихся, а как живой организм общества, где нет единства серости, а есть единство общей совести.
Однако при этом будет возможно, что кое-кому данный тезис покажется странным, необоснованным и некорректным.
И это так раз уж в любом эгоизме люди обычно привыкли видеть только-то нечто совсем вот однозначно плохое…
Однако при всем том, как раз в эгоцентризме и заключена основная суть всех подлинных явлений человеческой природы.
Ибо именно с него и начинается всякая любовь к себе и ближним, а альтруизм понятие выдуманное и совершенно никчемное.
А потому и вся разница именно в том, что, так сказать, входит в само понятие эго – один ли это дремучий эгоизм или же чья-либо душа имеет значительно более на редкость расширенные и вполне развитые рамки.

98
И главное: почти всякое полноценно осознающее себя зло лучше-то всего в этой жизни понимает эдакое от века естественное положение вещей, потому как ему не застилают глаза подчас совсем так беспочвенные светлые идеалы, раз этих идеалов у него фактически вовсе ведь нет.
Ну а потому и в довольно-то снисходительном, как, впрочем, и саркастическом своем анализе оно никак не ошибается.
Достоевский, «Униженные и оскорбленные»:
«Вы, разумеется, не можете так смотреть на вещи; у вас ноги спутаны и вкус больной. Вы тоскуете по идеалу, по добродетелям. Но, мой друг, я ведь сам готов признавать все, что прикажете; но что же мне делать, если я наверно знаю, что в основании всех человеческих добродетелей лежит глубочайший эгоизм. И чем добродетельнее дело – тем более тут эгоизма».

Ну а достойная внимания разница между поступками во многом хорошего и того совсем вот испорченного человека как раз и состоит именно в степени развития личности под влиянием внешних обстоятельств, а отнюдь не только внутренних склонностей.
Причем сама эгоцентрическая основа у людей сходна, а вот то, насколько широко или узко пройдут границы собственного «я», будет зависеть от развития каждого отдельного человека и условий его жизни.
Ну а соответственно и общее развитие личности будет обусловливаться в том числе и вполне надлежащей мерой социальной адаптации каждого конкретного человека к повседневным тяготам нашего общечеловеческого существования.
Причем социальная адаптация к бесчеловечным условиям существования может носить совершенно разный характер - кто-то приучиться молчать, а кто-то другой начнет сотрудничать и угождать тем, кто может дать ему возможность жить лучше, чем все прочие и остальные.   
И человек может при этом стать частью системы, удушающей общество своей беспрестанной и грандиозной ложью, а может стать, несмотря на все обстоятельства своей жизни, тем, кто льет яркий свет в души людей.
И все это будет зачастую зависеть от внешнего приложения сил в том обществе, в котором он живет.
То есть будущее индивида окажется определено именно тем, насколько давление общества станет вполне наглядно разрушительным для многих черт чьего-то конкретного характера. 
Причем речь тут будет идти о должном соотношении всех плюсов и минусов окружающей человека среды с наиболее слабыми и сильными сторонами всего чьего-то вполне конкретного внутреннего мира.

99
Однако ярко выраженная, как и безрассудно волевая направленность личности в какую-либо определенную сторону добра или зла присутствует в очень даже немногих людях.
И все это так как раз потому, что основное население земного шара зачастую принимает свои решения не в строгом соответствии с абстрактно выстроенной доктриной жизни, а в силу обстоятельств, привычки и жизненного опыта.
Как говорится, куда тропа жизни нас выведет, туда нам, грешным, и дорога.
И, как правило, нечто подобное отнюдь не самое худшее во всей человеческой натуре.
И так это разве что потому, что при всей явной интеллектуальной бездеятельности своего стадного мышления толпа не так уж и редко выбирает довольно правильный жизненный путь.
У нее есть вполне должные инстинкты, а потому просто так без ядерной войны или смертельной эпидемии никогда не рухнет в пучину безвременной гибели.

100
Однако мучительная гибель всего того и без того подчас вовсе так нравственно небезупречного во всякой человеческой душе может произойти и при весьма неожиданных обстоятельствах…
И все это так раз уж в эпоху новых технических возможностей явно стала  невероятно проблемная вероятность куда поболее осознанной отрицательной кадровой селекции людей.
Некогда ранее были точно те же холуи, что и в новое время, но их липкие, как смола, внутренние качества никак не были столь старательно приведены к одному общему, тщательно выверенному знаменателю.
Всех воспитывают примерно так одинаково, но в самые первые ученики выходит самая отборная накипь… 
И главное: чего уж еще тут только поделаешь - низменные людские инстинкты в обществе, где всякая политически неудобная правда преследуется как самая чудовищная крамола неизменно будут толкать определенных людей в серые ряды бесчеловечной власти.
И вот все те безупречно верные средства для обработки мозгов как раз уж строго технического свойства и стали отчаянно нужным инструментом, при помощи которого и можно было штамповать идеологов самого низменного пошиба.
Причем главной основой для самого основательного отбора наиболее скользких и низменных людей тут будет как раз-таки самое наглядное отсутствие внутри их серых душ каких-либо собственных даже и глубоко затаенных мыслей.
А простым людям всевластной рукой Сталина и была загодя еще уготована участь оказаться разве что чурбанами, существующими во имя бездумного исполнения безапелляционных распоряжений тоталитарной власти.
Причем именно данное плачевное положение вещей и может в конце концов явно так закрепиться, а потому и стать неотъемлемой частью обыденных реалий адски злосчастного 20 века.
И таковым тот стал как раз из-за тех значительно поболее сгустившихся туч дикого фанатизма, а между тем и в Средние века, несмотря на тьму косности и мракобесия во всей общественной жизни неизменно присутствовали яркие блики пламени братской любви…
Ну а в те непроглядно темные новые времена проклятого большевизма основным чувством стала как раз-таки безмерно пламенная беспощадность.
Ну а точно так же в то время люто свирепствовал всепоглощающий страх сходу стать следующей жертвой системы, бездушно раздавливающей своих граждан, и даже ведь никак, словно тех еще чрезмерно назойливых мух.
А главное: те уж насквозь так серые духом и мыслями следователи НКВД вполне четко действовали плечом к плечу безразлично сваливая в кучу пылиться в архиве целые горы липовых уголовных дел.
Причем они, внимательно глядя, на разложенные на их столах бумаги через свою бюрократическую оптику не людские судьбы решали, а попросту, вот совсем не наспех очищали поверхность действительности от всякой давно залежалой пыли.
И если ранее у религии были ангельские крылья, да только само нутро у нее было набито черным варевом дикой нетерпимости, то вот теперь у советского воинственного атеизма и крылья были драконьи, а из открытой пасти вырывался огонь, испепеляющий все живое и не бьющееся вместе со всеми в судорогах помпезного восторга.
А наиболее уж вездесуще главным отныне стало служение великой идее, а вожди, олицетворявшие сам ее облик, и впрямь тогда стали чем-то вроде живых идолов.
То есть во всей той общественной жизни они, уж тогда предстали чем-то навроде богов, и это их совершенно вот отдалило от тех простых смертных, что бессмысленно копошились где-то далеко-далеко внизу.
Ну а общественный механизм того времени был построен как раз по вполне определенному принципу, а соответственно во всей его бесперебойной работе и оказалась исключительно так большевистская естественность направления движения во тьму грядущего безвременья.
И уж чего-чего, а буквально все его шестеренки сходу завертелись в одну единственно верную сторону.
Причем приводиться в движение партийным аппаратом им уж только и довелось завертеться с одной единственной целью, а именно дабы хорошо было лишь ему – нашему великому бессменному вождю.
И главное: именно для такого рода никак не подконтрольных всякому разуму действий силы новейшего тоталитаризма были попросту почти неисчерпаемы.

101
И это именно ради последовательного обезличивания социального существования каждой отдельной личности и безотрадно многослойной перекройки всей людской психологии и было необходимо постепенно подменить внутри почти каждого эго доселе имевшиеся моральные устои, что были основаны прежде всего на религии.
Ну а во имя чего-либо подобного было бы мало навек отобрать у большинства представителей молодого поколения веру в Бога, надо было на официальном уровне (пусть и на словах) беспардонно изъять из обращения само присутствие внутри его «я» хоть какой-либо души.
То есть это политическая, нравственная и интеллектуальная субъектность и стала тогда причиной для того вполне уж возможного тяжкого уголовного преследования.
Серость стала новой естественной нормой, и не выходить никуда из общих рядов оказалось единственным способом действительно выжить в обществе, в котором всякая яркая индивидуальность неподконтрольная власти была преступной.
И если ее не убивали, то весьма тщательно усмиряли и растаптывали, как это было со знаменитой актрисой Любовью Орловой, у которой власть отняла мужа, вытащив его из ее супружеской кровати чуть ли не штыками.
Сталинская власть тщательно ломала людские судьбы, всячески стараясь обеспечить себе максимально длительное существование.
А душа чистая и светлая, и никак не замутненная извечным тогда страхом ей была совсем не нужна.   
Причем было ведь явно безразличным, что именно представляет собой душа человека, высшая ли это деятельность коры головного мозга или некая нематериальная субстанция, связанная с теми или иными сверхъестественными силами…
Ведь для признания объективности самого ее существования все это какого-либо существенного значения далее не имеет.

102
И важно тут лишь то, что нравственное самосознание у всякого человека непременно все-таки где-то присутствует.
И главное: более всего на деле опасно не отрицание нематериальной субстанции, а отрицание самостоятельной нравственной ценности и субъектности человека.
То есть всякое чересчур «суеверное» отрицание всякого наличия у человека его духовного стержня подразумевает сущее попрание основных этических принципов, весьма последовательно выработанных человечеством в процессе развития всей его духовности и культуры.
Правда, тут имеется в виду воинственный атеизм, который более чем расторопно отбрасывал ни от кого независимые разум и культуру во тьму былой первобытности только вот шаманы при этом стали злее и хитрее…
А еще он явно переплетался внутри советской системы с классовой идеологией, весьма откровенно придавая представителям ненавистной большевикам буржуазии качества злых духов, раз уж те на редкость злобно точат зубы, от всей души желая беспардонно загубить рабочих и крестьян.
Ну а всякие прежние иконы были при этом вытеснены ликами живых идолов.
Причем их замена образом вождя (при сохранении в Германии внешних форм религиозности) была почти как две капли воды у обеих диктатур, как у гитлеровского режима, а так же и у сталинского СССР.
И ведь все это весьма явственно доводилось до сущего абсолютизма вполне подобного старой монархии, а то и еще непомерно величественнее поклонения ее подданных перед монаршим престолом.
Если с неба на нас вдруг пролился дождь,
Значит, того пожелал наш великий вождь.

103
И вовсе не было тут никакого ошибочного маршрута проложенного по сплошному бездорожью при общем устремлении к свету, а имела место необычайно хитрая игра теней, осатанело прикинувшихся светом и ласковым добром.
То есть совсем безнадежно же неправой, по сути, была никак не сама потребность в свободе и справедливости, а та политическая дорога, по которой повели серую людскую толпу через Саки на Мойнаки.
Причем возникла она именно дабы спровадить (по плану большевиков) людей в жаркие объятия восторженной серости и библейски-мифического египетского рабства.
Причем словесная шелуха их лозунгов в основном была только смазочным материалом, прежде всего служащим для того, чтобы железный Феликс был хорошо смазан и «людские щепки» так и летели в самые разные стороны.
И слепая вера простого народа явно тут была верным залогом построения государства, границы которого были опутаны колючей проволокой не для того, чтобы диверсанты и шпионы не проникли вовнутрь, а чтобы свои, не дай Бог, не разбежались.      
Причем надетое на народ ярмо было идеологически верно выверено, а потому и оказалось оно значительно жестче системы зависимости, что когда-либо существовала прежде.
Нет уж, нечто подобное — это разве что тщательно закамуфлированная в красивый наряд откровенно убогая тенденция большевиков, так и стремящихся постепенно вернуть (в своих нечестивых мечтах) все человечество к его давно истлевшим первобытным началам.

104
А все это в этом нашем новом мире, полном политических прохвостов, так и втягивающих в себя дымок чисто абстрактных рассуждений весьма последовательно подразумевало постепенное скольжение по напрасно пролитой крови далеко-далеко вниз к суровой дикости каменного века в ее новой и чисто цивилизованной интерпретации.
Причем самое начало подобных тенденций брало свое весьма бодрое наитие именно из философских постулатов Маркса и Ницше.
Да они никак не предлагали ничего подобного откровенно прямым образом.
Маркс хотел ликвидировать классовое господство и эксплуатацию трудящихся масс, а Ницше высказывался в духе сплочения общества вокруг великого человека, правда, он не имел в виду государство, но для его последователей среди нацистов все это было довольно-таки малосущественно.
Причем кроме намерений самих философов есть еще и дальнейшая реализация их мыслей в среде широких политических движений, ставших затем преступными диктатурами.
А они вполне могут обойтись и без всякого спроса самого автора, как именно на суровой практике жизни более чем взвешенно использовать его социальные идеи.
Да и вообще главное в абстрактной идее не цели, а средства, при помощи которых они будто бы могут быть славно или бесславно некогда на деле достигнуты.
Целью людоеда может быть не только насыщение своего желудка - тот действительно может вполне искренне верить, что он избавляет несчастных людей от всех тягот, присущих этой нашей крайне непростой жизни.
Философия может быть жизнеутверждающей, а может быть мертворожденной и людоедской, и что еще именно было обозначено как конечная цель долгого блуждания философа по закоулкам отвлеченных истин не повлияет на ход мысли его последователей, ведущий народы в лютую тьму войн и революций.       
Правда, нынешние люди, которым и по сию пору свойственно веровать в старые бредни «светлых вероучений», могут в один голос утверждать, что главные нравственные суждения философа и окажутся тем, что он ревностно насаждает посреди разделяющих его воззрения интеллектуалов.
То есть главным в его системе координат вполне является именно то светлое и на редкость радостное, к чему он безудержно тянет за уши всех своих легковерных читателей и почитателей.
Да только нечто подобное — это не более чем наглая и откровенно юродствующая кривда.
Нисколько не стоит (если следовать теории Маркса) пытаться пересоздать весь этот мир, сделав его разумнее и справедливее за счет полного и последовательного устранения всего того на чем только доселе держался весь белый свет и все его ближайшие окрестности.
Отныне, мол, не господствующий класс будет создавать все общественные приоритеты, а трудящаяся масса, вырвавшись из пут вконец опостылевшей ей религии, переиначит заново весь материальный мир, сделав само вот человеческое я, а не Бога наиболее ценным мерилом всего существующего бытия.
Да и вообще речь тут идет о грубой отмене тех духовных ценностей, что не то чтоб во всем явно опирались на догматические постулаты веры в загробную жизнь.
И даже если были другие составляющие, внутри российского общества они являлись скорее придатком, нежели главным в суровой жизни серых масс.

105
А как уж оно могло быть иначе, коли безумно светлая мечта, ярые последователи которой весьма откровенно желали переменить весь этот мир в некую наилучшую сторону, сама по себе была сущей химерой и ничем так не более того.
И то явно не была одна мистификация, целиком состоящая из совершенно невинных розовых мечтаний, а блеф, заливший былую империю алой кровью.
Правда, немалая часть тех, кто воплощал идеи Маркса в жизнь, были чересчур наивными фанатиками…
И данный блеф убил прежнюю Россию, не столько физически, сколько он выел, как кислотой, слишком многое из области общественной морали.
И ведь как ярко сияла звезда большевизма первым двум поколениям советских людей, а именно людям пришедшим во зрелость в течение 20-х-40-х годов!
И, конечно, не все жители страны советов были тогда введены заблуждение царствующей идеологией, а только большинство из них, но и это вполне дозволяет назвать целый народ бессердечно обманутым, по словам светлой и благой памяти Игоря Талькова.
Советский период российской истории вполне ознаменовал крушение стародавнего и во многом именно так православного облика российской державы.
Ну а вслед за бесовской революцией олицетворявшее собой коварное варварство, состоящее из нищих, а не блаженных духом демагогов, взорвав храм старой веры и начало воздвигать ей ту чисто языческую замену.
Правда, в саму основу данных воззрений легло именно то на редкость задолго до тех решающих судьбу империи дней весьма глубоко в душе революционерами всех мастей на деле прочувствованное благоденствие, а именно всему тому и должно было стать самой наглядной явью…
Да только нечто подобное - не более чем глупая утопия, явное порождение розовощекой фантазии необычайно могучих умов высокого искусства, а именно некоторых писателей 19 столетия.
Ну а в точности той же мере это касалось и всех тех абстрактно и одиозно мыслящих философов.
Они всею мощью ума отдалялись в самые дальние дали чересчур отвлеченных понятий.
И кстати, как-никак именно тот не в меру воинственный советский атеизм – по всей своей сути почти та же религия, раз он явственно олицетворял собой некое атеистическое вероисповедание, буквально полнейшего неверия в какого-либо вообще Создателя мира сего.
И это именно людям, создавшим из человека царя природы - и пришло же в голову вполне изобрести весь тот необычайно многоплановый и приторно сладостный мир весьма причудливых, да и немыслимо очаровательных грез.
Осталось лишь весьма скорехонько его в те самые исключительно суровые жизненные реалии всею силою на редкость верно воплотить.
Ну а всякого того, кому вздумалось еще вольно или даже невольно тому помешать, явно ожидала суровая кара.
То есть без всякого разбора всех тех, кто безрассудно осмеливался вполне всерьез противопоставить свою волю общему течению серости большевистского бытия, затем уж соответствующие органы отправили прямиком в тюрьму или вообще пустили в расход.

106
А между тем почти всякое воинственное отрицание роли Всевышнего как некоей сущности, имевшей даже и самое скромное касательство к делу сотворения столь необъятного мира сего во всех его проявлениях, может и придать дикой самоуверенности зачинателям головокружительных переворотов слишком многое ставящим с ног на голову. 
А впрочем, совсем так небезызвестно, что у некоторых недалеких людей лишение всего этого мира некоего высшего созидательного смысла становится главным флагом единственно верного самоопределения всякого здравомыслящего человека.

Да только на деле нечто подобное в конечном итоге приводит крайне невежественных и амбициозных людей именно к той незатейливо светлой мысли о самой простейшей возможности исключительно скорого переустройства всего того нынче-то будто бы совсем уж безобразного общественного мироздания.
А в особенности надо бы тут подчеркнуть - все это вдвойне и втройне касается всяческих невежественных натур, почти так начисто лишенных каких-либо знаний о природе всей той невероятно широкой вселенной.

107
А между тем то единственное, что, быть может, сумеют осуществить подобные люди окажется заключено в том, что им без особого труда удастся сменить неприемлемую для них веру на некую другую, им как на заказ подходящую.
Причем вполне понятно, что сам объект людской веры сменить на деле уж действительно можно; однако вполне привычный для людей способ искать абсолютную веру и абсолютный авторитет изменить будет намного труднее.
А из всего этого следует, что психологический шаблон общего восприятия действительности остался фактически прежним; в него просто вставили новое содержание.
И ведь нечто подобное не только мнение автора этих строк – вот что именно обо всем этом написал выдающийся писатель Эрих Мария Ремарк в его книге «Три товарища»:
«“Отто, – сказал я Кестеру, шедшему впереди меня, – теперь я знаю, чего хотят эти люди. Вовсе им не нужна политика. Им нужно что-то вместо религии”. Он обернулся: “Конечно. Они хотят снова поверить. Все равно во что. Потому-то они так фанатичны”».

Да и Иван Ефремов значительно расширяет данную тему в своей великой книге «Лезвие бритвы»:
«Даже когда наука устраивает очередной разгром какой-либо лженаучной школы, последователи продолжают держаться ее еще много лет. Непросто все это. Слишком сильна у людей жажда чуда, тяга к вере в какого-нибудь пророка. Теперь, когда все убедились в могуществе науки, пророки стали возникать на ее почве, а не на религиозной, как раньше».

108
Да и чего возможно было ожидать от всей той невежественной толпы, кроме как самого естественного ее желания быть слепо и неуклонно куда-либо твердой рукой властно ведомой?
То есть хотя вот она и способна «всплесками» задавать сама себе жизненный ритм совершенно другого поведения все - это только исключения подтверждающее всеобщее правило.
А еще те «всплески» крайне недолговечны и толпа вскоре возвращается назад в стойло - и она сама при этом явно потребует твердой руки и хомута.   
Правда, прежние лидеры явно могут потерять всякий свой былой авторитет, но сама вера так и останется точно той же, что и ранее - и это лишь внешняя ее оболочка может приобрести принципиально иную форму.
Однако то будет только иное платье, а людская плоть под ним будет точно той же, что была когда-либо прежде.    
И главное, почти тут же сами собой и найдутся те величественные дальние маяки, явственно указывающие, куда всем и каждому следовало на редкость незамедлительно, затем податься.
И кто-то всесильный людскую и крайне податливую в его руках массу в ту единственно нужную сторону почти без промедления тогда ведь и повернет.
И людской коллектив явно не сможет более-менее действенно в течение длительного времени всему тому воспротивиться.
А все это именно потому, что масса как общность явно не обладает одной самостоятельной личной судьбой и индивидуальной волей в том смысле, в каком ими обладает отдельный человек.
То есть только те отдельные люди и могут быть настоящими индивидуальностями, а в толпе индивидуальность почти начисто стирается, и тогда наружу будут выпирать одни наиболее грубые социальные инстинкты и прежде всего это страх и враждебность по отношению ко всему чужому.
Правда, в современном западном обществе, всячески всосавшем с молоком матери принципы демократического бытия могли появиться принципиально иные механизмы ранее нигде еще вовсе не существовавшие.
Вот только не надо их переносить на общества старого имперского типа они им подходят точно так же как корове седло.   
Причем даже тогда, когда толпа в старом имперском обществе будет движима чувством ущемленной справедливости, ни на что позитивное она точно не окажется вполне самостоятельно же способна.
То есть весь положительный заряд может возникнуть, коли у людской толпы будут вполне здравомыслящие лидеры и тогда то уж явно окажется никак не бессмысленная серая масса…
И, конечно, отдельные люди могут быть высокоморальны, но явно охватывающий серую толпу апофеоз единственно верной правоты зачастую раздавливает внутреннюю нравственность в пыль.   
А мораль толпы слишком уж примитивна, она может либо слепо бежать от опасности, либо люто наседать на тех, на кого ее натравили.
И ведь главное если лидеры люди по большей части вышедшие из самого социального дна, то и толпу они, скорее всего, подстроят строго под самих себя.
Правда, они могут быть людьми высокой души, но нравственная слепота чересчур часто сопровождает отсутствие образования и должного воспитания.
И толпа, возглавленная такими лидерами, разрушив до основания все Бастилии, умоет свою отчизну в беспрестанно льющейся крови совершенно обезличенного террора.       
Да и как оно ясно, все те безнадежно старые представления о добре и зле в связи со всем тем техническим прогрессом и идеологиями, декларативно сеющими всеобщее благо, стали, ныне пусть и понемногу, но вполне разрушаться.
А между тем пропаганда стала реально крушить многие прежние ограничения человеческой лютости по отношению к врагам тоталитарного государства.
И при этом такое государство всячески обещало привести все достойное того (с точки зрения политического лидера по расе или классу) человечество к тому единственно для него возможному величайшему счастью.

109
Однако из всего того явно не следует, что у кого-либо получилось бы заботливо взять за шкирку народы, да и всемогущей силой их уж затем отвести в дивный сад, где поют райские птицы.
И так тому и суждено было быть, раз не было ни у кого этакой славной возможности, и именно потому, что действительно изменить свою жизнь к лучшему могли одни только обыкновенные люди.
Да и делать они это должны на основе чисто своего, а не совсем уж чужого им здравого рассудка.
А впрочем и вообще любое изменение этой жизни к чему-либо лучшему явно так должны были происходить безо всяческих «светлых» вероучений.
Да и кроме того нечто подобное явно должно было стать одним вот прямым результатом довольно-то многовековой практики существенно лучших взаимоотношений самых разных личностей промеж собой.
И это - прежде всего отсутствие единой и обязательной для всех мировоззренческой линии, а это само собою подразумевает, что буквально каждый имеет право жить, как он хочет и делать, что он захочет в рамках морали и строгих уголовных законов.

110
Ну а сущие бредни про скорый рай на этой земле, ради торжества которого и надо бы сходу низвести на нет всякое немыслимое рабство, как раз и были одной недоброй выдумкой большевистского руководства, что было политически никак невоздержанно на всяких своих голословных заявлениях и несбыточных обещаниях. 
Ну а это между тем и есть подлый призыв к дикой и чисто временной анархии, дабы под шумок затем извести как изводят тараканов все то осатанелое для большевиков вполне вот естественное течение жизни.
И анархия при этом приобретает форму строгой и прочной государственности, при которой главным звеном, насильственно соединяющим верхи и низы, будет отсутствие всякого духа подлинной законности в отношениях между «царственной» верхушкой и бесправным народом.
Ну а всю ту нескончаемую борьбу за самую «наилучшую жизнь» затем сходу возглавят всякие серые личности, что весьма беспардонно явно так замаскируют весь свой черствой души меркантилизм под всеми теми ослепительно яркими бумажными истинами.
И власть этим выскочкам из серой толпы была нужна именно ради вполне должных привилегий.
Они, прикрываясь плакатными лозунгами, несли свое «я» куда-то ввысь так и наслаждаясь своим усердным служением партии и вождю.
Причем их безмерное возвышение было вполне до конца естественным, так как людская масса над собой никого иного кроме отъявленных лицемеров попросту ни в жизнь никогда не потерпит. 
А чисто потому чрезмерно спешное движение народных масс более чем строго вперед затем уж окажется «идейно верно» оседланным именно теми право же несносными прохиндеями.
Ну а те охотно завязали дружбу со всеми теми яростно орущими свою единственно верную «правду» демагогами-горлопанами.
И вся та история России двух последних веков кишмя кишит именно подобными единениями радикальных идеологов с прихлебателями, вполне готовыми выступать за любую идею, лишь бы она приносила прибыль.
Да и сам «сыр в мышеловке» коммунизм обладал одним запахом, но никак не вкусом.
Вся та революционная кровавая каша была затеяна не для того, чтобы люди во всем мире стали жить как-то на бытовом уровне иначе и действительно лучше.
Главной целью тех, кто стоял во главе октябрьского переворота, было построить коммунизм лично для себя.
Ну а то всеобщее светлое коммунистическое будущее, столь громко заявленное революцией, было неосуществимо даже и в некоем принципиально ином пространственно-временном континууме.
И это так раз социальные навыки, необходимые для кем-то воображенного в теории общества, не возникают мгновенно по политическому приказу.
А соответственно сему не найдет человеческое общество внутри себя сил, чтобы мгновенно переступить через самое себя, и впрямь-то оказавшись на самом пороге никому доселе неведомого грядущего счастья.

111
И одна только голова какого-то гения философа - это именно тот верткий камешек, что при случае будет способен обрушить гигантскую лавину, однако не сможет никто из философов хоть сколько-то приподнять духовный и нравственный уровень, считай вот каждого из живущих в этом мире людей.
Причем для того чтоб приподнять небо над головой, всему нынешнему поколению надо бы стать истинными атлантами!
Ну а социальные философы явно способны изменить этот мир чрезвычайно сильно, но они при этом не способны гарантированно сделать его нравственно лучше, а тем более изменить каждого человека в нужном им направлении.
То есть достойное улучшение людского существования будет на деле зависеть именно от тех нескольких миллиардов вполне так самостоятельных жизненных путей.
Ну а как так еще глупо же будет думать, что всем сразу хоть как-то поможет тот кем-либо полновластно предопределенный выбор.
Ведь никогда не было, да и не могло быть дороги, что и впрямь окажется заранее кем-либо выверена для всего человечества как единого целого.
И ни один самый великий ум не будет способен единолично определить, в чем должно состоять благо каждого конкретного человека и какой путь обязан выбрать тот или иной отдельный индивидуум.

112
Ну а заодно и тот будто бы всесильный технический прогресс сам по себе никакое не расчудесное благо, а разве что чисто нынешнее и далеко не всегда безукоризненное удобство…
И ведь есть ГМО пища, которая в будущем может (даже и чисто гипотетически) привести к тем совершенно новым болезням, и есть залеченные лекарствами люди, что произведут на свет изначально больное потомство, а также есть мнимая безопасность, исходящая от начиненных неминуемой смертью ядерных боеголовок.   
Причем как раз из-за явной его изнанки нашим потомкам, быть может, и доведется заплатить слишком большую цену.
Да еще и не единожды, поэтапно, да и со всеми непомерно большими процентами.
И коли не нам тащить на себе весь воз нежданных и негаданных последствий, то вот нечто подобное еще разом так выпадет на долю последующих поколений.
Причем предотвратить нечто подобное поможет коллективный разум, а это точно никак не единый мозг человечества и не решение абсолютного большинства, а весьма ответственное и качественное накопление знаний множеством светлых умов, на деле продемонстрировавших свою интеллектуальную самостоятельность на протяжении долгих веков.
Причем сама способность коллективного разума наращивать свою мудрость и мощь одновременно с развитием куда большей осмотрительности, чем это происходит ныне, вырабатывается многими и многими поколениями путем глубоких раздумий, со столь явной оглядкой именно на ту всесильную практическую сторону всяческой той или иной личной и общественной жизни.

113
Ну а перевоспитать все человечество или, скажем, некую довольно-то малую его часть в духе самого полноценного их взаимодействия в интересах общего дела без немедленной личной выгоды – на данный момент задача явно немыслимая, а не только  никак уж невыполнимая.
Причем тут имеется в виду, прежде всего возможность  тотально быстрого преобразования людей по некоему заранее заданному проекту.
Ну а на вполне разумной основе будет возможно осуществить никак не «праведное преображение людей вообще», а самоотбор сознательных личностей, готовых принять очень даже сильную общую норму.
Вот например: израильские поселения, называемые кибуцами — это ведь разве что яркое исключение из тех вполне обычных закономерностей всего того ныне существующего людской общественной жизни.
Да и вообще нечто подобное подтверждает именно то незыблемое правило, что, в общем и целом, в условиях сегодняшней жизненной практики подобные вещи почти нигде пока не осуществимы.
Ведь как-никак, а для должного успеха на данном поприще для начала бы надо еще обзавестись целым сонмом корчащих рожи крикливых врагов.
Причем более чем ясный пример гуттеритов - это вполне до конца подтверждает, а также и факт вынужденной эмиграции тут тоже был вполне налицо.
Причем первоначальные основы они определяют одно выбранное направление, но живучесть общины создают именно внешние тяжкие условия.
А впрочем, в случае израильского кибуца кое-кому из идейных зачинателей данного движения явно удалось вдохновить людей идеей национального возрождения.

114
Ну а ровным счетом наоборот, сходу низвести всю государственную структуру до стадии безнадежно грубейшего примитива, когда вся ее функция будет сводиться к одному явному выжиманию всех соков из трудящегося пролетариата, вовсе не составит никакого труда.
И при этом все это может происходить лишь при самой так точной как швейцарские часы бюрократической централизации власти. 
То есть политическое отношение «бессменный властитель сверху — подданные снизу» может воспроизводиться под совершенно современной технической и административной оболочкой.
Причем достаточно быстрое возрождение многих аспектов далекого прошлого - это ведь дело не столь уж и трудное для тех, кто возьмется за дело вполне так всерьез. 
И наиболее веская причина тому была заключена именно в том, что невообразимая инерция мышления и есть тот тяжкий балласт, от которого никак невозможно было избавиться по одному легкому мановению некоей волшебной палочки.
А между тем волшебство сладких, но несбыточных грез со временем сделает общественную жизнь, подчиненную такой утопии, на редкость безвкусной.
Причем вся ее пресность более всего почувствуется именно через несколько поколений, когда все доселе построенное станет именно тем, чем оно и должно было быть, а именно теми еще картонными декорациями, за которыми будет скрываться дикая нищета унылого существования в тени непомерно величественных миражей.
И ведь главное: все это безумно бравое строительство может, и выглядело весьма заманчивым проектом по самому рачительному обновлению всех существующих реалий ныне будто бы совсем уж обветшавшего бытия.
Да вот, однако, данные грандиозные планы были разве что некоторой частью создания нового общественного обустройства, которое оказалось совсем отвлеченно на одной белой бумаге вполне достойно и безупречно красиво, однако, по сути, стало самым явным образцом полного имперского бездушия.
Ну а должное обустройство чисто земного быта явно уж сурово потребует исключительно житейского и никак не заумно-философского подхода.      
К тому же люди, вполне всерьез взявшие себе на вооружение идею иллюзорных благ, подчас искрятся безумным желанием осуществления долженствующих изменений во всех реалиях от века доселе простецки просуществовавшей чрезвычайно грубой обыденности.
И главное: будто бы та обыденность и впрямь будет на деле способна сходу принять в себя все то призрачно светлое, что кое-кому день за днем столь ярко грезится где-либо уж вовсе невдалеке.
Причем теоретики настолько будут при этом глубочайше погружены в свой умозрительный проект, что сам вопрос о даже и невольном сопротивлении реальной человеческой природы всем вычурным доктринам их идеологии никого из числа данных праздных мечтателей явно вот не встревожит.
А между тем люди, что безо всякого прока сносили чертоги им вконец опостылевшего прежнего рабства, при всем том явно не принимали в расчет, что та наиболее прочная его основа никак не снаружи, а глубоко внутри почти всякого зрелого индивида.
И уж всякую до чего еще простецкую человеческую натуру точно не переплавишь в том кем-либо из чистейшего дерьма сотворенном социальном плавильном котле.
А между тем устранение извне навязанной рабской психологии в массах простого народа может произойти исключительно как следствие своевременно освоенного опыта долгих столетий, а все громкие заявления - это одно пустое сотрясение воздуха и больше ничего, кроме него.
Яростная утрамбовка масс для того, чтобы их можно было повести в некое светлое далеко явно сходу стирает в труху все то личное и индивидуальное, что для создания лучших дней грядущего только и следовало всячески развивать. 
Причем воспитание детей - это направление в нужную сторону грядущих поколений, в то время как социальная инженерия большевистского типа подразумевает быструю перековку взрослых людей, которые этому почти непременно воспротивятся, а если и поддадутся, то только заучено внешне.   
И уж тем более в один момент этого точно совсем не добиться.
А потому революция никак не момент начала нового отсчета в жизни всего общества, а суровый миг крушения поезда, то есть именно того трагичного эпизода в истории великой державы, когда весь массивный эшелон общественного обустройства скатится ко всем чертям под откос.
Правда, его очень даже быстро выведут на новые рельсы, да только поначалу весь тот эшелон государственной власти будет иметь очень даже обшарпанный вид, и широкие щели в его вагонах будут затыкать плакатами и ничем иным хоть сколько-то более того стоящим.   
Время, конечно, часто оставляет шрамы войны на теле многих народов, и даже если их солдаты не воюют на своей родной территории, то и на другом материке повоевав, они затем иногда возвращаются домой вовсе нецелыми, а с покореженной психикой.
Причем солдаты гражданской войны, которая является войной за идею всем тем остро отточенным оружием так и направленным в сердце всякого того, кто в нее и впрямь еще посмел не поверить, не только обрубают всякую родственность внутри доселе единого народа, но и чьи-то конкретные семьи раскалывают на рваные и кровавые куски.   
Ну а все то куда более светлое надо бы создавать изнутри, а не снаружи, да и как раз из всего того явно не прежнего бытия, при этом точно никак не стесняясь грязи и пыли простоволосой обыденности.
Причем чего-либо «восхитительно» нового при всем том никому уж точно никак не построить, а в особенности как на костыль опираясь на всяческие тщательно подкрашенные чисто абстрактной правдой догмы и мечты, несомненно, почерпнутые из той необъятной страны – сказочно яркой фантазии.

115
А между тем все пережитое нами в том ныне далеком прошлом, так и тянет нас, словно магнитом, и прежде всего вполне устоявшимися обычаями, как и всей из века в век тянущейся общественной канвой.
Ну а как раз потому оно и притягивает нас всем своим давнишним удобством.
Да и явно не будет ничего легче, чем сходу переложить всю ответственность за принятие больших государственных решений на чьи-либо совсем чужие плечи, дабы ни о чем главном в жизни общества далее никогда вовсе самому вот не призадумываться.
Причем, в общем и целом подобные настроения вполне так свойственны довольно многим обычным обывателям и впрямь-то бедно или безбедно живущим в той или иной стране всего этого довольно разноликого мира.
Причем в странах с либеральным укладом общественной жизни теми основным кругами, ответственными за курс на демократию являются именно те верхние образованные состоятельные слои городского и сельского общества.
А это вся та часть общества, что точно никак не является простой и грубой наемной силой безропотно выполняющей все чьи-то чужие распоряжения. 
Ну а там, где это вовсе не так, процветает коррупция и почти абсолютный произвол на местах.
Ну так – это при всем том еще явно ведь для больших игроков на общественной арене всяческой местечковой элиты и бизнеса попросту же является самой естественной нормой общественной жизни.
Причем, подобное отношение к законности вполне единое свойство многих чудовищных диктатур и заключено оно не только в жажде сходу навязать политический курс страны и всю идеологическую составляющую общественной действительности, ни о чем простого гражданина и близко не спрашивая…
Нет, они еще и его самого явно считают нужным отучить от какого-либо взвешенного принятия каких-либо серьезных и самостоятельных решений в его собственной личной жизни.
А ему, между тем, по крайней мере, часть из данных решений даются и вынашиваются с тем подчас тяжким трудом.
Ну а потому, коли родная отчизна не станет подбирать ему невесту совсем не по его личному вкусу, то вот в сугубо профессиональной и социальной сфере он ей будет готов через силу все-таки уступить.
Ну, правда, это, конечно, будет сильно зависеть от степени крайне воинственного нажима государства на самого конкретного, а никак не среднестатистического своего гражданина.
И это именно так, раз основное желание умственно праздного обывателя – это то самое подчас даже и безразмерное употребление всего того, чем могут его одарить жизнь, природа и цивилизация.

116
А общемировая диктатура со временем точно бы со всею въедливой тщательностью приучила бы всякого человека как раз к тому, что он и своей душе никакой не хозяин, раз ее-то он получил в безвозмездный дар от бесконечно ему родного государства, а не с первым вздохом чьей-то начавшейся жизни.
И раз по логике тоталитарного государства сама душа у него не своя, а чужая, то дело ясное, одному государству, но никак не крайне «ограниченному» обывателю, и будет предоставлено право решать, как именно ему своей душой и надлежит повседневно же пользоваться.
А из того само собой следует, что для всеобщего блага будет значительно лучше, коли его решения на деле окажутся естественным следствием потребностей ныне имеющегося социума, а никак не его излишне личной инициативой.
Причем о том, что именно отныне окажется лучше для всех и для каждого, вполне еще должно будет решать одному безупречно всесильному государству.
Да только даже и искренне озаботясь всеми нуждами и заботами своих граждан, никакая немыслимо великая империя не смогла бы дать своему гражданину хоть чего-либо полезного в той запретной для всех ее притязаний области чьего-либо личного счастья.
А все потому, что это чересчур размытое понятие, а из всего того следует, что главную суть своего счастья именно своим собственным интеллектуальным трудом и должно будет отыскивать буквально каждому отдельному индивидууму.

117
Но передать то счастье откуда-то извне задача никак непосильная - раз ее и близко нельзя было хоть сколько-то осуществить на суровой практике обыденной жизни.
И то, кстати, почти никогда не будет хоть сколько-то важно, до какой именно степени все - это для кого-либо и впрямь окажется лучше и правильнее, нежели были бы его самостоятельные и вполне взвешенные решения.
Человек имеет полное право стоить свою жизнь сам со всеми теми вполне неизбежными ошибками, которые ему вполне так еще доведется при этом явно совершить.   
Только у родителей есть право решать за ребенка, что ему будет действительно лучше, но никак не у государства.
Правда, государство имеет право защищать детей от их родителей, если те нарушают закон, но законом не может быть предусмотрена насильственное скармливание детей одурманивающим сознание идеологическим варевом.   
И любая личность при всяком так еще раскладе должна быть самостоятельно мыслящей индивидуальностью, а не частью серого и обезличенного конгломерата.
Да люди невольно от случая к случаю мыслят нерационально и им на деле подчас нужна чья-то властно направляющая рука и это так как на любом производстве, а впрочем, точно также оно со своими нюансами и в большой политике.
Однако это все касается общих правил поведения в обществе, а никак не всего того личного и частного.
И рука та должна стать перстом судьбы для того чтобы успешно отсеивать зерна от плевел ведь для слаженной работы коллектива кто-то должен безоговорочно увольнять пьяниц и злостных прогульщиков, жестоко подгонять всех отстающих, кто отлынивает от выполнения своих обязательств без всяких объективных внешних причин.
Но при этом вовсе никто не должен становиться карающей дланью всесильного диктаторства, лезущей к человеку за пазуху, чтобы обнаружить, есть ли у него в сердце любовь к своей тоталитарной родине.
И конечно, бывают тут и весьма редкие исключения из общих правил, да и вообще тропа, ведущая к истине в любом случае, совсем нередко бывает очень даже извилистой и крутой…
Но это дорога строго для медленно бредущих в одиночестве странников, а толпу толкать на данный путь - совершенное безумие.
А следовательно, основным каноном праведно организованного социума должно бы являться именно тому даже и интуитивному неприятию простыми людьми всяческого и всевозможного полубредового книжного заумья.
Правда, разумеется, все это касается в основном социальной сферы и не всего, что там есть, а только того, что касается широких социальных экспериментов раз уж люди точно не подопытные кролики.
И все это при том, что вырабатывать у людей определенные навыки путем поощрений и наказаний можно и нужно, но только без всяких теорий широкого преображения общества.   
Ведь люди явно не смогут всею  толпой сходу устремиться ко всем тем невообразимым высотам совершенно иной, чем была ранее духовности.
И все это, прежде всего, потому что у широкого и крайне простодушного населения и понятия такого нет, что это значит вообще и с чем ее едят.

118
Потребление, однако, затрагивает самые различные слои общества, а потому и не является, оно неким признаком принадлежности (в мыслях элитарно настроенных личностей) к некоей совершенно никчемной массе крайне простоватых, бездеятельно киснущих от скуки обывателей.
Человек создан мудрейшей природой с точно теми базовыми функциями организма, что и всякая другая божья тварь, причем коли заговорить о самом человеке, иные объемы мышц, форма тела, уровень интеллекта довольно уж мало повлияют на основные его функции и потребности.
А исключения из этих вполне общих правил можно будет найти разве что посреди чисто бытовых, ситуационных моментов.

119
Именно семейное воспитание человека во многом и расставляет все точки над i.
Правда, те или иные возможности по реализации самих способностей интеллекта у довольно разных людей явно уж точно никак не идентичны.
А потому ленивый гений вполне может не оставить после себя ни малейшего следа в анналах нашей цивилизации, ну а имя скромного труженика люди будут помнить и оно будет греметь литаврами славы в долгих веках.
Ну а простые обыватели в СССР во всей серой массе зачастую (не в плане жесткой идеологической обработки) были заброшены своим государством во всем, что так или иначе касалось культурного развития, они были предоставлены самим только себе.
Они могли дать опору титанам своей эпохи, но с большим трудом могли быть им на деле товарищами и близкими собеседниками.
А следовательно, творческие люди в любые времена были не более чем яркими светлячками никем пока толком неизведанного, да и близко-то доселе еще совсем так не пройденного.

120
Цивилизация весьма искусно создала все те новые и достаточно изысканные возможности для естественного развития человеческой личности, которые некогда в эпоху стародавнего каменного века были разве что в почти зачаточном состоянии.
А все-таки тот ныне полностью уж внешне обновленный мир людской природы, хотя нечто подобное и могло быть несколько так более чем здраво иначе, весьма явственно создавался на одних хорошо обглоданных костях мира старого.
И главное: ничего сногсшибательно нового, кроме ранее невиданных технических средств, как раз и созданных во имя пошагового усовершенствования весьма изящных житейских удобств на деле возникнуть совсем не могло…
Правда, социальные преобразования были очень широки, но чересчур демонстративно внешне оформлены, а внутренние перемены были не столь при этом на деле существенны.
К примеру, рабство, официально отмененное, все еще неофициально вполне процветает и то, что оно нелегально саму его суть для жертвы никак не меняет.
Миллионы и миллионы людей живут в условиях полного бесправия и их можно продавать как скот, а то, что тот невольничий рынок открыт неофициально - всей той чудовищной сути торговли живым товаром точно не отменяет.   
Темных углов, куда никак не заглядывает свет цивилизации в современном мире все еще чудовищно много. 
Ну а впрочем, само собой, точно так же это касалось и тех самых эффективнейших средств, совсем не наспех изобретенных именно во имя массового умерщвления живых людей…
Ну а хоть сколько-то большую, чем в первобытную эпоху, человечность в фундамент нового дома с центральным отоплением и близко ведь никак совсем не заложишь.
Да и вообще куда скорее, наоборот, в тех чересчур изнеженных цивилизацией людях она-то от всех тех благ и жизненных удобств сама собой прямо на глазах разом так улетучивается.
И тот вполне порядочный до мозга костей цивилизованный джентльмен Черчилль мог ведь поинтересоваться, весьма существенно обострив в чужой стране Индии Бенгальский голод, а разве сам Ганди еще не умер?   

121
Людские характеры совсем неласково вытачивает судьба на токарном станке окружающих человека реалий, хотя решающая часть его участи остается только за ним самим.
И все это, надо сказать, не одни некие политические декорации, которые могут быть и чисто внешней оболочкой, но прежде всего, дело касается преемственности тех семейных ценностей, впитанных каждым еще с молоком матери.
А они более чем явно включают в себя и более чем изначальное восприятие довольно многих сфер окружающего нас мира.
И в точности в том самом духе общее влияние среды себя проявляет, в том числе, и у людей, принадлежащих миру большого искусства и будто бы всесильной науки.   
Причем было бы крайне необходимым сходу заметить, что все художники и ученые, точно как и мы все, явно нуждаются не в одной лишь пище духовной, но и в той на редкость простой, и чисто материальной.
И тут уж далее окажется вовсе неважно, будут ли то изображения животных, по смелому допущению автора, созданных для малых детей, пока не успевших твердо встать на ноги и хоть как-то начать выбираться из родной пещеры.
Потребности они могут и измениться, а дубина, как решение всех вопросов, так и останется на точно том же своем месте.
То есть, само средство для устрашения врага оно фактически неизменно.
А следовательно, то и будет ядерная бомба, во времена холодной войны до чего неизменно используемая для устрашения идеологического противника – главное оно в том, что социальный заказ в случае, когда чья-то творческая мысль на деле нужна руководителям малого или большого общества так и подталкивает в бок создателя, обещая ему при этом самые немыслимые блага.
Причем в точности так оно будет и в том пока лишь выжидающем своего часа не столь и безоблачно светлом грядущем.
И из всего наиболее важного тут то, что между ядерной кнопкой и пещерной живописью не пролегла бездна времен, отделяющая то обезьяноподобное существо, впервые научившееся делать примитивные каменные орудия, от наскальных рисунков наших не столь и далеких предков.
А расстояние-то слишком  ничтожно с точки зрения весьма многоступенчатой биологической эволюции, дабы люди на деле поменяли буквально все свои жизненные приоритеты и совершенно так позабыли все свои еще исконные привычки.
И нечто подобное никак не касается общих норм поведения, а самого сердца человека и уж оно во все эпохи в эмоциональном плане ничуть не меняет свои ориентиры.
То есть, несмотря на то, что восприятие окружающих реалий в сознании человека может очень резко измениться, однако вполне осмысленный чей-то взгляд даже и искоса бросаемый кем-либо на всех окружающих его людей так и останется при этом в точности тем же.

122
И если Сталин (по «глубокомысленному» высказыванию, весьма самонадеянно приписываемому ярыми сталинитами Черчиллю) принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой, то тому никак не стоит столь немыслимо радоваться.
Атомная бомба – символ технического, но отнюдь не нравственного прогресса.
То есть в ней скорее наоборот сокрыта функция самого чудовищного разрушения всего того не нами, а седой матерью-природой созданного из первоначального бульона.
И все то, что она создала, действительно достойно величайшего преклонения.
Ибо начавшие свое развитие с самых примитивных форм организмы, идя путем биологической эволюции, сотворили величайшее чудо, постепенно создав в течение невероятно долгой цепочки миллионолетий великое многообразие всех видов живых существ.

123
Ну а мы все это можем мимоходом изничтожить в один же злосчастный день активного обмена ядерными ударами при помощи межконтинентальных ракет.
И данное взаимное уничтожение будет полностью так безлико, как тень, оставшаяся после гибели человека в Хиросиме в 1945 году.
Причем причиной тому может ведь будет и никак не лютая ненависть, явно накопленная в течение исключительно долгих столетий взаимных козней, причем никак не на уровне дворцовых интриг.
А стало быть, вполне еще надо учитывать, что для безумного решения атаковать вовсе отныне не обязательно будет иметь катастрофически грандиозный эмоциональный мотив.
Нет, более всего то будет похоже на то как кто-то вот вдруг ополчился на своего соседа и пусть это ссора давняя, но суть ее никак не борьбе многих и многих поколений, а будет то вполне конкретная и достаточно мелочная ненависть отдельных лиц промеж собой.
Вот как, к примеру, когда один сосед не дает спокойно жить каждый уикенд, устраивая черт знает что и это попросту совсем переходит всякие границы.   
А если конкретно, то уж именно тот самый тип, как всегда, который с самого утра врубил радиолу и косит и косит траву своей треклятой газонокосилкой.
Причем чем далее и далее вперед движется технический прогресс, тем лишь глубже проникает в души властных чинуш химера всесилия в связи с обладанием заветной кнопкой, что и может создавать в ком-то хлипком мозгу соблазн считать применение ядерного оружия значительно более приемлемым и контролируемым.
То есть всяческое тактическое взвешивание нужности или ненужности его довольно-то деловой и свойской утилизации все менее и менее потребует чрезвычайнейших обстоятельств.
И это разве что одного того  разнесчастного Нобеля вполне еще возможно до самых кишок проняло - после сделанного им славного изобретения, а именно передовой на тот момент взрывчатки - динамита.
Да только сколько это неимоверно тяжких людских усилий тот динамит на деле сэкономил, когда он вполне разумно был применен именно в той мирной, а не военной сфере!?
Ну а затем человек получил средства еще большей концентрации разрушительной мощности, как это было после открытия и должного осмысления цепной ядерной реакции.
Причем политики всею душою радели за создание должного количества ядерных бомб, которые и должны были стоять на страже земли и небес над их всем сердцем любимой родиной.
И именно для политиков главным была безумная мощь атома, а за последствия его применения они вообще попросту никак и не думали действительно беспокоиться.
Политики дышат силою во всех смыслах этого слова, а подписывать всякие договора их заставляют люди, крутящиеся вокруг политики, и это они жужжат в уши политикам о самом так необходимом сдерживании.
Ну а самим людям облаченным властью все те страхи, как правило, совершенно чужды.    
А как раз в свете того вряд ли, что хорошо откормленного холуя - министра среднего машиностроения СССР Малышева и впрямь-то взяла за горло совесть.
Ну а, следовательно, и визит его к атомному Минотавру тогда вот выглядел бы как скрытый акт совершенного им самоубийства.
Да только вовсе нет, тут, куда скорее имело место униженное лакейство по образу и подобию на редкость пронырливого и подобострастного желания самолично за всем своим глазком всячески доглядеть.
Причем водородная бомба готовый продукт (впоследствии) правозащитника Сахарова – это тоже никак не тот ранее никем и невиданный шаг всего человечества куда-то далеко вперед.
А особенно это касается тех бомб, что были созданы значительно позднее.
И их применение явно так еще окажется никакой не вершиной эволюции человеческого разума во всем ее волшебно изумительном действии…
Нет, ядерная война разве что наскоро ознаменует безотрадную деградацию планеты Земля.
Все то, что стало результатом целых три с половиной миллиарда лет ее наиважнейшего развития пойдет тогда полностью прахом.

124
И может, все — это крайне мелочная и чисто преждевременная истерия, а нам как оказывается, предельно ведь исторически важен именно тот исключительно пресловутый паритет обеих сторон, для одного же  более чем надежного неприменения всего того за долгие годы советской власти довольно-то порядочно ныне поднакопленного ядерного арсенала!
Причем явно еще может ведь оно быть, что никакие наши мелкие разговоры на решение больших людей абсолютно никак вовсе не повлияют.
Однако эти люди и близко не живут межзвездной пустоте и это именно дикое ликование серых масс по поводу всесильной ядерной кнопки их во всем сходу явно так совсем излишне подбадривает.
Причем — это именно большевики и стали причиной сумасшедшей гонки в то самое безвозвратно чудовищное ядерное никуда…
И все это так раз та давным-давно никем и ничем непоколебимо верная истина весьма уж вопиюще разом глаголет…
У той самозабвенно старинной трехсотлетней российской монархии, останься она у власти, и всего того, пусть и ополчившегося против нее западного мира и близко не могло оказаться в наличии этакого непомерно огромного множества мегатонн абсолютно же смертоносного запаса выжидающих своего часа безумно гибельных для всего человечества ядерных боеголовок.
А между тем как раз подобным образом и никак не иначе, оно и имело место при тех отчаянно дуболомных временщиках – большевистских вождях…
Причем никак не надо бы забывать и про то, что после молниеносного использования этаких межконтинентальных ракет… как раз вот учитывая всю их чудовищную ядерною начинку - мир ада безудержно выплеснется наружу и всех оставшихся в живых вскоре сожрут быстро мутировавшие крысы.
Ну а впрочем, и все те прочие хищники, благодаря мутациям приобретут безнадежно же ужасающие новые черты, а вполне возможно, что и повадки.
Причем и кошки с собаками тоже уж смогут явно уцелеть, да только во что это они за те самые два или три последующих десятилетия
явно ведь вскоре всецело переродятся?

125
Ладно, не будем о том наиболее мрачном, но неужели все те великие достижения технического прогресса и вправду сами собой случились именно при той наилучшей во всем этом мире советской власти?
А между тем в родном городе автора, Симферополе, до революции существовал серьезный филиал одесского авиазавода Антары, он произвел более 60 поднявшихся в небо машин, однако при большевиках его почему-то вскоре совсем так явно не стало.
И ясное дело, примеров именно подобного рода прискорбной деградации российской промышленности по всей России – их-то, небось, считай пруд пруди.
Достаточно вспомнить тот доподлинно настоящий российский автомобиль «Руссо-Балт», который, в отличие от «Жигулей», был не почти полной копиркой с «Фиата», а вполне самостоятельной разработкой отечественной дореволюционной промышленности.
И кстати, как тут не вспомнить, что уж еще при том самом заклятом царизме некогда в течение долгих десятилетий явно так существовала довольно-то разветвленная сеть железных дорог.
Причем количество аварий на них отставало во многие разы по сравнению с советской эпохой, а особенно это касается первых двух послереволюционных десятилетий.

126
И к чему тогда те  незамысловатые восторги по поводу той лучше всех намертво бронированной в этом мире советской мощи запросто способной снести башку любому не в меру глупому и вероломному агрессору?
Пусть вот у него только хватит наглости на нас, на редкость миролюбивых, совсем еще безрассудно разом напасть.
И, может, все тут дело было именно в том, что лихая дикость со всею страстью любит неотъемлемо присущую ей силу, раз именно перед нею она более чем раболепно всегда преклоняется…
Причем та самая ничем непреодолимая тупость ее восприятия, как главного, и буквально все в этом мире крайне беспардонно решающего фактора – и есть явное наследие чисто же древнейшей и стародавней первобытности…
Сущая ограниченность ума с образованием никуда не выветривается, раз неимоверно тяжки вериги всеобщих наших вековых предрассудков.
А впрочем, эдак с самого начала времен оно ведь, собственно, и повелось…

127
Человек некогда сформировался как вид довольно разумного сообщества в очень темных и холодных пещерах (вдали от огня).
Ну а как раз потому и его представления о среде его обитания, а также и людях, что  неотступным кольцом его некогда обступали, сверхпрочной нитью было связано, именно с этаким можно сказать многовековым его общественным бытием.
Автор имеет в виду именно разве что те последнее 40 тысяч лет, а никак так вовсе не более того.
Причем все то, что хоть с какого-либо бока может соотноситься к некоему иному, и куда поболее светлому завтра, ныне и сегодня появиться из абсолютно ничего уж и близко так нисколько не сможет.
И прежде всего, потому, что его лишь еще предстоит некогда нам создать именно тем вполне до конца продуманным и упорным интеллектуальным трудом очень-то многих грядущих последователей всех этих наших порою даже и чересчур бездумно любознательных ученых.
Причем наш, слава тебе Господи, не столь уж и давно вчерашней и бездумной веры день разве что, то фактически так железно, более чем сходу разом ведь доказал…
Уж как-никак, а то самое ярое величие всех и вся обволакивающей идеологии было разве что сырым туманом на редкость откровенно загораживающим все те отвратительно мерзкие эгоистичные амбиции.
А кому-то между тем всего дороже именно тот еще пламень страстей, наконец освобожденного от своего давнишнего ярма самого как есть весьма ведь предельно простого народа.   
И все это исключительно потому, что кое-кому и поныне будет никак не ясно, что чего - это тут не говори, а нисколько незаслуженное разумом светлое грядущее только-то и способно будет оказаться одним тем вопиюще темным и невыразительно мрачным кровавым прошлым.
Поскольку все те «былые великие свершения» некогда затем предстанут именно так символом дикого отставания от всего цивилизованного мира в глазах тех лишь некогда след в след уныло бредущих поколений, явно живущих в черной тени отчаянно нахлынувшего и надолго заполонившего полмира безумия.

128
Правда, некоторым чересчур абстрактно и по-философски самокопательно мыслящим гениям интеллекта, всеобщее счастье единого светлого будущего так и грезилось где-то на той наиболее дальней линии горизонта.
И вроде бы мысленно дойти до нее было делом явно не трудным, да напрочь позабыли вздорные мечтатели, что их возвышенные устремления обязательно влипнут в самую непролазную грязь людского быта.
И все светлые начинания в нем раз и навсегда увязнут, а потому и надо освещать людским массам через всю мерзость тьмы, а не столь вот воодушевлено строить воздушные замки совсем уж будто бы иного грядущего.
Да только как раз именно этим и были заняты слишком многие прекраснодушные идеологи марксистского толка, а в результате именно тупое невежество и поглотило все то, чем могла бы на деле гордиться родная держава.
Но все это длившееся 70 лет социальное убожество было кое-кем явно так сугубо превращено в самую невинную попытку сделать уж жизнь как можно лучше и сразу для всех.
А между тем как-либо лучше социальное существование человека может и впрямь еще стать, только если не будет одной управляющей руки строго толкающей всех вперед.
То есть буквально все в этом мире должно развиваться одним только самым же естественным образом.
Да только никак ведь не было всяким праздным мечтателям ровным счетом никакого дела до тех вполне элементарных законов биологии.
А между тем до чего внятно они нам говорят как раз о том, что всякий тот или иной вид живых существ будет способен многозначительно трансформироваться.
Ну а вследствие того и приобрести себе некие иные привычки, нежели чем были те, что неизменно имелись у той бесконечно длинной череды всех их когда-либо живших предков.
Однако нечто подобное может произойти разве что в результате беспрерывно последующей из поколения в поколение самой неразрывной же цепи часто и своевременно сменяемых особей-звеньев.
Высшие млекопитающие в этом вопросе коли вообще и отличаются от всех прочих представителей животного мира, да вот уж, однако проявляется это разве что в той наиболее явной и на редкость хваткой способности ко всему тому самому постепенному самообучению в тех довольно-то скромных пределах.
Причем, как правило, им бывает вполне доступно разом приобрести себе именно те крайне им подчас необходимые навыки, беря себе в пример поведенческие привычки своих взрослых родителей.

129
Однако общественно вздорные преобразования, основанные на весьма существенной перековке собственнических инстинктов серой толпы, столь же бесполезны, как и попытка, разом так изменить все существующие устои жизни буквально любых домашних животных с той вот весьма существенной разницей, что человек их всех исключительно упрямее и дикость его попросту не знает никаких границ.
Ну а, кроме того, всякое насилие над его волей разве что весьма так значительнее усугубляет самое так извечное людское бесправие.
Да и всякое новое видение общественной жизни и близко не убавляет, а скорее наоборот, значительнее прибавляет в сознании простого гражданина ко всей той отъявленной косности всего его беспробудно собственнического мышления.
Ну а та более-менее успешная попытка на редкость существенного переиначивания всех людских представлений обо всем этом мире должна была начаться только-то с самой планомерной и последовательной ликвидации буквально всяческого тупого невежества.
Однако начинаться она должна была никак не с той чересчур «доблестной» и бездушной перековки инстинктов ярых собственников, до чего прочно стоящих своими ногами на твердой земле.

130
Да и сама по себе идея разом возглавить все человеческое стадо, а затем и повести его к неким доселе неведомым рубежам являет собой весьма вот сумасбродное и бредовое начинание…
Поскольку ни в чем оно, ни в едином глазу явно не соответствовало подлинному духу эпохи только возможных безупречно же настоящих, а не липовых побед над густой тьмой и поныне-то никак не былого и безвозвратно минувшего…
И ведь главное ничему такому попросту и не суждено было сбыться, а значит и стать самой обыденной частью вполне естественной жизни.
А потому и поныне так и продолжается точно то, что и века назад самое незатейливое существование.
И человеческое страдание лишь в еще худшей мере и по сей день является самой вот неотъемлемой частью неистово злосчастного людского бытия.
Причем любые позитивные изменения в обществе вовсе уж нельзя было зачинать с одних тех отчаянно расплывчатых слов.
Раз в самой их искрометной сути и близко не было ничего кроме светлых и благих пожеланий.
Нет уж от чего-либо подобного невежественным людям, хоть сколько-то светлее вовсе-то точно так явно не станет.
То есть, тогда вполне ведь само собой станет все их существование совсем вот отныне невообразимо темнее.
И в этом общественном небытие тогда попросту сходу утонет все, то до конца естественное и вполне умеющее более-менее достойно и безыдейно радоваться самым простым радостям жизни.
А таковыми могут быть объявлены разве что те вещи, которые и можно в принципе считать тем наиболее ценным во всем этом мире.
Причем коли заговорить о том вполне конкретно и делово, то среди таких вещей чем-либо достойным может считаться только то, что будет интимно, принадлежать чьей-либо личной индивидуальности.
Причем ее никак нельзя будет во имя всеобщего счастья всех людей совсем так насильно сковывать стальными цепями со всеми теми другими людскими судьбами.
И коли есть философы, думающие более чем трезво иначе, то уж чего тут поделаешь все их воззрения сугубо как есть, преступно ошибочны.
Да и вообще все их лучезарные мысли один лишь чистейший вздор, снизу-доверху основанный на чрезвычайно запутанной и корявой казуистической бессмыслице.
А чисто на их фоне кое-кому искренне кажется, что некое то иное грядущее затем и станет значительно светлее, если люди начнут жить в полном соответствии с постулатами, которые где-либо были ими подчерпнуты в тех книгах, от которых смрадно пахло пылью схоластики, а жизненных соков в них было не на грош.
О это была чистая же утопия!
Да только этого никак так не объяснишь всем тем, кто искренне верил, что некие высокие идеалы и вправду смогут четко и ясно посодействовать в деле безоблачно дивного приближения крайне-то далеких горизонтов невероятно светлых дней наилучшего грядущего.
Ну, так еще и во вполне определенной особенности это тогда разом коснется буквально всех и каждого из нас.
А между тем, коли чего всему этому нашему отчаянно смутному времени ныне ведь не хватает, так это той до чего доподлинно настоящей выдержки и житейского здравого смысла.
Ну а возвышенные идеи, пробуждающие пожар в груди, столь запросто могли его раздуть именно до тех безнадежно фатальных и общепланетарных масштабов.
Ну а перед всеми теми, для кого мировоззрение Карла Маркса, несомненно, является самым доподлинным кладезем общественной мудрости, автор этой книги сколь премного с самым низким поклоном на редкость благосердечно извиняется.
Да и вообще, всем тем, кому сотворение справедливости в тех непомерно необъятных просторах вселенной действительно кажется самым обиходным делом, несомненно, следовало, куда вернее оценивать все свои до чего только скромные умственные возможности.
Однако кое-кому нечто подобное как-никак представлялось чем-то, что уж точно сколь явно затем и окажется чем-либо вовсе так проще простого.
Поскольку перед их глазами неизменно мельтешила та пестрая как павлиний хвост мыслишка собственно и заключавшаяся в том, что как оказывается явно ведь только и надо было для всеобщего счастья всю ту крайне разнообразную людскую массу вооружить единым знанием светлого учения и тогда уж она и станет до того явно податлива…
Ну, впрямь словно бы глина под руками более чем невозмутимо же опытного гончара.
А между тем нечто подобное не более чем те откровенно вздорные и сказочно слезливые намерения.
Ну а та доподлинно настоящая жизнь всегда до чего еще воинственно нарисует совсем так иную картину всяческих достаточно так положительных изменений во всей той от края и до края необъятно широкой общественной жизни.
Поскольку для более-менее разумного и вполне вот степенного развития всего общественного организма следует выпестовать буквально каждую отдельную личность в плане самого максимального проявления именно ее наиболее наглядно видимой яркой индивидуальности.

131
Ну а та всеобщая гулкая массовость будет приемлема разве что для какого-либо подопытного стада неких одомашненных животных, а вовсе не для того полноценно разумного и современного человеческого сообщества.
И может, кому-либо в некоем том изумительно наилучшем грядущем и впрямь-таки грезятся черты самого так скорого одомашнивания грубых и жестких инстинктов той отчаянно самонадеянной, да и несусветно невежественной серой толпы.
Однако психология серых масс простого народа безмерно посложнее психологии всех прочих неразумных тварей.
Ну а посему и создание нужных условных рефлексов у человека может быть полезным занятием разве что, обретаясь в руках чьих-либо самых прямых родственников, а не кого-либо, значит, еще.
Хотя вполне уж оно на деле, возможно, что в том до чего далеком от наших сегодняшних дней грядущем само собой, в конце концов, реально осуществится все то, о чем написал писатель Ефремов в своей великой книге «Час быка»:
«На Земле тоже нет семьи в старинном ее понимании, но мы не уничтожили ее, а просто расширили до целого общества».

132
И это, конечно, очень даже во многом хорошо, да только именно как некая светлая идея, поскольку дабы ее воплотить во все те обыденно серые будни реальности, были бы крайне необходимы целые тысячелетия, а не какие-то жалкие столетия, чисто же однопланово технологического развития общества.
Причем нечто подобное вовсе-то не обязательно некогда его приведет именно к той, значительно большей здравой гуманности…
И должной «сывороткой» супротив всяческих диких безумств может быть одна та полнейшая свобода от всяческих изуверских догматов веры в некий мутновато светлый путь, ведущий к неким бледно и розовато дальним далям наилучшей и сладостно иной жизни.
К тому же, дабы весьма надежно пойти именно тем единственно верным маршрутом, ярым последователям бравых философских теорий было бы вполне так необходимо завершить всякий земной маршрут слишком многих самостоятельно мыслящих людей.
Поскольку для безупречно верного достижения самой однородной гомогенности всего того ныне существующего общества и впрямь еще следовало уж чисто физически изничтожить всех тех, кто мог бы даже и ненароком стать довольно-таки существенным препятствием к тому, чтобы жизнь на деле приобрела совсем иные идеалистически идейные краски.
А между тем тот метод, считай уж целиком состоящий из одного сурового насилия, над всею действительностью во имя самого благословенно праведного ее улучшения есть метод чудовищно абсурдный и крайне нелепый…
Суровое насилие во имя сохранения того, что уже есть и оно ныне может быть разрушено это ведь нечто на деле иное и сколь многозначительно и вправду на деле праведное.
Причем как-никак, а то и будет совершенно безнравственным делом всеми силами прививать чего-либо хорошее при помощи самого отъявленного скотского насилия, ибо этим разом и превращаешь все его с виду благое начало в одно явное большое зло…
И это при том, что достаточно жесткое насилие может быть крайне полезным в деле посильного, вполне уж здравого отучения от всего того испокон веков совсем нестерпимо плохого.
Ведь как-никак, а окажется довольно-таки затруднительным полностью отрицать (да еще и на самом корню) весь тот серьезный воспитательный эффект некогда имевших место телесных наказаний, что были довольно-то широко распространены во многих учебных заведениях XIX столетия.

133
И надо бы тут сходу заметить, что это как раз-таки до чего еще благодушно проявляя чересчур так чрезмерную гуманность по отношению ко всяческому злостному хулиганью, морализирующие доброхоты порою подвергают серьезной опасности тех явно несчастных и бесконечно страждущих.
Да еще и делают они это разве что во имя до чего непреклонно благосердечной эстетики, куда поболее, нежели чем оно было некогда ранее (чисто внешне) пригожей и славной педагогики.
И вправду так основанной на том бестелесно ненасильственном методе воспитания всего того изрядно подчас шалящего подрастающего поколения.
И ведь, ясное дело, что сын хорошего культурного человека вряд ли что станет всячески издеваться и безо всякой причины обижать слабых…
Зато он может и сам оказаться жертвой, а в том числе и чисто по своему субтильному росту.
И уж тогда чей-то резко и веско до того негодующе и возмущенно морализирующий родитель, и впрямь-то неистово горящий пламенем ненависти по отношению ко всему, что хоть с какого-либо бока могло на деле касаться всего того крайне жестокого применения к детям любых мер физического насилия…
И вот надо же именно при подобных весьма прискорбных обстоятельствах тот самый высокой, чувственной и чистой души человек и будет способен явно оказаться более чем искренне рад весьма бессердечно применить грубую физическую силу по отношению к этакому не столь уж и маленькому мерзавцу.
Дай ему волю безотлагательно задействовать по отношению к нему весьма строгие меры отнюдь не нравоучительного характера.

134
И, конечно, несколько по-иному все это совсем неприглядно выглядело именно тогда, когда речь шла о том чисто всесильном насаждении (с самого малолетства), и впрямь до чего гнетущего не одни тела, но и людские души чудовищно осатанелого института рабства.
Понятное дело, что когда пороли кнутом, словно скот тех людей, что напрочь так мужественно отказывались безропотно выполнять подчас бесовски мерзкую и бесчеловечную барскую волю…
Но разве то может претендовать на хоть какое-либо сравнение с тем во всем до конца разумным обуздыванием дикого нрава, когда тот, в принципе, вполне справедливый взрослый человек ставил грубо на место никак не в меру зарвавшегося безусого юнца?
К примеру, совсем бессовестно возжелавшего слегка вот оскорбившись, не моргнувши глазом спустить с цепи собаку на ту чем-то явно не угодившую ему девчонку.
И уж именно так оно и было в том всею душой и сердцем любимом автором прекрасном сериале «Сибирочка».

135
И кстати, к слову говоря, одной из тех наиболее главных побудительных причин, из-за которых, собственно, и развился тот в корне принципиально иной подход к физическим наказаниям, как раз и стала та до чего еще крайняя их сущая неэстетичность.
И это при том, что люди по-прежнему избивают друг друга и буквально любая возвышенная творческая интеллигентность им в этом вопросе нисколько и близко никак не помеха.
И главное вот чего именно автору довелось найти на данную тему у Сергея Довлатова в его книге «Бывальщина»:
«“Потому что я не виноват. И сейчас это всем будет ясно. Главное, выслушайте, как было дело”. – “Ну, и как было дело?” – поинтересовались судьи. “Дело было так. Захожу в «Континенталь». Стоит Андрей Вознесенский. А теперь ответьте, – воскликнул Битов, – мог ли я не дать ему по физиономии?!”»

136
И кстати, одной из наиболее важных первопричин зарождения всех тех новоявленных диктатур и стало, в том числе и явное смягчение суровой участи всяческого рода злосчастных мятежников.
В старые добрые времена им бы только и всего, что напрочь отсекли бы с плеч их буйную головушку…
Ну а тут, понимаешь ли, слепая жалость совсем не вовремя наружу выползла, а именно потому их и стали, не зная в том никакой меры чисто вслепую щадить, а результатом всего того и стало…
Уж лучше бы тех подчас явно так неплохих людей, никак не нарочно совершивших грех смертоубийства, по мере сил хоть как-то разом еще пожалели, а не тех осатанело безжалостных, вконец расхристанных бредовыми идеями вурдалаков.
Потому как — это никто иной, а они неизменно жаждали сурового насилия во имя необычайно добротного и самого незамедлительного высвобождения народа из пут никак в их глазах и близко неправедного угнетения.
И главное, всем тем благосердечно праведным либералам некогда было вполне ведь по нраву горестно упрекать царскую власть за всю ту явно проявленную ею жестокость с целью сурового усмирения от века несносно прозябающего во всех своих житейских несчастьях простого народа.
Впрямь-таки душа у них наружу рвалась, дабы слезливо и горестно, но зато никак не безрадостно, вполне полноценнее выразить все то, что в ней исподволь поднакопилось, безмерно-то давно явно уж поднакипело.
А свобода между тем — это в том числе и самая прямая ответственность за каждую написанную автором букву.

137
Свободная пресса (с милостивого разрешения властей) в России буквально всегда с самым удивительным постоянством чрезвычайно же острословно разом вот умудряется портить и без того неимоверно спертый воздух самыми пространными и чисто чудовищными инсинуациями о том и впрямь поди темном и беспросветном житии везде вот только вокруг.
А что в результате?...
Точками заменены те весьма разнообразные и грязные ругательства именно по данному бессовестно отвратительному и как есть откровенно скандальному поводу.
Ну а началось то самое сущее очернение и без того тусклого мира промозгло серой действительности отнюдь не при горбачевской гласности.
Раз обо всем этом некогда еще Достоевский в его незабвенных «Бесах» считай, уж до чего только в сердцах и впрямь написал:
«Многие говорили у нас о какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади, протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя происходящее, воскликнула: “Экой срам!” и плюнула. За это ее будто бы подхватили и тоже “отрапортовали”. Об этом случае не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им ходивший слух».

138
«От этих слухов в стране случаются разрухи», как обо всем том выразительно и метко некогда высказался друг автора этих строк, поэт Владимир Струнский.
А между тем наиболее основное дело тут было вот уж именно в чем…
Причем всякая беспросветно черная сущность всей той однотонно серой общественной жизни на редкость радостно окрыляет рьяных палачей совершать безумные злодейства с полного и бесповоротного разрешения центральной власти.
Причем в случае неуспеха те палачи, делающие грязную работу новоиспеченного преступного режима, явно будут подвержены риску не только остаться вовсе-то у дел, но и запросто так оказаться в кандалах.
Ну а потому и станут данные серые личности всячески стараться из всех сил делать свою работу максимально хорошо, а потому и окажутся, многие из них готовы разом пойти на буквально любые шаги, дабы безотлагательно привести ситуацию в самую полнейшую идеологически верную норму.
Ну так, а для этого им надо было не только запугать население или пересажать всех тех совсем непокорных, нет уж действительно было им вполне еще нужно полностью вот отсечь кому надо, а между делом – и кому попало, его излишне долго сидящую на шее голову.
Ну а именно тогда все само собой безо всякого промедления, считай, сходу на свое место разом и встанет.
Правда, для подобного дикого порыва должна была и впрямь еще искрометной молнией просверкнуть именно та незатейливо витиеватая и крайне непонятная душам простых смертных философская мысль.
Хотя вот чего - чего, а подобного рода «добра» сыскать посреди тех немыслимо схоластических бредней старушки Европы было и впрямь никак так явно не трудно.
Более того, там уж если на то пошло эдаких пространных философских трактатов, изыскать можно было фактически во всем том превеликом множестве, выбирай, так сказать, на абсолютно любой наиболее изысканный вкус.

139
Хотя есть и некая та неуловимая тень вовсе совсем незримой глазами надежды, что ту, считай, доверху переполненную светлой истиной хорошую идею никто уж до самого конца попросту ведь совсем явно так никак недопонял.
Ну а потому и теми дырявыми руками бездумно и нелепо и воплотили затем некие неумехи ту весьма так бесценную философскую мысль в самую сердцевину всяческой немыслимо скудной на разум обыденной жизни?
До чего зверски при этом исказив всю ее еще изначальную благую суть?
То есть кто-то до чего излишне поторопился, сходу осуществив те блаженно благостные перемены, всецело так действуя, чересчур наобум и совсем уж второпях.
Да вот, однако, по чьему-либо единственно верному мнению то был крайне полезный и важный опыт.
Ну а, следовательно, те, для кого стезя резкого улучшения общества и вправду является самой наилучшей перспективой всякого его дальнейшего развития, вполне так и ныне готовы вновь уж начать все совсем так с нуля…
Хотя из того нуля может затем сколь незамедлительно выйти один весьма большой мыльный пузырь и ничего более.
Да и вообще никакие бравые идеи вовсе-то не смогут повести тех исключительно же верных им людей к какому-либо вовсе вот совсем непостижимо многообещающему добру.
И так — это, прежде всего потому, что по ходу процесса медленного, но верного околпачивания чьих-то душ великими планами по самому незамедлительному переустройству всего этого мира подобные существа явно уж совсем перестают быть более-менее полноценно живыми.
Раз, столь еще неистово возгораясь всепоглощающим огнем чертовски озверелого фанатизма их души, со временем превращаются в один только пепел всей той чрезмерно пламенной своей эпохи.
Причем у тех людей в руках были бразды правления, и они ими более чем должно воспользовались, дабы в единый миг обратить всякое существование неверующих в их грядущий рай на этой земле в сущий ад.
Ну а главное – все это будет происходить только ради того дабы по мере сил разом еще привнести благо и счастье в жизнь всех тех без исключения изумительно чистых от всяких сомнений людей.
А все те остальные никому далее никак не нужные, социально бесполезные индивиды должны были оказаться, самым уж спешным образом вовсе так начисто утилизированы.
И главное всего этого потребовал именно уж сам дух всеобъемлющего блага, что и был тогда осязаем в самом воздухе тогдашнего нового времени…
Причем как сорную траву выкосить жизни столь многих людей следовало как раз-таки ради того, дабы не путались они, затем под ногами и не мешали бы остальным строем идти вперед… к тем бесконечно дорогим и наиболее достойнейшим ценностям некогда лишь грядущего безмятежно единого мироустройства».

140
И ведь всему тому доселе вышеизложенному уж вполне еще возможно будет отыскать самое превеликое множество всяческого рода ярких примеров посреди той никак неоднородной художественной литературы.
Вот он – лишь один тому наиболее наглядный и весьма прискорбный пример: мысли и желания фон Корена из повести «Дуэль» Чехова – это же истое зло, яростно одержимое наиболее наихудшим из всех искренних его намерений – сеять добро и свет именно, теми чисто своими беспощадными сатанинскими методами:
«И идеалы у него деспотические, – сказал он, смеясь и закусывая персиком. – Обыкновенные смертные если работают на общую пользу, то имеют в виду своего ближнего: меня, тебя, одним словом, человека. Для фон Корена же люди – щепки и ничтожества, слишком мелкие для того, чтобы быть целью его жизни. Он работает, пойдет в экспедицию и свернет себе там шею не во имя любви к ближнему, а во имя таких абстрактов, как человечество, будущие поколения, идеальная порода людей. Он хлопочет об улучшении человеческой породы, и в этом отношении мы для него только рабы, мясо для пушек, вьючные животные; одних бы он уничтожил или законопатил на каторгу, других скрутил бы дисциплиной, заставил бы, как Аракчеев, вставать и ложиться по барабану, поставил бы евнухов, чтобы стеречь наше целомудрие и нравственность, велел бы стрелять во всякого, кто выходит за круг нашей узкой, консервативной морали, и все это во имя улучшения человеческой породы… А что такое человеческая порода? Иллюзия, мираж… Деспоты всегда были иллюзионистами».

И уж в чем в чем, а в этом автор сходу так разом готов согласиться с господином Лаевским.
Автор, вообще для себя то самое довольно-то давно на редкость четко уяснил, а именно что как только один нехороший человек начинает громко и отрывисто талдычить о чудовищных недостатках некого другого, то вот как раз при данном раскладе он и окажется более чем незыблемо прав, объективен и справедлив.
Он даже весьма ответственно мог бы стать безупречно праведным, громогласным и грозным чьим-то яростным обличителем, заклеймив все в ком-то совсем безотрадно существующие пороки, тем наиболее разумным и как есть безупречно справедливейшим образом.
Однако при всем том ругать кого-либо можно бы до чего бесконечно ведь въедливо и более чем глубокомысленно долго, а главное – совсем безо всякого в том, собственно, проку.
Но зато вполне официально физически наказать некоторых людей уж никак так совсем точно ведь вовсе явно бы не помешало.

141
В принципе, как раз-таки ради некоторого относительного улучшения всей человеческой породы действительно уж стоило бы иногда свершать публичные экзекуции.
Не казни, не дай Бог, а именно экзекуции.
К примеру, насильников, а в особенности тех, которые насиловали несовершеннолетних или действовали сообща, озверело напав на беззащитную жертву целой оравой бесстыдных самцов.
Но этот метод может быть применен с относительной пользой для всего дела улучшения общественной нравственности разве что по отношению к тем отдельным в чем-либо сильно провинившимся личностям, а не ко всему обществу в целом.
И ведь при всем том надо отметить, что, несмотря на глубочайшее этическое неудобство телесных наказаний, когда это имеет место где-либо на стороне, каждый подчас готов сурово покарать кого-то собственноручно за недостойное поведение по отношению к самому себе, а между тем все человеческие задатки закладываются еще в том детском же возрасте.
К примеру: побил ученика учитель указкой по рукам за то, что тот поднял руку на девочку у него на уроке – и можно будет хоть сколько-то надеяться, что чьей-либо грядущей супруге, может уж тогда перепадет все же несколько так менее.

142
Причем наказания совсем ни за что или неоправданно жестокие до некоторой степени – куда меньшее зло, нежели чем полностью принципиальное отсутствие всяческой кары за абсолютно любые недостойные поступки.
И даже и словесные порицания имеют свой смысл, но только когда речь идет о людях, нисколько не лишенных каких-либо именно что своих собственных представлений о всяческой вообще житейской совести.
Причем тут и разговору никакого нет о том самом небесно же чистом и до чего беспредельно абстрактном экстракте, а именно о том нравственном чувстве, которое и должно бы руководить человеком во всех житейских и впрямь-то подчас сколь неприглядно скверных и крайне ведь мелочных его делах.
И той наиболее главной сутью вполне здравого перевоспитания ныне существующего общества мог бы на деле стать один лишь, и только путь всех тех сколь необычайно серьезных перемен где-то до чего глубоко внутри всего его морально-этического облика.
Но это не задача всяких политических горлопанов, прежде всего жаждущих абсолютной власти под сенью великого вероучения…    
То есть для тех вполне полноценных внутренних перемен главным было не упустить абсолютно так ничего в создании нового поколения.
Да вот, однако, тех уж самых взрослых людей никакие воспитательные процессы затрагивать попросту, считай, никак вовсе-то не должны.
А впрочем, они им, кстати, полностью явно противопоказаны.
И кто бы еще сомневался в благости чьих-либо на деле более чем искренних намерений.
Царство светлой истины и эра милосердия понятия вполне достойные, но в точно той же мере совершенно так пока иллюзорные и несбыточные.
Причем даже и сама мысль достигнуть чего-либо подобного в том самом некоем крайне так весьма отдаленном грядущем посредством целевого устремления масс к яркому свету заоблачных идеалов самый полнейший и дикий бред.
И если кому и впрямь охота хоть как-либо считай, так именно силой приоткрыть невежественным людям глаза, да и отправить их в тот крайне далекий и долгий путь более чем всестороннего и восторженного самоусовершенствования…
Ну, так как раз именно тут бы и надо, сколь сходу на деле разом тогда сходу заметить, что эти люди и сами по всяким чертовым закоулкам этой жизни бредут, считай, что с теми весьма плотно закрытыми глазами.
Причем уж видят они при этом одни те цветные миражи сладких снов вместо тех весьма обыденно существующих реалий всего того общественного бытия.
И это только вот коли эти люди вполне же на деле проснутся, да и начнут взирать на будни века полноценно открытыми глазами, они может быть хоть сколько-то явно сумеют разом вымести сор всех тех до чего давно минувших времен.
Однако нечто подобное совсем уж нельзя будет сделать чистыми и нежными руками, да и кое-кому это ведь вовсе так именно не подходит, раз это и впрямь совсем так наглядно вовсе не соответствует всему чьему-то безумно нежному вкусу.
И, конечно, куда непременно приятнее будет нежно парить всею душою в облаках ни с чем и близко несоизмеримого блаженства, а на любые невзгоды страны смотреть только, как на вериги судьбы ниспославшей державе новые испытания из которых она обязательно некогда еще выйдет разве что куда вот намного поболее закаленной и сильной.
И главное, это уж все как раз именно от тех розовых очков, снимать которые кое-кто точно ведь попросту никак не желает.
И это в самой России, считай, что абсолютно нет вовсе-то никакого недостатка в тех самых светлой души интеллектуалах, для которых не было и не будет лучшей доли, чем той уж самой так откровенной возможности чисто вот именно, что сегодня порхать в некоем том, столь сияющем далеко.
Ну а между тем сама жизнь в экстазе посреди миражей грядущего сходу подразумевает дикую духовную нищету серых масс простого народа.
И это разве что коли и впрямь научится видеть мир света и тьмы глазами нисколько не запыленными всякими книжными фантазиями и можно будет построить новую страну живущую, в сущности, одною душой, вполне полноценно охватывающей своими нитями буквально-то все самые разные прослойки.
А нечто подобное и высвободит дух нации из тех исключительно давнишних и прежних средневековых оков.
Однако всего этого живя одними чистыми и светлыми мыслями при полном-то пассивном, и чисто житейски немощном бездействии всякого здравого ума было никак так вовсе совсем не добиться…
Да и как то вообще уж могло быть хоть как-либо явно иначе?
А следовательно, хотя идеалисты мечтатели и могут зажечь во многих сердцах огонь, но то ведь будет одно чрезвычайно яркое пламя всесокрушающего разрушения, а оно никак не добавляет света, а скорее наоборот делает лютую тьму единственной законодательницей всех тех или иных межличностных взаимоотношений.
Причем для той крайне веской во всем своем фанатизме власти зуболомно твердые сухари доктрин были очень уж явно так удивительно пригожи.
Раз в них неистово прославлялась безупречно вот чистая от всяческих настоящих чувств мысль, вывернутая при этом полностью наизнанку.
И сделано - это было только дабы самым уместным делом, затем и оказалось чья-либо весьма насущная возможность чисто так отвлеченно и аналитически разом взглянуть на все окружающее откуда-то издали, из некоей той чисто внешней стороны вещей.
Да еще между тем и надо было кое-кому весьма уж деятельно осуществлять подобного рода дела, совсем ведь беззастенчиво при этом воображая всю ту окружающую действительность разве что неким чисто своим черновиком попросту как-никак, а находящимся прямо-то у себя на ладони.
Поскольку для всего того у него действительно были все те, тщательно взвешенные первопричины, гнездящиеся в самой глубине всей его самосозерцательной натуры, да и вообще общая сытость к тому попросту разом уж сходу обязывает.
Ну а в иных философских пространных трактатах само существование людское сходу подвергалось всяческому до чего необычайно абстрактному и вполне досконально обезличивающему всякую отдельную личность более чем сухому анализу.
А между тем само по себе довольно-то значительное усложнение всех тех, ныне куда поболее промеж собою тугими нитями сплетенных общечеловеческих взаимоотношений весьма непритязательно потребовало той исключительно незамедлительной привязки вычурной философии ко всем, тем безупречно насущным требованиям всей той вездесуще нас повседневно окружающей реальности.
Причем то самое исключительно явное и крайне неприглядное отсутствие каких-либо подобного рода устремлений вполне по-житейски оставляет слишком много места для самого превеликого множества весьма уж невозмутимого рода грязных спекуляций.
И это именно поэтому некоторые адепты новоявленных мессианских вероучений подчас и предлагали буквально-то все в единый миг бесслезно и крайне «целесообразно» раз и навсегда на злобу дня переменить.
Их мышление было плоским, словно блюдечко, а потому они и близко не принимали в расчет, что все, то, что было скроено веками можно будет сходу разрушить в пыль, а вот создать чего-либо достойное взамен можно было лишь в чьем-либо крайне перевозбужденном и явно не совсем так здоровом воображении.
Причем коли в единый миг построить чего-либо новое взамен разрушенного старого вовсе так не представляется хоть сколько-то возможным то и все мечты о сладком грядущем могли ведь привести к одному лишь крайне неизбежному возвращению самых неприглядных явей всего того ныне крайне далекого прошлого.
Да и как то вообще могло быть иначе коли всякое безупречно светлое будущее — это одно лишь весьма неизбежное полностью продуманное и сколь конца искусное улучшение всего того давно так ранее бывшего в употреблении, а потому и знакомого всему народу, словно бы свои пять пальцев.
И в точности, как не отрастить ему новых рук никогда и близко ему не развить в самих себе какие-либо новые навыки, так как в них намертво обосновалось все то, что было впитано в них еще стародавней культурой и воспитанием.
Ну, а как раз потому и нельзя слишком резко пытаться создать все предпосылки для исключительно иных чисто гипотетически на деле может быть и куда поболее праведных общественных взаимоотношений.
Очень даже многие люди буквально до безумия любят все свое приземленное постоянство, ну а любые резкие перемены в своей личной жизни они неизменно воспринимают вполне еще разом в штыки.
Ну а в особенности это будет так и никак не иначе, коли подобные перемены были им самым откровенным образом бесцеремонно навязаны кем-либо всецело извне.

143
И значит ли это, что уж совсем так сатанински озлобившись на все то, что было втиснуто в их нутро суровой силой, они и впрямь еще смогут, никак не на словах действительно стать хоть чуточку лучше и значительно праведнее?
На данный счет и близко не может оказаться тех двух исключительно правильных, хотя и полностью диаметрально противоположных мнений.
И так оно будет, прежде всего, потому, что человеческая психика, совсем так разнится от той чисто поведенческой психологии животных, а посему и все те рассуждения о чрезвычайно быстром культурном улучшении всего рода людского вовсе-то принципиально никак неуместны.

144
Да и вообще в животном мире, пусть и возникают подчас самого различного рода довольно резкие (крайне необходимые для всеобщего стадного выживания) мутации, но все равно - это дело вполне только ведь исключительно частное…
И уж когда они носят во всем однозначно положительный характер, их черты затем оказывают самое благотворное влияние на все те будущие поколения какого-либо вида.
В случае же явной неудачи погибает разве что один тот, считай так наспех самой сутью бытия выбракованный элемент длиннейшей цепи, а это и близко в дальнейшем никак не повлияет на «светлое будущее» всей той популяции в целом.
О, природа – она по-своему досконально мудрее всех нас вместе взятых!

145
А люди (и именно люди) в прошлом ХХ веке, с чего-то вдруг взяли, да уж сколь наскоро предприняли те ни с чем, тем прежним несопоставимо преступные попытки бессчетно выбраковать людей будто бы никак недостойных грядущей лучшей жизни…
И, ясное дело, что евреи, цыгане и инвалиды были одними теми наиболее первыми клиентами нацистских душегубок, поскольку если бы планы Гитлера в самой полной мере сбылись…
И именно про то и надо прямо ведь так и сказать!
Никак оно не иначе, а именно тогда те в профиль и анфас отъявленные свиные рыла нацисты, весьма уж досконально ведя при всем том, довольно толковый бухгалтерский учет под самый так корень бы изничтожили все те ни в едином глазу не арийские расы.
Самостоятельно (безо всякой науки) при всем том сходу решив, о ком это тут вообще идет речь.
Кроме, конечно, тех несчастных, коих нацистский режим и впрямь-таки тогда разом и обратил в бесправных рабов для самых черных и грязных работ, как и, чем черт не шутит, попросту содержал бы их в качестве безмозглого поголовья чисто личного своего домашнего скота.

146
Это ведь не столь уж и трудно медленно, но верно низвести довольно-то простого человека до самой крайней степени почти животной деградации.
Причем все, что для того было необходимо – так это в течение продолжительного времени довольно плохо его кормить, зверски с ним обращаться, а также еще и перегружать его крайне тяжелым физическим трудом.
Ну а тем более нечто подобное самым естественным путем произойдет с тем лишь затем последующим поколением, ничего светлого на своем веку уж и близко так никогда нисколько не видевшего.
Однако при всем том ни у кого уж точно не выйдет всею невероятно суровою силой сходу заставить кого-то судорожно уцепиться за подножку трамвая, по давно проржавевшим рельсам мчащегося в некое никому заранее неведомое «светлое будущее».
Поскольку ни тихоходные трамваи, ни сверхзвуковые самолеты нас туда никогда уж точно ведь явно так не доставят.
Да и вообще чисто внешним, стопроцентно искусственным путем будет вовсе-то невозможно дать человеку все то, что он должен был до конца отчетливо осознать именно сам в его вполне безупречно состоявшемся взрослом возрасте.
Ну, или в качестве ко всему тому исключительно наилучшей альтернативы смог бы он нечто подобное весьма благополучно заполучить именно в виде легко усвояемого потока информации в довольно-то плавно и почти незаметно трансформируемое детское сознание.

147
Ну а промывание мозгов, как и чтение морали, толпе – совершенно ведь
пустое сотрясение воздуха, поскольку речь тут может идти именно о чем-либо навроде пересадки некой бродячей собаке человеческого гипофиза.
Булгаков, создал именно ту удивительно точную аллегорию, что и близко не была довольно-то многими вполне верно понята, раз приняли ее к сведению в одном том крайне умозрительном виде, а вовсе не так, как оно было на деле должно и нужно.
Причем, то наиболее главное во всей сути булгаковский аллегории и заключалось, собственно, в том, что всему тому примитивнейшему сознанию масс было бы, считай так жизненно необходимым нечто явно другое.
А уж точно не то весьма острое вживление суровой искры энтузиазма в самое сердце до чего еще неприметно серой обыденности.
Нет, для самого полноценного улучшения всего нравственного облика простого народа и впрямь-таки требовалось, пусть и кое-как, но действительно же пролить хоть немного света в сущую тьму невежественных душ.
Ну а от всего того чисто насильственного прививания простым обывателям всех тех исключительно поверхностных представлений о неких самых наивысших духовных материях они лишь полностью уж всячески погрязнут в сущей бездне скуки и тоски.
А впрочем, совсем так бездумно разжигать воображение тех сугубо отдельных людей, никак и близко не имеющих чисто своего внутреннего пламени дело, как есть пока исключительно же бесперспективное и как-никак донельзя никчемное…
Никакими удивительно яркими бликами самого изумительно наилучшего преобразования всего того ныне существующего общества вовсе вот не удастся верно осветить тьму чьих-либо низменных и нищих душ.
И все — это именно так раз и одного того отдельного человека к чему-либо лучшему нисколько уж резко не переменишь, потому, как если и есть какие-то общие и довольно размытые перспективы, то уж сам процесс переплавления личности в конечном своем итоге будет неимоверно долгим, и безумно затяжным.
Ну а подчас и более чем чрезвычайно ведь довольно мучительным.
Причем тех самых крайне во всем недалеких людей лучше бы даже и не пытаться хоть сколько-то переделывать сколь еще совсем так второпях перенастраивая их сознание на некий тот иной лад.
Поскольку всякий тот как он есть мелкой души человечек действительно сможет воспринять все контуры и внешние схемы, но в лучшем случае это так и останется внутри его сознания одним искусственным придатком ко всей его примитивной, и крайне назойливо выпирающей наружу натуре.
И все это потому, что для вполне полноценных изменений необходимо самое сокровенное и именно так чисто свое до конца весомое и искреннее задушевное желание.
Раз уж никаким тем чисто внешним воздействием ничего в человеке существенного на деле и близко-то не изменить попросту вот совсем не удастся.
Образ деревенской Любки из «Ямы» Куприна преотлично собой символизирует, чего это вообще может выйти из того до чего нелепого самоотречения в пользу чьего-либо личного и вовсе так немыслимо большого и светлого блага.
А между тем всякая хоть чего-либо стоящая польза для кого бы то ни было явно еще должна самым полноценным образом оказаться, крепко-накрепко в единый узел увязана с одним тем наиболее во всей этой жизни главным и полностью единоличным собственным интересом.
Правда нечто подобное должно было, тем самым безупречно разумным образом на редкость верно и надежно самым естественно разом уж сочетаться, также и с чужими, нисколько не менее насущными общими интересами всего ведь того, ныне существующего общества.
Причем та невообразимо нелепая, да и совсем так бессмысленная попытка тем еще единым мощнейшим порывом, буквально-то разом отыскать некую ту единственно верную доминанту для всего того с одного виду «единого» народа никак и близко не сможет увенчаться даже и самым скромным, настоящим успехом.
Поскольку для всего того в самой полной мере неотъемлемо настоящего было бы крайне уж должно научиться весьма верно сочетать все те довольно-то крохотные свои мыслишки о всеобщем и всепобеждающем добре с теми самыми полноценно насущными интересами всего того с грехом пополам и поныне существующего общества.
Да вот, однако, те безумно яростные сторонники строго революционного, да и отъявленно хирургического воздействия на весь тот отчаянно мелкий дух и впрямь-то в собственном соку вконец застоявшегося мещанского общества себя подобными мелочами и близко никак вовсе-то не стесняют.
Они всегда были готовы весьма вот принципиально слишком многое резать, причем по самому что ни на есть животрепещуще живому…
И все, чего им для того при всем том на деле было потребно так это разве что ножи свои поострее сколь справно ведь заточить.
Нет, право, позвольте, они-то при всем том были на деле готовы действительно использовать хлороформ всех тех изумительно сладостных и всеобщих надежд!
Однако во всем, что, так или иначе было на деле касаемо всей той исключительно же незатейливой попытки до чего беспрецедентно разовой пересадки «интеллигентского гипофиза» сразу-то всему существующему обществу…
Да то уж и был именно тот безмерно нелепый социальный эксперимент – что и впрямь весьма сходу вознес к самым небесам яростное и жестокое кощунство над всяческим тем хоть сколько-то вполне ведь доселе на деле имевшимся здравым умом.

148
И главное этакая гибельная от всей ее слепой идеалистичности идея могла зародиться где-то внутри плоско мыслящих умов, что неизменно были во всем обособлены от чего уж угодно практического и разумного.
И это только люди, действительно знающие, что такое житейский быт, а потому и осознающие тот простой факт, что все его требования вполне прозаичны...
А это значит, что право собственности почти незыблемо и что такое «твое-мое» на уровне инстинкта знает даже животное, а не только человек.
Да уж как раз-таки людям, вполне понимающим, что это такое должный общественный порядок и будет свойственно вполне практично рассуждать, а не только беспрестанно впустую разглагольствовать о лучшей пользе всего общества в целом.
Причем от беспрестанных и исключительно пространных рассуждений о единственно верном пути, строго ведущем в светлое будущее сама возможность его вполне надежного осуществления на практике жизни - явно уж станет чем-либо, куда поболее отдаленным и безнадежно призрачным.
И это разве что носители вполне реалистически взвешивающего все и вся разума и будут способны творить иную грядущую действительность.
И эти люди вполне сумеют на деле повести общество по пути прогресса, а не разводить руками, когда всякие прохиндеи попросту так и примутся расхищать народное хозяйство.
А все потому, что деловые люди, как правило, не временщики только ведь и старающиеся набить себе карманы, а после них хоть трава не расти.
Ну а в том числе это будет так и потому, что мировоззрение этих вершителей своих, а не чужих судеб на деле обладает искоркой здравой сметки в плане понимания чего - это из себя вообще представляет всякий на этой земле живущий человек.
А между тем он и близко никакая не высшая субстанция духа, а куда вернее – только слегка приподнявшееся над всем этим животным миром существо, пока еще беспредельно далекое от какого-либо вполне наглядного, да и чисто как есть умопомрачительного совершенства.
Но речь тут идет о том еще первоначальном и естественном душевном состоянии простой и ничем посреди всех прочих и близко не выделяющейся личности.
И все же привитые в самом раннем детстве правильные социальные навыки будут способны в корне видоизменить первобытный эгоизм, составляющий самую первородную часть на данный момент крайне простой души всякого с виду невзрачного обывателя.
И данный процесс и близко будет нельзя заменить ничем иным, хоть сколько-то с виду на него как две капли воды почти так на деле схожим, а тем более, если все это будет иметь место в чьем-либо давно уже зрелом возрасте.

149
Однако при всем том сама как она есть серость и неприметность человека – зачастую одно лишь довольно-то явное и самое непосредственное следствие каких-либо внешних условий, в которых он некогда рос и развивался, как та еще сугубо отдельная личность.
Ведь, в принципе, почти вся та внешняя интеллигентность и культура, по всей сути своей, разве что постепенно же прививаются в течение тех наиболее первых полутора десятка лет чьей-либо действительно сознательной жизни.
А потому и все те наиболее наилучшие человеческие качества и близко-то не являются каким-либо необычайно наглядным признаком исконно голубых кровей их будто бы на редкость высокоморального обладателя.
А посему и та явно отталкивающая все и вся чужеродное крайне вот надменная высокомерность подобных людей и близко ни в чем не послужит хоть сколько-то стоящему и вполне доподлинно настоящему укреплению дела науки и искусства посреди простого и вовсе незатронутого хоть каким-либо существенным образованием чисто же всеобщего народонаселения.
И кстати, та пролетарская революция как раз и произошла в стране, где разрыв между интеллигенцией и народом достиг самого полноценного апогея, а тем, значит, и были созданы все условия для той небезызвестной тюрьмы народов, хотя по большей части и бесконвойного, однако же во всем на редкость усиленного режима.

150
Разделяй и властвуй это и есть та стародавняя, как и сам этот мир, уловка, что и впрямь-таки является самой первоочередной аксиомой в деле безупречно широких общественных свершений буквально-то всех на этом свете всесильных диктаторов.
Есть, кстати, еще одна исключительно древняя хитрость сколь вот откровенно безжалостных завоевателей, а именно взять да сходу согнать наилучшую часть народа с его навеки для него поистине родной земли.
Ну а затем и поселить на ней сторонних людей (чужаков), тем самым надолго разрушив ту еще от века несокрушимую связь, которая неизменно создает в душе человека чувство собственного достоинства, поскольку он вполне укоренился на своей земле, что была освящена светлой памятью длинной череды его предков.
Выселение лучших людей, прозванное большевиками раскулачиванием, и было тем же, что и в седой древности, весьма верным способом ослабить народ, для того чтобы тот уж никак затем не восстал супротив тех чудовищно невежественных, да и до чего бестолково бесславных пролетарских поработителей.

151
Однако древние правители занимались одним лишь беспардонно насильственным переселением самой наилучшей части завоеванного ими народа с родной ему земли, они ведь не отправляли людей массово помирать в безводной пустыне.
А именно подобным образом и поступили турки с армянами во времена того наиболее первого во всей истории геноцида, ну а затем последовал геноцид русского и украинского народов, ну а еврейский был только третьим, и будем ныне уповать, что и именно так вполне однозначно последним во всей истории человечества.
ХХ век вообще проявил себя одной из тех наиболее жестоких эпох этого будто бы, куда ныне на редкость до чего утонченно цивилизованного мира.
«Рабы – не мы» – это уж чья-то еще невероятно осатанелой злобы шутка.
Человек – он лишь тогда перестает быть рабом, когда вполне законно им приобретается право голоса, то есть возможность вволю говорить все, то что ему вздумается, не опасаясь, что из-за этого ему вскоре доведется нести свою голову подмышкой или, в виде далеко не всегда наилучшей альтернативы, гнить в подземелье, царстве злобных крыс.

152
Новая большевистская власть как раз о том весьма деятельно позаботилась, а именно никак не иначе, а чисто ведь то и стало наиболее главной ее головной болью…
То есть как-никак, а той можно сказать основной ее общегосударственной миссией являлось разве что то исключительно планомерное создание, собственно, как раз подобного рода условий, дабы далее, никто и рта своего не посмел бы раскрыть безо всякого к тому ее прямого и четкого указа.
Ну а тот, кто по одному своему недомыслию или из-за всей той крайне простодушной своей глупости все-таки хоть как-либо порывался даже и слово поперек резко вымолвить, почти прямо на том самом месте и получал свое успокоительное в виде девяти граммов свинца.
И, конечно, довольно большая известность человека действительно могла хоть как-либо его вполне уберечь, сыграв исключительно спасительную роль, но явно ведь вовсе не столь уж надолго.
В лучшем случае его высылали из страны или попросту принуждали к отъезду, как это тогда более чем неизбежно случилось с довольно-то многими открыто отстаивающими свою гражданскую позицию и близко так вовсе несговорчивыми людьми.
Например, Александру Вертинскому после того, как он посмел написать свой печально знаменитый романс «То, что я должен сказать», в ЧК пообещали, что если в том проявится ни днем, ни ночью ИХ не дремлющая надобность…
Они ему и дышать раз и навсегда тогда полностью запретят, а не только каких-либо несчастных юнкеров отчаянно в голос жалеть.

153
А все это, исключительно потому что лучшего средства, нежели пуля в лоб для единственно верного разрешения политических дискуссий, наверное, и не могло бы существовать в той безыскусно простой природе недвусмысленно строгих большевистских артикулов.
Ну а те со всей упоенной лютостью, словно щипцами сдавливали все прежние старорежимные принципы широкого общественного бытия.
Ну и какие это тогда «Рабы – не мы» раздельно – в букваре советской политической жизни это словосочетание в самой глубокой тайне писалось сугубо же слитно.
Люди интеллигентные, смотревшие в этот букварь, видели в нем совсем иные буквы, нежели чем явно ведь до чего еще невзначай были те, которые давали тогда зубрить простому народу на уроках по искоренению всей той в то самое время необъятно раздольной российской безграмотности.
И надо бы на редкость упрямо и строго как раз-таки то сколь еще по-заправски весомо заметить…
Сам Карл Маркс, был более чем безнадежно безграмотен в любых вопросах, которые весьма непосредственно могли на деле хоть как-либо соприкасаться со всяческой безупречно реальной жизнью.
Поскольку главными постулатами его большой учености явились разве что книжная серость пустого мудрствования, что явно была им до чего беззастенчиво высосана из его чрезвычайно длинного указательного пальца.
Да и от самого по себе никак не скоротечного применения его «светлого вероучения» на той безумно суровой практике жизни, да еще и на землях из века в век многострадальной России все былое рабство (на тот момент на добрую половину уже отмененное) полностью вернулось в свое прежнее чисто феодальное русло.
Да и стало оно далее выражаться именно в той наиболее лютой своей форме, раз нынче оно вполне вот предстало, именно в виде сущего идолопоклонства перед всею той осатанело догматической идеей.
А хоть как-либо похуже чего-либо подобного на всем белом свете более чем многозначительно попросту так явно вовсе и не бывает!
Поскольку слишком уж бесцеремонно при этаком виде рабства человеку со всею той полуосмысленной ожесточенностью и самозабвенностью, словно за пазуху сходу полезут в те наиболее потайные уголки всех потемок его души!

154
Да и вообще, именно при подобных немыслимо скверных обстоятельствах вся та общественно бесполезная идеология весьма изящно и красочно припорашивает чью-либо обыденно житейскую бесчестность инеем исключительно черствого и весьма так залихватски задушевного самолюбования.
Ну а нечто подобное возникло как раз-таки внутри самого же нутра всякой мелочи пузатой, что весьма так бесцеремонно заполучила бразды фактически чудовищного своего всесилия.
Причем никаких хоть сколько-то существенных изменений к лучшему в связи с уничтожением «пут», от века сковывающих честного труженика пролетарская от сохи и кавказского кинжала власть с собой и близко ведь никому уж явно не принесла.
Скорее наоборот, именно как раз все те обобщенно и беспредметно разглагольствующие «народные вожди» и были наиболее наихудшими во всей общечеловеческой истории поработителями при них полностью навек отныне обезличенных и бескрайне от края до края гомогенных народных масс.
Да и тем наиболее главным образом чудовищно нищие духом вожди вполне делово поднаторели как раз-таки в смысле безупречно надежного и верного обеспечения лично самих себя чрезвычайно наилучшими из условий для сколь белозубой же радости всяческого интеллектуального тунеядства.
Да и вообще, все то, как оно есть, немыслимо пресловутое освобождение людского социума из всех его вековых оков более всего собою напоминало одну лишь чересчур уж беззаботную перемену слагаемых в самом простейшем арифметическом примере.
С той ведь только как она есть исключительно существенной и многозначительной разницей, что это как раз те еще социальные слагаемые, если и меняются местами, то лишь весьма обильно при всем том широко кровоточа всеми язвами малых и больших душ.
Причем выражается все - это в том наиболее наихудшем смысле буквально-то насквозь лживого идеалистического оболванивания, и по сей день слишком вот доверчивого населения всей уж той шестой безмерно необъятной части суши.
Правда, все те довольно разноликие народности в глазах своих правителей были одной серой и аморфной массой, из которой им разве что только ведь еще предстояло вылепить всех тех неподдельно стоящих данного определения – настоящих людей.
Они ваяли свое новое общество из плоти и крови старого, без тени стеснения разом вырезая из него все то, попросту с одного виду показавшиеся им вовсе лишним во всем том дальнейшем и близко никому отныне явно ненужным.
И их идеалистически суровая и крайне бескомпромиссная прямолинейность и делала их, значительно ведь хуже всех тех прежних, именитых и осанистых господ.
И все это в то новое время происходило в подобном духе исключительно же поскольку что, в принципе, было фактически самоочевидной разница между старым укладом жизни и тем принципиально же новым.
Раз, само собой разумеется, что даже и у самого лютого барина было возможно, припав к его ногам (когда он находился в добром расположении духа), запросто выпросить какую-либо весьма существенную милость.

155
Да вот, однако у того неповоротливого умом барчука, выслужившегося при новой власти из бывших холопов, быстро вознесшегося ввысь за счет величавой идеи какой-либо милости и в мыслях своих было бы никак не вымолить.
Он был тверд, прямо как скала перед легким ветерком.
Ну, а кроме того, при том из настоящего труженика саму душу выжимающем деспотизме рабам, даже и ненароком оказавшихся в опале у безупречного апологета ослепительно мрачной идеи товарища Сталина...
Нет уж только ведь им тогда и светило где-то вдали под испепеляющим солнцем большевистской идеи разве что никак не скорое избавление от страшных мук, неизбежно присущих всякому бренному телу.
Поскольку при всем том необычайно же с пылу с жару опытными кухарками слепленным для российского общества социализме мера высшей социальной защиты была, в первую голову применяема не к бандитам, а к людям, у которых действительно были в душе наивысшие человеческие ценности.
Ну а коли и была она зачастую довольно-таки прагматично отсрочена, то уж делалось это только во имя того, дабы всякий человек до самого конца осознал всю неизгладимую свою вину и разоружился перед обществом.
Причем зачастую все тут дело было не в злом, а еще и вконец очерствелом собачьем сердце следователей - палачей.
Нет, главной причиной тому, была нержавеющая ни от каких слез - железная комиссарская логика, что буквально все наскоро выверяла одними бравыми темпами построения новой и безупречно наилучшей последующей жизни.
Ну, а нынешнее поколение господа комиссары вполне так обезличенно заранее приносили в жертву тому ослепительно светлому будущему, которое некогда в тех еще розовых лучах восходящего солнца и пожнет жатву исключительно иного существования.
Ну а сейчас наиболее главным и стало безо всякой тени стеснения только ведь и заглядывать в рот за советом к тому, кто хватко возглавил собой великое серое царствование разом уж победившего все и вся пролетариата.
Ну а именно потому тот усатый вождь так и сиял со всех буквально везде развешанных своих портретов.
И главное: всякого, кто даже и невольно мог воспротивиться всем его гениальным свершениям, отныне было принято считать подлым и непримиримо ярым врагом всего того, что нам принесла с собой казенно-казарменная революция.
И те миллионы и миллионы людей, которые с той немыслимо лютой легкостью были отныне запросто обозначены кружочком в наскоро состряпанных  уголовных делах именно как враги народа… далее по всей той строгой букве тогдашнего уголовного кодекса, какими-либо правами далее вовсе-то никак не обладали.
А потому он и был тогда сущим узилищем народов – большими и малыми чистками снизу доверху безжалостно тогда перемолотый сталинский СССР!

156
Этих и впрямь-то милостиво никак сходу не пущенных разом на месте в расход врагов партии и «народа» везде кормили практически одной и той почти пустой на какие-либо калории баландой.
Однако же охранники пуще всего лютовали именно в густонаселенных районах страны.
И вот чего именно пишет обо всем этом писатель Сергей Алексеев в своем романе «Крамола»:
«Лагерь на канале Москва – Волга содержался в большей строгости, нежели Белбалтлаг. В Карелии, в этой первозданной стороне, некуда было бежать; тут же, в центре России, в окружении городов и деревень надежда на избавление от неволи казалась ближе и манила, и кружила головы людям. Что делается с мужиком, когда увидит он пахаря в поле, жнивье или просто крестьянскую избу! Как заболит сердце о родном доме, как вздрогнет душа об осиротевших детях. И вот уже вселилась дума о бегстве – обманчивая, призрачная вера – заплясала, закачалась перед глазами мечта, словно лодка под парусом. И невдомек мужику, что бежать-то некуда, что остановит его через десять верст холодная пуля продрогшего на морозе стрелка. Разве что душа долетит до милого крова, оставив на дороге коченеющее тело. Бежали часто, поэтому черные птицы привозили беглецов обратно и втыкали их в снег возле лагерных ворот, так что когда выводили на работы, идти приходилось сквозь молчаливый строй. Или подвешивали на колючую проволоку, как хороший хозяин подвешивает убитую ворону на огороде, в назидание другим, живым еще».

157
Те иссиня-черные вороны являлись сущим порождением пролетарской революции и были безумно пламенны и до того ведь более чем фанатично почитали одни лишь самые незыблемые постулаты кроваво-красной сталинской идеологии.
Ну а политических зеков эти преданные партии и народу люди при этом до чего всесторонне рассматривали именно в виде птиц с подрезанными крыльями и тех из них, кто все же умудрялся несмотря ни на что улетать, они били влет, словно рябчиков.
И главное ровным счетом никакого весьма так безрадостно неудачного или неправильного применения марксисткой теории не было тогда и в помине.
Ну а скорее наоборот, имело место некоторое довольно-то полувынужденное ее явное смягчение.
Ведь общемировой пожар мировой революции никому разжечь так и не удалось
А уж ее постулаты были ни в пример, куда жестче, нежели чем то, что было широчайше приведено в жизнь в одной той сугубо отдельно взятой в самую дикую охапку советской стране.
Однако между тем предназначались эти принципы самого бесчеловечно сурового бытия никак не для какой-либо жалкой шестой части суши, а именно для тех еще шести ее шестых.
Да только из всего того и близко ни в едином глазу совсем уж никак ничего не вышло.
Ну а потому и пришлось до поры до времени весьма ведь вынужденно ограничиваться чем-либо довольно-то меньшим, нежели чем той более-менее полновесно общемировой ее сутью…
В той как есть изначально заглавной своей доктрине марксизм и впрямь-таки сам собою предполагает сущее отравление всего того дряхло застарелого мира огненосными догмами новых «светлых идей».
И они у него вполне полноценно являются чем-то навроде той самой воровской отмычки для сейфа с бриллиантами – всеобщих и вездесущих благ и совсем же блестяще светлых надежд.

158
Карл Маркс, на редкость безудержно и всемогуще явно возжелал, дабы чудовищно невежественные массы простого народа всеми силами полностью изничтожили господствующие классы, доселе праздно паразитировавшие на всем их честном труде.
Ну а некогда затем тому пролетариату весьма вот строго следовало тем единственно верным строем, идя вполне на деле начать ту безупречно новую жизнь.
И главное: как раз-таки для того всею душою стремительно устремясь ввысь во имя должного достижения каких-либо новых истоков, будто бы навек безупречно наилучшего чисто же завтрашнего бытия.
А при этаком новом жизненном укладе ни у кого далее явно не будет подобного мерзкого и всемогущего права разом уж сходу высасывать все соки жизни из того в поте лица своего от восхода и до заката трудящегося пролетариата.
Правда, тогда и близко не будет самым верным образом работать доселе многими веками отлаженный общественный организм, но то уж вовсе для кое-кого никак не главное.
Поскольку наиболее основным параметром всего сущего для кое-кого только ведь и является один разве что принцип никак не в меру абстрактного равноправия и равенства совершенно разных людей друг к другу.
И те абсолютно безграмотные в деле какого-либо управления современным государством рабочие должны были отныне самым полновесным образом стать явственными вершителями новой, куда несоизмеримо поболее светлой своей судьбы…
А между тем подобного рода трактовка явственно выражала ничто уж иное, кроме, как безупречно слепое простодушие наивных (из-за всей их крайней отдаленности от всякого течения обыденной жизни), вовсе не в меру безнравственно вольнодумных теоретиков.
Хотя при этом вполне будет возможно выказать и некоторое довольно серьезное сомнение по части того, а были ли они более чем безгрешно на деле наивны.
А впрочем, даже если и были, то и это тоже ничего ведь явно вовсе тогда никак не меняет.
Как гласит пословица, что посеешь, то пожнешь.

159
Наивность сеятеля, и близко несведущего, какой именно урожай пожнут все те, кому лишь затем еще некогда доведется, его собирать никак не свидетельствует о хоть сколько-то доподлинной его прозорливости и мудрости.
И гораздо легче будет предположить, что все тут дело было не в одной той совсем вот абстрактно мыслящей наивности (по всей сути своей, нигде и ни в чем не свойственной всем настоящим пророкам).
Ну, уж нет, та неистовая, и неимоверно колоссальная жестокость была сколь еще нечестиво заложена, считай во всех тех воинственных тезисах  не в меру заумной теории Карла Маркса.
А как раз потому данное мировоззрение, недвусмысленно обезличивающее всякое отдельное людское сознание довольно-то умелой рукой затем и направило всякую серую дурь полностью супротив всех тех с самого начала времен незыблемо существующих во всем это мире откровенно обыденных общественных устоев.
Причем фашизм и есть вполне естественная ответная реакция старого мира на саму как она есть беспардонную попытку практически под самый корень его извести, да еще и безо всякого стоящего того настоящего разбора, что в нем хорошо, а что плохо.

160
И реакция эта полностью закономерна, поскольку третий закон Ньютона действует не только по отношению к любым физическим телам, но также и в случае самых всевозможных весьма ведь сложных политических преобразований.
Итальянская и германская буржуазия были готовы продать душу дьяволу, лишь бы тот последний их более чем немедля в единый миг сходу избавил от всей буквально-то дамокловым мечом над их головами вполне вот всерьез нависшей краснопузой угрозы.
Причем сам римский папа никак не стал бы супротив того неистово же крестясь хоть как-либо громоподобно разом вот возражать.
То есть все это и оказалось чем-то навроде броского лозунга «Буржуазии всех стран, соединяйтесь».

161
И ведь вполне же понятно, что столь яростное порождение тьмы простонародного духа весьма так быстро разбудит своего антипода в тех местах мира сего, где ему явно не удалось самостоятельно взбудоражить, сам как он есть темный дух народных масс всем-то своим яростно сулящим одни великие блага интернационалистическим бредом.
Там, где тот марксистский социализм чисто же невольно никак не прижился, возникла неимоверно страшная его коричневая тень, что при всей своей противоположности явно никак не более чем кривое отражение большевизма в мутных водах вконец растревоженного и взбаламученного капитализма.
Фашизм был внешне с большевистским строем почти всегда так явно на ножах, но это объяснялось одной той совсем так чрезвычайно суровой его жизненной необходимостью.
Оба тоталитаризма были почти естественно, во всем единокровными братьями по матери – немецкой схоластике начисто иссушавшей почти всякую ту даже и невольно соприкоснувшуюся с ней душу.
И это только одни лишь отцы у них были более чем незаурядно злодейски-то разные.

162
Их «бравые мысли» текли в одном и том же единственно верном направлении…
И главная несхожесть их позиций была именно в том, что национал-социализм всеми силами стремился к счастью одного единственного народа, а интернационал-социализм почти никакого различия между народами никогда уж не делал.
И был интернационал социализм до чего так фанатично устремлен в самые дальние дали розового грядущего, а именно того безукоризненно же единого на всех людского счастья.
А точно также он во всем том настоящем и был весьма насторожено, занят сущей утилизацией отныне начисто стертого в труху вконец же обезличенного прошлого жития-бытия.
И буквально все, что тогда делалось как раз-таки и осуществлялось во имя должного успеха в широком общественном предприятии по уничтожению всего того, что могло хоть как-то ассоциироваться с тем еще прошлым не краснознаменным днем.
И большевикам как раз для того и было надобно более чем зверски утрамбовать людские массы, дабы именно всей их плотью сходу так и выложить затем тот никак неблизкий путь ко всеобщему последующему вовсе-то мнимому процветанию.
То есть вполне ведь надобно было господам комиссарам и впрямь еще сделать абсолютно все для возникновения бесцветного общества, так и живущего по принципу одного того большого муравейника.
Да и вообще пока суд да дело, большевикам и было ведь неотъемлемо важно разом так стать всею плотью и кровью житья-бытия необъятно широкой  великой страны.
Да и чего еще на деле иного следовало ожидать от того весьма самонадеянно нареченного «всенародным» пресловутого интернационализма?
Ну, кроме как той еще вездесущей и крайне-то липкой приспособляемости большевизма в области до конца полноценного удовлетворения всех его нужд за счет остального мелкого и всецело для него ничтожного люда…
Ну а другим оставались одни жалкие крохи, смрад и грязь во все дыры да щели бесцеремонно лезущего новоявленного социалистического быта.
И, конечно, новая власть подчас на деле предпринимала титанические усилия, однако между тем были они сосредоточены отнюдь не в той области, что вполне прочувственно бы специализировалась на том чтобы разом приодеть и накормить простой народ.
Нет, уж она в основном заботилась только о том, чтобы столь досыта его обкормить пропагандой и одеть в жалкие робы вместо нормальной человеческой одежды.
Хотя нет, в принципе, можно и по сей день весьма безотчетно воздавать почести всему тому бесславному умению марксистского вероучения и впрямь-то по мере сил стереть с лица земли все прежние очаги традиций и культуры.
Ну а также и взрастить целые поколения людей, что будут напрочь отлучены от всех стародавних обычаев своих праотцов.
И вот как раз именно в этом и было заключено одно из величайших поистине «героических» социалистических достижений.

163
Ну а во имя безупречно же благоразумного и совсем ненасильственного, а еще и прагматически верного возникновения безупречно настоящего братства народов непременно понадобится именно то великое множество талантливых, а то и изумительно гениальных людей.
И уж подготовить ко всему тому вполне реальную почву смогут одни только те социальные мыслители, что как есть на деле будут более-менее естественной частью того крайне пока весьма отдаленного грядущего.
То есть хоть как-либо преобразить этот мир в сторону, куда только большей вот социальной ответственности если кому и удастся, то будет это осуществлено разве что теми вполне полноправными представителями тех, безусловно, иных эпох и веков.
Да только ведь той доподлинной судьбой этаких вовсе-то ныне несуществующих людей, как было, так и останется самая безнадежная участь неизменно же пребывать в той удивительно далекой дымке и близко пока несбывшихся реалий чисто того лишь некогда затем грядущего бытия.
То есть вполне, затем окажется чьим-то иным делом – действительно уж постепенно, но на редкость качественно лишь со временем весьма надежно создать именно ту одну на всех многогранно всеобщую и всеобъемлющую общемировую культуру.
Причем, до какой это именно степени было бы сколь блаженно ожидать, что нечто подобное сумеют воплотить в суровые будни новоявленного революционного быта те дурни с наганами, которые, без тени сомнения, были совсем безропотно готовы незамедлительно перестрелять кого угодно (если комиссары им о том, ткнув пальцем, деловито и басовито разом прикажут)?

164
Ну а та же Англия и есть наиболее преотличный пример интернационализма, который постепенно возник никак не сам по себе, а прежде всего за счет единения народов путем дружественных, а никак не насильственных, методов.
Это, кстати, одна из весьма существенных первопричин возникновения как раз-таки там наиболее первых зачатков подлинной демократии, а не той липовой советской (ВСЕГДА ГОЛОСУЮЩЕЙ ТОЛЬКО ЕДИНОГЛАСНО).
Писатель Марк Алданов в своей книге «Девятое термидора» пишет об этом так:
«Хищные правительства создают великие государства, благородные – их теряют.
Вот странная проблема: какова должна быть власть? Где она хороша? У нас – Зубовы, у французов – Мараты…
Лучше всего в Англии, это бесспорно.
Но радости и здесь мало: парламентское лицемерие, интриги, подкуп.
И везде деньги, деньги…
Я обо всем этом думаю лет двадцать пять и пока ничего хорошего не придумал. Думали, впрочем, об этом люди и поумнее меня…
Одно ясно: истории ломать нельзя.
Именно потому Англия первая страна в мире, что в ней ничего не ломают. Глубокое слово сказал Берк: I do not like to see anything destroyed» («Мне не по душе разрушение чего бы то ни было» – перевод автора этой книги).

165
А между тем - это как раз-таки сущая хищность, вполне наглядно себя проявляющая в исключительно пронырливой заботе о своем собственном и личном благополучии так или иначе проявляемой со стороны каждого из всех членов правительства разом уж, и окажется куда праведнее всяческих трудов тяжких и благородных во светлое имя неких чересчур абстрактных безлико высоких материй.
И главное: сколько бы потов праведных и неправедных с кое-кого бы ни сошло при той более чем безрассудно нелепейшей попытке наиболее «благостного» и изумительно насущного прививания всей общественной жизни совсем уж другого облика…
Однако при всем том на редкость обезличенно оно так, и останется почти вот навеки едино: в той обыденной и праведно повседневной рутине фактически каждодневного бытия ничто и никогда к лучшему сходу не переменится.
И вот при одной нечестивой мысли о том, что нечто подобное (исключительно внешнее) и впрямь будет всевластно, затем заправлять всем тем вширь попросту необъятным человеческим сознанием, у всякого здравомыслящего человека разом мороз по коже должен был незамедлительно же пойти.
Поскольку это только тому, что сформировалось где-либо глубоко-глубоко внутри всякой той отдельной личности, и положено будет долго и счастливо царствовать на троне буквально каждого вполне уж отдельного индивидуального существования.

166
Ну а те чересчур пышные теории, что со всем тем отчаянным воодушевлением наскоро объединяют массы в некое единое существо, до чудовищного непотребства откровенно лживы.
Да и вообще, считай, ведь основная их довольно зыбкая заманчивость разве что в одной заранее неясной и самой немыслимо отдаленной перспективе.
И главное: коли и существует некоторая неясность в отношении всего того довольно уж пока отдаленного грядущего, то таковой она может быть исключительно вот разве что поначалу.
Поскольку некогда затем все еще как-никак на деле становится на свои места, а именно в те донельзя отчетливые и ясные позиции.
Революция, чисто вот разрушительно приводя в движение общественные механизмы, только уж сходу возрождает темное прошлое, раз то безупречно наилучшее будущее можно будет построить одними созидательными путями.
Первобытный страх разом поселяющийся в людях совсем не раскрепощает их души, а только обрезает им духовные крылья, делая их немыми свидетелями тотального разрушения совести, ума и культуры вместе с теми, кто его доселе более чем неизменно олицетворял.
И вот главной первопричиной тому, как раз и стало то, что весьма конкретнейшим и необычайно ужасающим многие души воплощением новых времен затем уж само собою пребудет именно то дико всепожирающее пламя, считай бесовски обезличенного террора.
Причем беспрестанная тревога за свою жизнь, жизнь близких, а также сохранность личного имущества во времена суровых революционных будней будет крепко-накрепко увязана не с чьими-то твердыми убеждениями, поскольку не они могут стать причиной самой внезапной гибели, а лишь с неким довольно легким дуновением ветерка эпохи в ту или иную сторону.
И это так раз вся всевластность мелкой и плюгавой личности в момент, когда никакой настоящей власти более нет сходу и выползает сам собой куда-то наружу.
Ну а декларативно заявленный яркий свет и стал наиболее естественной частью новоявленного и куда лучшего завтра разве что в виде одних уж огней пожарищ чисто по-босяцки отныне пролетарского бытия…
Причем всею сутью своей эта новая действительность собственно и выражала наиболее главные вехи того никак в меру раздолбанного и до чего красноречиво обнищавшего краснознаменного бытия.
Причем, то вот яснее некуда, что при любой дальнейшей попытке самого расторопного повторения безумного опыта прошлого ничего того нового ожидать и близко уж явно вовсе не следовало.
Потому как уж ныне имеется тот несусветно печальный, да и не столь стародавний опыт пустозвонно словесного воплощения в реалии широкой общественной жизни идеально по-философски сухих, да и беспочвенно блаженных мечтаний.
Причем вовсе неважно, кто это именно там стоял у истоков, а важно лишь то, что воплощение в жизнь всякого книжного заумья самым каверзным образом оказалось одним же строительством адового котла, в котором в виде наиболее страшных грешников предстали именно люди светлого и высокого ума.
А всей их чудовищной виной надо бы то прямо признать было одно весьма безупречно же искристое благочестие, сколь ярко олицетворенное в той на редкость спокойной и самоуверенной сытости в извечно полуголодной стране.
И если наилучшие намерения фанатиков яростно начавших всяческие катастрофические преобразования и вправду были небесно чисты и святы, то вовсе еще не меняет весь мутный цвет так и поднявшейся великой народной волны злобы и гнева.
А она была грозна, прежде всего, именно для тонко чувственного добра, ну а то чрезвычайно разнообразное лютое зло всю ту серую массу до чего ласково и зазывно только ведь и звало на те безумно доблестные свершения.
И то никак не будет важно, с какой это вообще стороны затем еще подойти к вопросу оседлания серых масс, коли при любом раскладе пегасы из них выйдут до чего откровенно брыкливые.
А как раз потому и к чему-либо наилучшему переменить все устои общественной жизни при помощи довольно скороспелых революционных перемен было еще изначально та нисколько нельзя.
Люди есть люди, и они явно и близко не смогут вполне оказаться действительно же стоящим того горючим материалом для топки паровоза всеобъемлющего прогресса.
Да и вообще в простых людях надо бы видеть и ценить никак не средства к достижению неких великих целей.
Ведь полностью ясно - это как раз-таки их самые конкретные личности и следовало бы тем наиболее должным образом уж вполне еще постараться до чего и впрямь последовательно развивать, сея в них семена добропорядочности, сердечности и чести.
Ну а со всею тщательностью выкорчевывая сорняки праздного мышления, только во все поле общественного здравого рассудка разом так и сожжешь пламенем напрасно сжигающего сердца вконец иступлено фанатического энтузиазма.

167
При этом чушь собачью совершенно напрасных и вовсе бесчеловечных обвинений, как и травлю лучших людей, вполне еще будет возможно, затем окрестить именно теми довольно-то быстро в лету канувшими недостатками эпохи весьма ведь доблестного становления новой, «народной» власти…
Она, видите ли, всему и впрямь должна была учиться буквально-то на ходу, а потому и довелось ей порой допускать самые невинные и досадные ошибки.
Ну а то, что всякие достаточно серьезные перемены в общественном климате неизбежно так, в конечном своем итоге, приводят как раз ко всем тем неисчислимым бедствиям для некоторой части населения, про то и говорить, явно уж нисколько не следует.
Поскольку всем и так оно, должно быть, считай как есть еще заранее полностью понятно.
Да только вот она незадача, проблемы те должны были оказаться исключительно временными и частными, а не всеобщими и всегдашними.
Общее перенаправление всей общественной жизни по какому-либо несколько иному руслу подчас невольно приводит к чисто временному обнищанию всей современности.
Однако то и близко не факт, что от того нового буквально каждому должно было сходу ведь разом еще стать несоизмеримо во многом значительно хуже, чем оно было когда-либо прежде в течение так и затерянных во тьме столетий минувших веков.
Правда, кое-кто до сих самых пор и впрямь-то себе под нос беспрестанно лопочет, как раз о том, что воскресший духом пролетариат попросту понес свои флаги в то очаровательное светлое и яркое грядущее…

168
И все тут дело оно именно в том, что все эти штампы были
сколь еще скотски никак немилосердно со всею силою вдавлены в столь неимоверно широкое российское сознание.
И главное кто-то ведь до сих самых пор со всею искренностью верит во вполне благополучное перевоспитание серых масс простого народа.
А между тем всякое должное изменение к лучшему устоев общества могло вот последовать только за воспитанием в несколько ином духе всего того подрастающего поколения, ну а взрослых заражать безумно смелыми идеями было и близко уж абсолютно нельзя.
Раз те идеи внутри их чрезвычайно узкого и приземленного сознания явно никак попросту не приживутся, а максимум там останутся только лишь в виде той самой несуразной же тарабарщины, которую им и надобно будет до чего тщательным образом попросту именно ведь разве что наскоро зазубрить.
Да и вообще, кое-кому было точно никак не понять ту непримиримо простую житейскую истину, а именно, что все те богопротивные пороки века и общества есть самая неотъемлемая часть весьма наглядного естества, той еще бесконечно многогранной человеческой натуры.
Нет уж, вполне стояще уяснить этакую максимально простую истину кое-кто для себя, и по сию пору чисто никак так явно не в состоянии.
А массы вообще между тем не способны воспринимать какие-либо совсем абстрактные постулаты, и все те их главные приоритеты крайне просты и донельзя невзрачны.

169
А именно потому и хоть сколько-то продвинуть их мелкое банально житейское сознание в направлении, куда и впрямь относительно большего понимания всеобщего блага было бы возможно, разве что сколь постепенно раздвигая рамки их полностью пресного и топорно обыденного уж чисто так житейского существования.
Причем то уж как есть абсолютно точно, что весь данный мир и близко ни в чем ни на йоту не переменится к чему-либо вполне наилучшему, коли вместо тех еще старых господ на том же самом месте до чего сходу разом усядутся прорабы изумительно радостного построения той будто бы исключительно новой общественной жизни.
Да и вообще само уж как есть зарождение доподлинно нового света попросту и близко  не может быть осуществлено руками зловещей и лютой тьмы.
Свобода – она фактор многозначительно внутренний, а потому и не может она носить чисто внешний, кем-либо кому-либо сколь же яростно разве что чисто извне навязанный характер.
Отбери у раба его нынешнего господина, и он тут же найдет себе нового, да даже и выберет его, однако свободнее от всего этого он ведь и близко так явно совсем уж не станет.
Однако при этом всякое то былое и давнее рабство было вполне естественной ступенью всеобщего общественного развития, раба – его не только насильственно принуждали к труду, но между тем и хоть как-то при этом на деле кормили…
А между тем во времена той еще седой античности с голоду помереть было вовсе не столь и впрямь хоть сколько-то весьма затруднительным делом.

170
Правда, кормили раба из рук вон плохо, ну а работой при этом неизменно вот безжалостно перегружали.
Однако где это в той ныне почти диковинной древности то и впрямь могло оказаться хоть как-либо совсем безо всяческих житейских трудностей и довольно-то существенных недостатков?
А между тем они буквально везде находились в той принципиально же тесной зависимости от каких-либо тех или иных сугубо местных условий.
Причем Греция и Англия действительно относились к островкам новой жизни как раз-таки в силу чисто своих географических особенностей, а остальное человечество тогда прозябало в сущем океане древнейшего тоталитаризма.
Причем исключительно в связи со всем тем равнинным, а не возвышенным и не островным, характером всех своих необъятно широких просторов.
Высокие горы с козьими тропами или же остров, отделенный от материка довольно-то широким проливом, как раз потому и стали оплотами древней демократии, что их-то, было куда проще уберечь от вандалов, чем какие-либо иные места на всем белом свете.
Да только каким это совсем же иссиня черным его сможет разом так сделать то самое всеобщее же благо, так и насаждаемое свирепой силой, и оно-то как раз и есть наихудшее из всех когда-либо возможных зол!

171
А нечто подобное въедливо и выявляется наружно обретая при всем том черты самого скотского вандализма, а заодно и в том наиболее страшном из всех возможных его обликов.
Ну а как раз потому и довелось всей той отъявленной бутафории именно что на деле перед всем этим миром предстать чисто уж в виде безупречно фанатического преклонения пред всеми теми аляповато броскими постулатами сколь многозначительно мертворожденного бытия.
И тот самый коммунистический интернационализм — это вообще, как есть одно наиболее наилучшее средство для создания всяческого рода-племени совершенно обезличенных люмпенов.
И это как раз именно этого всеми силами и добивались в том ныне для кое-кого совсем же прискорбно злосчастно покойном Советском Союзе.
Тех самых советских людей первого поколения вполне должно было до самой глубины души тревожить и волновать безумно отчаянное и крайне бедственное положение каких-либо безмерно далеких от их жизни и семейного очага иностранных оборванцев, однако свои собственные босяки большевистскую власть почти никогда по-настоящему за душу никак вовсе не брали…

172
Нет, конечно, может, кто-либо на то резонно и веско же возразит, а именно до чего твердо, твердя как раз о том, что, мол, на самом-то деле все это тогда обстояло ровным счетом наоборот.
Советская власть подчас проявляла некоторую явную заботу о своих беспризорниках.
Однако на самом-то деле все это ярко собой напоминало самое наглядное создание лагерей для перемещенных лиц на некоей столь яро отхваченной суровой силой чисто вражеской территории.
Ну а большевистским оккупантам, не мудрствуя лукаво, было уж одно только то, до самого так конца царственно важно.
А именно главным для них было лишь то, дабы никто из бедных и сирых не слонялся бы бесцельно по наспех занятой ими территории, тем явно бросая тень и нарушая идиллию, созданную их слащавыми воззваниями, да и отчаянно броскими лозунгами.
Да вполне может быть, что вовсе не все они мыслили именно так, однако убив чьих-то родных отцов, и впрямь еще можно было сколь лицемерно так милостиво проявить ту незыблемо насущную и довольно-то отчую заботу обо всех тех в единый миг осиротивших детях.

173
А, кроме того, искреннее возмущение чьим-либо чужим непомерным варварством, как и проявление вящей заботы о том, кто живет где-либо немыслимо же далеко… на редкость живо и громогласно всячески оттеняет все свои собственные откровенно черной души деяния.
И так оно вовсе не со вчерашнего дня еще повелось.
Вот как в своей книге «Чертов мост» большой писатель Алданов чисто же на блюдечке всем нам под самый нос преподносит в точности те ярко горящие углями фанатических глаз мысли бескомпромиссных и безжалостных якобинцев:
«В других странах инквизиционный аппарат благополучно действует и поныне. В Испании еще недавно кого-то сожгли, к большому негодованию якобинцев. Эти поэты гильотины очень возмущаются костром… Они вообще чрезвычайно возмущаются, когда за границей делают какую-либо гадость. И часто возмущаются вполне искренне».

174
И именно по этой причине незабвенный профессор Преображенский и впрямь сколь настоятельно всем нам и советовал вообще не читать перед едой большевистских газет.
В них, кроме тех немыслимо идиотских пустопорожних воззваний, были также и всяческие хлесткие заметки об угнетенном состоянии рабочих масс где-то там, где нас нет и главное – никогда до тех ослепительно ярких дней общемировой революции попросту уж явно не будет.
Однако товарищи большевики разве что того всею бездонно темную своей душою совсем неистово разом так захотели…
Ясное дело, они только и возжелали создать все условия, дабы весь этот мир фактически целиком действительно стал полностью одним и тем же, а посему им и было весьма так неотъемлемо надо буквально-то загодя заготовить грядущих воинов мировой революции.
Причем именно подобного рода начинание вполне имело бы все шансы на успех, коли уж кто-либо с самых младых ногтей до чего яростно и старательно всячески внушил своим детям антинациональные (читай – антипатриотические) принципы.

175
И все тут дело было исключительно в том, что те самые начисто оторванные от своих исконных корней люди это и есть индивидуумы, попросту совсем элементарно лишенные всяческой общечеловеческой морали.
А как раз потому и всеми их новоявленными жизненными устоями не столь уж редко весьма вот быстро тогда становятся, считай так их собственные (выработанные исключительно наспех) моральные постулаты.
И надо бы при всем том, на деле сколь откровенно заметить, что на тех самых первых порах, они во многом и будут отличны от тех чрезвычайно древних законов их ныне весьма стародавних предков.
Причем нечто подобное происходит никак не иначе, а только поскольку, что весь тот новый уклад, внезапно возникший именно на почве удивительно судьбоносных перемен, весьма явственно был при всем том добропорядочно отрешен от всяческой некогда имевшейся прежде коллективной памяти их племени или народа.
Ну а нечто подобное как раз именно то, что и придает любому зрелому человеческому сообществу всецело так общую совесть.
Однако коли в некоей новой общественной формации данные принципы были со временем явно пересозданы заново совсем уж не насильственно и искусственно…
Нет это как раз тогда и можно будет отчетливо заговорить об ярком и блистательном очаге свободы, а вовсе не наоборот.
Да еще к тому же надо бы учесть и то насколько ведь бойко, и смело, воспользовались большевики суровой помощью и впрямь-то беспрестанно палящего, как правило, куда попало нагана…
Причем очень уж многие из переживших чертово смутное время людей были, затем без тени стеснения сходу так загнаны в узкие клетушки общих квартир, и судьба их тогда стала именно общей и совершенно, во всем безрадостно серой.
А вот коли все, то чисто внутреннее ощущение свободы было как-никак неразрывную нитью увязано именно что со всем тем исключительно неспешным освоением гигантских новых пространств, то вся та откровенно лихая, чисто первоначальная дикость со временем неизбежно полностью отомрет.
Ну а сколь всеобъемлющее чувство собственного достоинства и независимости ни от кого в тех людях останется уж буквально навеки.
И в этом и есть та принципиальная разница между США и Советской Россией.

176
И речь тут и близко не идет о неких тех, считай генетически исконно прогнозируемых душевных качествах, а как раз о том самом месте, где человек вырос и из года в год постепенно взрослел.
Причем тот негр из дебрей Африки, что был бы по всем тем самым надлежащим правилам на деле усыновлен четой выдающихся профессоров Гарвардского университета, выросши в тех вовсе иных условиях, может, и сам, в конце концов, станет тем и впрямь именитым профессором.
Ну а коли бы этой паре сподобилось ради чистого эксперимента бессрочно спровадить родного сына вместо негра в Африку, то вот и оказался там он, откровенно вросши корнями в ту напрочь отдаленную от всякой цивилизованности примитивную действительность, разве что никак непривычным по цвету кожи крайне необразованным и вполне естественным ее обитателем.
Причем данному белому человеку будут весьма так вдоволь присущи все те неизбежно свойственные всем ее черным жителям дремучие суеверия и предрассудки.
А о чем это нам вообще, собственно, еще говорит?
Наверное, так прежде всего о том, что на первом месте непременно долженствует присутствовать именно воспитанию личности в духе самых передовых (но никак не бредовых) идей и как раз, поэтому царские прислужники столь безмерно всего того сколь еще всегда опасались.
Однако те же декабристы — это только одна развесело прекраснодушная, а то и попросту в дупель пьяная рать, зарвавшаяся аристократия, они не страну захотели немедленно освободить от ига сурового тиранства, а чисто вот самих себя вознести на ее доселе весьма почетное место.
То есть, вполне может, и стали бы они, затем править хоть чуточку мудрее, однако для всего того им, пожалуй, надобно было, как следует со своею светлой головой поболее здраво дружить, идиотских представлений до чего помпезно никак не устраивать, а тихо, втайне творить всецело зловещий (для самодержавия) заговор.

177
Да и, кстати, самую настоящую пользу от всяческой насильственной смены власти если и будет хоть какой-либо смысл некогда еще ожидать, то ведь разве что коли нечто подобное, на деле предстанет именно в виде очень даже относительно малого переворота с самым ничтожнейшим минимумом человеческих жертв.
Ну а в свете немощно униженных заискиваний пред святыми заблуждениями, что были явственно ориентированы разве что на самое спешное достижение всеобщего блага одна та безнадежно безвинная кровь сколь безудержно и польется сплошным и непрерывным потоком.
Причем будет нечто подобное продолжаться именно что вплоть до тех времен, пока не закончится «оттепель» ярой анархии, и мирные воды житейского быта не повернут все и вся на те издревле еще вполне естественные круги своя.
И именно таковым оно буквально сходу и станет после тех непомерно ужасающих и чрезвычайно отягощающих довольно многие души общественных потрясений.
Ну а также и всех тех немыслимо бесконечных, бессмысленных и напрасных человеческих страданий.
И дело тут само по себе полностью ясное, поток обезличенной ненависти сходу смывающий буквально-то все, что даже и ненароком могло на самом деле оказаться даже и незначительно хоть как-то связано с тем не столь отдаленным ныне навек отринутым прошлым, только и поспособствует хаосу всеобщего разобщения.
Ну а потому и будет ему тогда суждено породить во всей стране бескрайнюю разруху и явно так ничего кроме нее.

178
А действительно вполне полноценно видоизменить весь облик своей страны к чему-либо безупречно наилучшему, можно было разве что при помощи новых законов, в которых черным по белому и впрямь-таки окажется четко и ясно подробно расписано и указано, чего это будет грозить всякому тому, кто их соблюдать и близко-то явно не станет.
А, кроме того, и вполне долженствует быть всему тому довольно строгому и неотступному надзору за их самым неукоснительным и неотступным чисто ведь исключительно же повседневным их соблюдением.
И все это как раз потому, что коли ныне существующее общество и будет возможность довольно-то порядком некогда переменить к чему-либо лучшему, то уж как-никак, а тому сможет еще поспособствовать разве что одна та безупречно широкая когорта людей, что будет четко и слаженно действовать чисто политическими и законодательными методами.
Однако же при этом ничего подобного и близко не сможет хоть как-либо произойти разве что в связи с деятельностью тех молодчиков, которые довольно-то слащаво и тщательно на одних тех чеканно праздных словах и вправду займутся яростным вычищением гниющих миазмов общественно быта.

179
Да и всяческое беспардонно же насильственное выведение масс к свету из глубочайшей тьмы веков никак не более чем нелепая попытка включить прожектор и осветить путь для тех, кто всю свою жизнь прожил в гиблой полутьме.
И ведь, понятное дело, что нечто подобное может привести только-то к тому, безупречно обратному конечному результату.
Раз уж всякому простому народу даже и при всем том чисто внутреннем к тому желании и близко не перемениться ко всему тому наилучшему, если он именно что издревле привык жить по всему тому раз и навсегда всецело устоявшемуся веками укладу.
Причем кое-кому и по сей день явно грезиться, что, на редкость уверенно добиться наиболее наилучшего понимания светлых истин серыми и никак необразованными массами можно будет разве что единственное, так при помощи средств совсем недвусмысленно насильственного характера…
А между тем это и близко не более, нежели чем та отъявленная блажь всяких прекраснодушных идеалистов, что всегда как жевали, да так и по сей день, до чего чувственно всласть жуют всяческие книжные иллюзии.
Ну а еще и мечут при этом яростными очами дикие молнии буквально во все, что у них где-либо только вокруг.
Простой человек, он уж на всем этом белом свете живет разве что, руководствуясь наиболее элементарным житейским умом, а весь тот необъятно широкий мир благих фантазий для него попросту нисколько вовсе не существует.
И всякая философия для него не более чем чей-то исключительно чужой способ тупо и бесполезно почесать языком, а потому его никакими пламенными речами не завлечешь и впрямь-таки разом начать строить новую жизнь на точно том же старом его горбу.
То есть, хотя вся та марксистская тягомотина в течение первых десятилетий и вызывала в толпе до чего дикий восторг, однако при этом никак нечто подобное абсолютно не касалось какого-либо чисто уж личностного людского обустройства.
Да и вообще всеми силами разом пытаться извлечь простой люд из той безупречно насущной для его ума серой повседневности попросту и близко никак вовсе не стоит.
Поскольку нечто подобное может само собой неизбежно весьма так незамедлительно напомнить именно ту ситуацию, когда наспех вытащенную из ее родной стихии рыбину, совсем, невзирая на весь ее внешний вид, попросту сходу попробуют приучить дышать в той исключительно чуждой ее жаберному дыхательному аппарату безводной среде.
А человек – он, в точности, как и рыба, любит, куда поглубже уйти в свои собственные дела, а интересы общественные ему далеко до фонаря.
Так что когда на всех тех фонарях начнут по ветру в ряд раскачиваться все те, кто новую власть в штыки принимает И ДАЖЕ ОСМЕЛЕВАЕТСЯ ей на редкость беспардонно ведь всячески возражать…

180
Нет, именно тогда весь тот простой народ от подобного рода дел разве что  многозначительнее сходу уйдет в то чисто свое собственное и неизменно, простецки совсем до конца чисто житейское…
Нет, и близко не доведется обычным людям посредством всех тех отчаянно смелых революционных нововведений и вправду полноценнее начать, куда поболее печься о неких чисто абстрактных общечеловеческих интересах.
При том еще самом явном отсутствии всяческой той хоть сколько-то достойной подобного определения оппозиции они на деле уж станут всяческим праздным обывателям значительно поболее откровенно так безразличны.
А потому и сущая апатия отныне будет до чего отъявленно сопутствовать буквально-то всем действиям рабочего люда коли окажутся они так или иначе конкретно увязаны со всем тем чисто внешним преображением всего того именно что от века никак не небесах, а на грешной земле существующего бытия.
Да вот, однако, кое-кто всенепременно живет никак не в мире вполне житейских вещей, а именно потому он столь глубокомысленно и развивает заоблачные планы вселенского преображения всего рода людского.

181
И это, строго говоря, сколь осатанело порочное начинание и было сходу превращено большевиками в некое широкое строительство, которому вовсе уж не было конца, но при этом почему-то при нем все только разве что разваливалось и разваливалось.
Правда те чисто внешние формы были достаточно же величественны, однако то, что являлось наружным и внешним, было одним внешним каркасом и явно предназначалось совсем не для счастья всего человечества, а разве что для самой полновесной масштабности чудовищно огромной империи.
А тем еле живым людям только и предлагалось доблестно выковыривать мякиш из заплесневелой хлебной корки.
Народ оказался зверски загнан в загон до чего беспутной идеологии, и она оказалась липкой, словно банный лист, а потому и по сей день она пусть и издали, но точно также и правит бал.
Большевики оказались ловкими кукловодами серых масс, ну а потому изумительно они воплотили во все те бытовые реалии жизни яркую и чисто плакатную бутафорию, от которой всякому простому человеку вовсе и некуда было затем, собственно, деться.
Те люди предстали тогда заложниками системы, в которой для любого человека, как в карточной колоде было положена именно своя масть и любые заслуги перед отечеством ничего тут совсем не меняли.
Причем для всех и каждого у данной системы было вполне заранее предназначено лично свое узкое место.
Ну а, следовательно, фактически каждому и должно было играть свою роль в том еще полном соответствии со всем тем жесточайшим регламентом.
Да и вообще как-никак, а считай всякому представителю интеллектуальной элиты и близко при этом, явно не слушая никаких возражений, весьма сходу ловко тогда уж враз надевали тот еще крепкий хомут.
Ну а иначе в случае чьей-либо самой крайней строптивости буквально любого из тех в чем-либо провинившихся затем ожидала скорая и абсолютно неминуемая погибель.
Причем никак не обязательно, что от пули, а куда вернее – от голода, как и от той отныне почти безраздельно общенародной обездоленности.
И все это вернее некуда самым наглядным образом некогда и происходило, причем именно в свете невообразимо мертвецки пьяной чекистской морали.
А между тем это как раз та червиво гнилая, отвратно невежественная мысль,  наспех создавшая тот невообразимо кривобокий лик бескрайне кровавого террора, и была весьма обезличенно казенной и вовсе-то безнадежно убийственно серой.

182
Настоящая мораль создается веками и тысячелетиями древних традиций, более чем давно устоявшихся норм общественного поведения.
Причем в том замшело старом, и близко-то пока никем не переиначенном в чью-либо личную угоду мире этика, зиждившаяся, прежде всего, на обычаях вполне ведь оставшихся с самых незапамятных времен неизменно обладала всеми насущными свойствами закона, и пренебречь ею было весьма так проблематично.
А тем довольно ярким исключением из всего этого общего правила могло стать одно то довольно весомое наличие больших денежных средств, да и то молчаливое осуждение все-таки приносило свои плоды.
А, кроме того, суровая старая этика до чего бесцеремонно мешала всяческим легким уговорам со свербящей где-либо глубоко, глубоко внутри личной, а не только общественной совестью.
Причем весьма добрым ее обычаем был неизменный великий стыд за все те кем-либо даже и нечаянно совершенные моральные преступления.

183
Однако при тех еще бесшабашных и рьяных большевиках никакого настоящего стыда попросту начисто не в едином глазу попросту уж не осталось.
А нечто подобное между тем и близко совсем непонятно: его что корова языком слизала или ему довелось со всем тем паром бешеного энтузиазма до чего неприметно полностью раз и навсегда улетучиться?
А между тем, так или иначе, а почти исчез же всякий стыд и произошло — это именно потому, что была в том еще глубочайшем рву нелюдями большевиками почти напрочь поголовно расстреляна старая вера в Господа Бога.
Ну а вместо нее вступила в свои права новомодная вера в человека – вершителя судеб рек, пустынь и внутриконтинентальных морей.
И, ясное дело, что от этакой неисчерпаемой силищи, где вообще какой-либо жалости к ближнему, было даже и на самом-то донышке хоть как-либо даже и ненароком остаться?
Да и главное все это происходило как раз поэтому, а не какому-либо иному сценарию только поскольку, что этих ближних ныне оказалось немыслимо много, а чисто потому само собой оно уж понятно, что кто-то должен был сходу попасть в ряды наиболее наихудших для морального обоснования всего их наипростейшего физического уничтожения.

184
Цивилизация – она вообще приучила людей видеть вокруг себя, одни разве что те ярчайшие символы самых что ни на есть абстрактнейших идеалов, а потому и напрочь смыло почву, на которой некогда зиждились самые незатейливые и простые житейские истины всех тех прежних, былых времен.
Нынче все те весьма стародавние и исконные принципы жизни и впрямь оказались почти же совсем позабыты и беззастенчиво вычеркнуты из всякого нынешнего повседневного обихода.
И даже самое элементарное сострадание к ближнему намного реже стало стучаться в сердца людей.
Воланд из романа Булгакова «Мастер и Маргарита» никак не зря хотел показать москвичам шоу с отрыванием головы именно в том внушительно большом зале варьете.
Полное равнодушие ко всякому чужому горю это и есть следствие долгого и крайне уж пошагового развития всей этой нашей современной цивилизации.
А все дело тут именно в том, что человек при всех тех ныне порою крайне стесняющих его обстоятельствах, несомненно, так раз и навсегда разучился видеть вокруг себя тех еще полнокровно живых людей.
Сложилась именно та ситуация, когда народные толпы для самих-то себя, попросту превратились в ту медленно шевелящуюся серую массу, кроме разве что тех отдельных личностей, кто и впрямь вполне представляют для каждого из нас именно что некий свой сугубо личный интерес.

185
А между тем в той еще наиболее глубокой древности люди ведь жили совершенно иначе, знали каждого, кто обретался от них в самой непосредственной близости, то есть совсем неподалеку и по соседству.
В то самое время как мы сегодня зачастую с превеликим трудом узнаем в лицо соседа по лестничной клетке, если, конечно, его входная дверь не находится попросту уж непосредственно напротив нашей квартиры.
И куда нам тогда до всех тех доподлинно разноликих понятий о свободе, равенстве и братстве, коли мы вообще едва замечаем друг друга?
И при этом само собой ясно, как Божий день, что когда-нибудь все человечество вполне степенно придет именно к подобному довольно-то до конца продвинутому всеобщему мироустройству.
Однако коли нечто подобное некогда и произойдет, то ведь случится это разве что через многие и многие тысячелетия самого постепенного и крайне вдумчивого, ну а кроме того и сколь всесторонне разветвленного общественного развития.
Причем нечто подобное явно так не будет истинным чудом из чудес.
Нет, всего-то оно только уж и окажется самым обыденным следствием исключительно естественного подъема над всею сегодняшней сугубо будничной скверной тех самых несметно многочисленных отдельных личностей, что совершенно ни в едином своем глазу не являются законодателями мод и общественных настроений.

186
И это разве что одни только они на деле сумеют некогда лишь, затем благоразумно и здраво самым полноценным образом совсем уж переменить лицо всего этого мира.
Ну а те отдельные сподвижники могут указать нужное направление, но никак и близко не более того…
Ну а коли всю толпу простого народа ко всяческим абстрактным дальним далям вполне наилучшего благополучия сходу потащить чисто волоком, то вот как раз от этого он, точно уж достаточно так быстро разом одичает, а со временем и фактически выродится.
Ну а действительно светлее и радостнее его жизнь может стать исключительно же в связи с тем вполне полноценно мирным переоформлением всех существующих общественных норм в рамках безумно сложных и тщательно выверенных совсем по-простецки хозяйственных преобразований.
И кстати, коли завести тот наиболее прямой и весьма ответственный разговор именно так о некоем принципиально разумном осуществлении всего как есть того, что и было весьма сладостно вовсе не вскользь разом нам некогда наобещано…
То есть именно того, что уж будто бы вскоре вернее всего и станет самой безупречно обыденной частью чисто повседневной и житейской практики всего того общечеловеческого общественного бытия…
А между тем это как раз ради хоть сколько-то реального, а не плакатно же трафаретного достижения подобного рода больших и весьма многозначительных успехов явно и надо было, как следует стояще взяться за голову, а никак не той еще верной и твердой рукой за наганы.
И само собою то считай на ходу более-менее разом понятно, а именно что буквально всякое непримиримо яростное сведение на нет всего того так и мусорящего безупречно «святую» революционную среду непременно затем создает довольно комфортные условия для появления новых тараканов.
Причем уж явно будут они во всем похуже, и куда противнее прежних и главное их тогда станет разве что значительно больше.
Ну а чего вообще можно было ожидать, коли все страна превратилась в одну ту попросту невероятно большую мусорную свалку?
И уж куда яснее ясного, что во имя того дабы во всех невероятно широких пенатах древней державы наиболее полезным образом и впрямь сменилась вся власть, а не одни холеные рожи власть предержащие и надо было весьма планомерно модернизировать сам как он есть подход ко всей той ныне существующей общественной жизни.
И уж точно никак не следовало во имя чего-либо подобного столь яростно лить и лить реки крови тех, кому некогда ранее жить довелось всех на свете лучше и вполне сытней.
Ну а точно также надо было тщательно изыскивать во всей общенародной психологии явные зачатки всяческих чувственных прозрений и сколь бесхитростной некнижной мудрости.
И уж точно нисколько не стоило до чего весело рыскать посреди гиблого хлама идей, дабы и впрямь-то еще суметь найти самый надежный и острый осиновый кол, который затем и можно будет мастерски смело воткнуть в самое сердце проклятого царского строя.
Ну а заодно при всем том кое-кому явно довелось весьма невозмутимо же сладостно, возмечтать именно о том несусветно несбыточном, для чьего весьма доблестного осуществления на сей момент, никак нет, как нет никакой материальной базы.
Ну а она вполне всерьез должна быть, раз иначе все бравые теоретические выводы совсем не более чем сущий бред собачий.
А, кроме того, и вообще, то наиболее заветное место для удивительно яркого воплощения всех тех очаровательно праздных мечтаний могло сколь комфортно располагаться в одной лишь чудной стране удивительно красочных грез.
Однако чего — это тут вообще уж поделаешь, раз там нет ничего сытного для вечно полуголодных масс простого народа.
Да и понятное дело, что в той сказочной стране реальной жизнью жить  нисколько нельзя раз в ней коли и можно вообще побывать то лишь так и напрягши силы подчас совсем неумного воображения.
Ну а нечто подобное никак не прибавит сил людям, тянущим на себе все тяжкие тяготы беспросветной обыденности.
И уж коли и ускорят людские массы свой шаг то лишь весьма так сильнее обычного сходу вскоре они обязательно выдохнуться.
Ну а сладкая цель при этом разве что станет значительно уж весьма так  далече.
То есть все те чьи-либо невероятно гордые планы, остро нацеленные на самое доблестное воплощение в серые реалии невзрачной обыденности наилучших благ, на деле были пальцем в небо направлены в некую чисто абстрактную несбыточную даль…   
То есть, само собой разумеется, что уж все те слепые чаяния господ идеалистов являли собой разве что те чисто досужие домыслы целиком состоявшие из чего-либо вроде бы давно так полноценно назревшего.
Да вот, однако, только-то и являющегося неразрывным целым со всею той чудовищной нежитью пространно книжного быта.
И уж, ясное дело, все те прекрасные мечтания там и сям встречающиеся посреди широченных просторов всякой никак не в меру восторженной литературы не более чем яркие контуры грядущего всеобщего счастья, и реальность их зыбка, ирреальна и полностью ныне призрачна.
Поскольку коли и доведется ей жить и вполне полноправно здравствовать, то разве что лишь в том одном необычайно возвышенном и чрезмерно воспаленном воображении всяческих слащавых и праздных мыслью бородатых мечтателей.
А реальная жизнь она всегда имеет чисто свое давно устоявшееся русло и если и впрямь изловчиться его переменить то тогда только и всего, что та еще бешеная река людских страстей попросту напрочь снесет все платины былой и весьма застарелой косности.
Ну а вслед затем, как и само собой разом понятно до чего еще безудержно она зальет ближайшую и дальнюю округу, совсем уж напрасною алую кровью.
Нет, никак никогда не оросит она безмерно обширные пространства всею той целебной водой вполне способной очистить весь лик ныне сколь многолико существующего общества.
А то самое вполне настоящее лучшее будущее строится в тишине и покое общего людского согласия, а война классов — это стихийное бедствие, разрушающее сами основы безупречно здоровой системы экономических взаимоотношений…
А тот вполне же разумный подход требует тех еще принципиально иных решений, нежели чем были те продиктованные одним, тем весьма неуемно острым чувством явной несправедливости нынешнего обустройства современного общества.

187
А между тем на редкость бравым и верным шагом идти к доподлинно иным реалиям исключительно уж иного бытия, более чем и впрямь будет возможно, разве что беспрестанно и повседневно так и возясь при этом в той отчаянно вязкой глине общественного быта.
Однако при всем том без какой-либо особой надобности вовсе уж никому не должно бы обагрять свои руки ни в чьей напрасной крови.
Поскольку всеми теми безупречно суровейшими методами наведения порядка в сфере политической и социальной разве что всеми силами только и возрождаешь вроде бы давно на наш сегодняшний день навеки нынче вконец будто бы минувшее прошлое.
Причем восстают из гроба именно те наиболее наихудшие и изуверские его черты, сходу же консолидируя внутри самих себя все то наиболее мерзкое, что когда-либо на деле знавало все, то безмерно разноликое человечество.
И ведь те самые за долгие века, весьма основательно насиженные места бывших тиранов буквально сразу занимают люди исключительно во всем безнадежно уж не в меру так наихудшие.
Причем даже коли и вправду не дать им захватить главенствующие посты, это все равно мало бы в чем могло всем, тем трудящимся массам хоть сколько-то во всем так реально помочь.
Нет уж и близко никак не в связи со всеми теми революционно бредовыми миражами всякий простой люд и впрямь-таки мог бы давно уж начать действительно жить совсем иной лучшей жизнью.
Причем речь тут вообще не идет о личных свойствах характеров тех или иных узколобо восторженных деятелей совсем вот наспех совершивших, тот до чего безумный переворот, разом сместив все акценты в одну сторону донельзя догматичной категоричности…
Причем само наличие тех или иных фигур во главе всего того невероятно мощного восстания вообще нисколько никак было неважно.         
Раз точно вот не смогли бы люди даже и вполне задушевно достойные без года неделя сколь смело занять места тех современных политиков и совсем бы при всем том сходу не упасть в липкую грязь безнадежно же мерзкой политической жизни. 
Ну а вследствие этого у кого угодно вовсе не было шанса нисколько ведь совсем не замараться во всей той напрасной, осатанело бессмысленной крови.
Да и вообще аскетически устремленные в светлые дали грядущего морально слепые фанатики никак не преуспевают в деле управления всеми теми самозабвенно самодостаточными людскими толпами.
Однако как-никак, а до чего основательно именно эти люди и впрямь-таки поспешно же стелют крутой настил, по которому затем и вздымаются на искусственное возвышение те самые отъявленно мерзкие ничтожества.
И это как раз они в свое личное светлое будущее сходу отправятся, сколь откровенно при этом топча цветы всяких возвышенных душ.
Ну а заодно и кося направо и налево, словно бы ту еще траву всяческие для них мелкие и большие всходы той самой, как она есть праведной, а впрочем, подчас и вовсе неправедной жизни.
Причем до чего толково и беспощадно разом уж растоптать былую и зрелую духом респектабельность вполне ведь на деле никакого особого труда явно так не составит.
Да только же планомерно построить нечто новое это, и есть задача упорного труда многих поколений учителей, что и впрямь-таки будут должны в течение невообразимо долгих и трудных тысячелетий в поте лица своего постепенно создавать все условия для самого явственного преображения к чему-либо непременно лучшему крайне простодушного лица всего народа.
Ну а то самое отчаянно рьяное вытравливание во всяком человеке всего того исконно же животного — это мартышкин труд!
То есть верный успех в этом деле придет разве что в результате самого доподлинного надстраивания над всем тем и по сей день весьма примитивно эгоистическим некоего того абсолютно иного образа мысли.
Ну а нечто подобное никак нельзя будет сделать радостно и воодушевленно, а точно также и необычайно пламенно.
А кроме того и тех немыслимо лютых врагов добра и света никому и никогда мечом массового террора вовсе ввек никак ни изжить.
И все это, собственно, как есть чисто поскольку, что не столь много людей тогда останется жить на этой земле после подобного рода весьма наглядно и вправду успешной очистки общества от всего того невообразимо всеядного общественного зла.
Ну а для доподлинно действенного (при всех существующих ошибках) укрощения весьма уж долгими веками чисто из века в век всегда ведь на удивление ярко процветающего лютого недобра, существуют вполне компетентные органы.
И дело тут полностью ясное — это как раз они и орудуют во всех тех довольно специфических сферах жизни.

188
Закон и порядок, само собой, безусловно, весьма строго и сколь неизменно сходу потребуют вовсе-то никак не цацкаться со всеми теми, кто их вольно или даже невольно, пускай и непредумышленно, до чего всерьез грубо так подчас нарушает.
И коли есть где-то некие большие люди, по самую шею до конца погрязшие во всех чудовищных формах злодейства то с ними можно и нужно бороться, правда, ни то чтобы явно любыми методами.
И это как раз для всего того и нужна была та до чего светлая голова дабы никак затем нисколько не ошибиться.
Раз как-либо иначе тем еще безотчетным устранением всякого того отчаянно цепкого зла и будет уж вовсе не трудно сходу затем превратить всякую людскую жизнь во что-то совсем невообразимо, считай так именно волчье…
А между тем именно во избежание результатов вполне противоположных всякому тому весьма страстно желаемому и вправду уж надобно бы вполне ответственно задействовать разум.
И должен он быть никак не замутнен идеалами, дабы имелась хоть какая-либо возможность довольно так здраво изобличать скользких негодяев, весьма толково и активно натравливая на них широкое общественное мнение.
Да только при всем том следовало никак не нагнетать грозные революционные тучи так и стреляя при этом во все стороны ветвистыми молниями осатанелого нигилизма.
Людское сообщество можно будет сходу растревожить, словно то еще осиное гнездо, да только от всего этого оно разом в пчелиный улей затем уж вовсе не превратится.
А следовательно, станет оно лишь куда безжалостнее, ожесточеннее и апатичнее, ну а потому и сколь беспросветно темнее, чем это было некогда ранее.
И коли чисто в этом и будет заключен поворот к свету величавых истин, то в чем это вообще тогда может быть действительно заключена сама суть кромешной тьмы?
Свету и добру для того чтобы проникнуть в серую толпу явно еще потребуется найти самый верный ключ к ее сознанию, а это никак не может быть сотворено путем бессовестной игры на наиболее варварских ее инстинктах.
Но если общественное добро просто ширма, а за ней все те же эксплуататоры, весьма ответственно взявшие на щит другой принцип воинственного оседлания масс в то чисто единоличное свое удовольствие, то, как оно и понятно лучше после государственного переворота народу вовсе и близко так нисколько не станет.
Нет, уж тогда будет ему разве что значительно хуже, чем ему бывало когда-либо некогда прежде.
Крушение Российской империи явно предзнаменовало общее обмеление людских душ и характеров…
Раз это этакого самого безжалостного рода бездумно безжалостное разрушение всех тех некогда доселе существовавших моральных и этических основ и стало тем сургучом, что крепко-накрепко скрепил письмена всемогущего декрета, что был написан кровью людской, а никак не чернилами.
Причем это именно он исключительно так мертвенно выверил каждую свою букву в воззвании «все раз и навсегда долой».
Ну так и делалось это считай при помощи всяческих и всевозможных новых средств воздействия на психику людей, поскольку ныне стало именно на деле принято до чего зверски оказывать на нее самое интенсивное давление как при помощи взрывов доморощенных адских машин, да и заодно же посредством никак неутомимого печатного станка.

189
И вот чего именно вполне возможно найти в подтверждение данным словам в книгах Вадима Александровича Прокофьева «Желябов» и «Герцен»:
«Нигилисты! Сначала привлекало звучное слово и длинные волосы. Каждый гимназист считал своим долгом их отрастить. Инспектор ругался, грозился выгнать… Волосы остались. Зато он (Желябов) хорошо усвоил, что всю “протухшую” дворянскую культуру пора на свалку. Полное освобождение личности от наследия крепостнических времен».

«“Лициний” и “Вильям Пен” были Герценом забракованы. Но надолго, если не на всю литературную и публицистическую жизнь Искандера осталась тема двух миров. Старый гибнет, новый выходит из небытия. Потом эта тема в сотнях вариантов повторяется, варьируется в зависимости от быстро меняющихся фактов социальной и политической истории, как Европы, так и России».

190
И чего еще тут будет возможно прибавить к сказанному по поводу всех тех воинственно бравых мыслей и впрямь-таки никак не в меру отчаянно замечтавшихся личностей?
Никак, не иначе, а все они безоговорочно всячески склоняли колени перед ярчайшими фетишами новых времен.
Однако чисто уж на корню было им свойственно полностью отрицать саму возможность всякого продолжения всего того нечестиво прежнего и вконец нынче совсем опостылевшего им житья-бытия.
Нет, конечно, может быть, тут кое-кто сколь естественно разом найдет самое явное основание для всех тех многозначительно существенных и довольно-то веских возражений…
Хорошие люди всеми силами денно и нощно искавшие новые пути общественного развития – попросту совсем сбились с пути, только-то ненароком вовсе невзначай совсем невинно разом ошиблись…

191
Однако каковой, собственно, еще будет та чудовищно страшная цена, которую сколь неизбежно заплатит все многоликое общество за всю ту их никак неуемную и бесшабашную горячность?   
Причем — это да всякий же путь познавания нового, несомненно, ведь никогда не обходится безо всяческих тех или иных довольно-то трагических ошибок…
Однако есть между тем и та весьма существенная разница – средневековые врачи, будучи истинными героями и сподвижниками, самим себе чуму прививали, а никак не всему остальному обществу…
Причем надо бы тут весьма безапелляционно и строго разом то самое еще уж заметить.
Поскольку тут нет, и не может быть двух полноценно правых мнений.
Как-никак а для того чтобы привить самому себе не поддающуюся никакому излечению болезнь, дабы только затем еще попытаться ее излечить явно было необходимо величайшее мужество, всеобъемлющее гражданское сознание, а также бесконечная любовь к другим.
Ну а люди, пламенно вознесшие Россию на дыбу революции, думали разве что о доблестном устранении тьмы минувших времен, и создании новой жизни на месте трухлявого пня жизни сопрело старой.      
Правда от тех бестрепетно беспросветных революционных реалий этой новой жизни так уж и веяло трупным запашком жизни заплесневело прежней только лишь чисто внешне ныне преображенной в некоем новом более куцем обличии.
И все — это притом, что то прежнее существование было со всех сторон же суровыми реалиями сколь давно исторически проверено и вполне безупречно само собой верно.
А сладостная истерия по поводу самого незамедлительного вторжения в будни чисто же житейской действительности всех тех непомерно сухих философских догматов разве что только и могла сходу заразить все общество социальной чумой ХХ века – коммунизмом.
И все те, кто искренне продвигали в жизнь эту химеру, явно были заражены и обречены затем на тяжкое существование в условиях чудовищного засилья бездушного мрака, серости страха и смерти…
Хотя, конечно, вовсе не стоит весьма беззастенчиво очернять светлые лица многих и вправду совершенно бесстрашных дореволюционных российских либералов.
Наглая спесь царских бюрократов, а также и вовсе ни с чем непроходимая тупость и невежество всесильных воинствующих солдафонов…
Нет уж, все это, вне всяких сомнений, могло разом довести и до тех откровенно мрачных мыслей по поводу никак неприглядного грядущего этакого железными цепями навеки вечные отныне скованного государства…

192
Однако еще погодили бы всякие те левые товарищи до чего безумно же радоваться самому неминуемому сокрушению всех тех прежних и старых вековых оков…
При большевиках одни лишь сытые лица, да декорации сколь окончательно более чем поспешно собственно навек так разом переменились.
Ну, а сам по себе древнейший и замшело казенный дух тупой и бездеятельной канцелярщины при всем том явно остался во всей своей абсолютной точности весьма безукоризненно неизменным, то есть и далее ему разом так довелось, соответственно быть считай таковым, каким он только бывал когда-либо прежде.
А ко всему остальному прочему, и стал он тогда лишь значительно во всем отвратно и впрямь-то, весьма вот крайне вот непригляднее.
Ну а заодно и довелось бы ему, сколь основательнее, лишь как есть разом в то время на редкость сгуститься…
Да и всякое вообще однотонно нигилистическое обличение всего того древнего, как и сам этот мир, зла, совсем неизбежно под собою подразумевает одно то грядущее его самое всесильное укрепление в тех несколько иных, куда поболее жестких, идеологически верно выверенных рамках.
И главное — все это началось как-никак, уж вскоре после той беспардонно насильственной смены власти.
Причем случилось это явно не без помощи свежих сил, что весьма сладострастно и спешно сходу тогда ведь прильнули ко всему тому попросту же чудовищно набирающему обороты процессу буквально-то всеобщего последующего развала.
И это вполне одинаково тогда коснулось как экономики, так и сферы морально-этической.   
И очень ведь даже многие отъявленные проходимцы и близко не преминули радостно и бойко воспользоваться слепой наивностью тех совершенно недозрелых умом фанатиков, столь откровенно стремившихся к счастью масс путем их самого полнейшего дальнейшего раскабаления из необычайно липких пут всяческой прежней морали.

193
А впрочем, и то, вполне до конца разом понятно, что как-никак, а во весь свой голос громко критиковать все те нынче совсем неправо существующие порядки – дело крайне-то на деле необходимое и в том и заключается одна из наиболее непреложных задач для весьма немалого числа всех видов искусств.
Однако для начала явно уж еще надо бы вдумчиво разобраться, где добро, сеющее семена просвещения, уважения к правде и чести, а где исподнее зло, с самой превеликой горячностью уничтожающее человечность ради одной неприглядно мнимой победы над всеми абстрактными и аморфными формами неизбежно так везде существующего угнетения.
Зло – оно весьма вот частенько яростно трансформирует светлые идеи добра, причем разве уж только себе на самую утилитарную пользу, и оно нисколько не дремлет, точно как и деятели большого искусства в поте лица, создающие для всех нас новый мир при помощи величайшего своего дара творить свет и добро.
Но иногда в этаком их бесподобно мудром начинании более чем прозрачно просвечиваются те самые вполне наглядные черты всех их исключительно тяжких и давнишних душевных пороков.
Ну а кроме того и вообще совсем неизгладимо ярких изъянов всей их души и сердца.
И речь тут идет вовсе не об отдельных служителях высоких материй, явно продавших всю свою душу сатане, но и обо всех тех других нравственных проявлениях всего того как оно ныне есть человеческого «я».

194
Практически всякое новое направление культуры и разума, буквально ведь любая модернистская форма мышления тут же оккупируются и обсиживаются всяческой речистой нечистью.
А все это считай уж поскольку, что та неизменно спит и видит все свое самое естественное продолжение в этом-то нашем новейшем и современном необычайно просвещенном обществе.
Зло – оно всегда искренне любило маскироваться под самое добропорядочное и светлое добро.
Ну, а с приходом значительно более славной новой эпохи, да и появления необычайно запутанных и сложных человеческих взаимоотношений вся его коммуникабельность в этом вопросе бесспорно же возросла в самом полнейшем соответствии со всеми этими нашими сегодняшними техническими возможностями.
Внешне ярко выраженная светлая духовность и высокая культура вполне могут послужить исключительно уж грозным оружием в руках всякого отпетого негодяя.

195
И как вот невольно обо всем этом думается автору этих строк в родные пенаты сегодняшней России и впрямь-таки давно возвратилось немалое число сукиных детей той еще чертовски черной плесени, что безмятежно и благополучно построила все свое нескромное счастьице на больших и мелких обломках Советского Союза.
Они-то своих сынков и дочерей в лучшие университеты мира некогда же учиться спровадили, а душа их только благодаря этому лучше и близко никак явно не стала.
Да и вообще, попросту не существует этакой области человеческой деятельности, которую и близко нельзя было бы во всей ее полноте именно что в той считай фактически одинаковой степени равноценно использовать как во имя лютого зла, да так и ради наиболее чистых и благородных намерений.

196
Поскольку тот самый полновесный практический результат определяется не какими-либо издалека намеченными «добрыми целями», а прежде всего теми средствами, при помощи которых все это и будет на самом-то деле, затем достигнуто путем столь иногда воинственно идеалистических усилий.
Задачи – их ведь можно ставить одним лишь вполне конкретнейшим людям, ну а неким тем абстрактным массам лучше всего будет оставаться в академической тиши толстенных и пыльных фолиантов…
Поскольку именно там им самое место и куда полезнее будет всяческим научным и чисто отвлеченным понятиям в дела обыденной жизни носа своего… нисколько так вовсе уж никогда не совать.
А то на бумаге все всегда получается достаточно так просто и на редкость безобидно, однако в реальных условиях чрезвычайно суровой действительности затем непременно выходит крайне безобразное уродование миллионов людских судеб.
Ну и вообще понятное же дело, что покалеченные поколения несут на своем челе печать всех тех сколь давних, былых невзгод.

197
И главное вовсе-то ничего в какую-либо наилучшую сторону никак и нигде и по сей день чисто совсем оно не меняется.
И все это так лишь потому, что в самой полнейшей схожести с тем, как оно было некогда прежде, на той же свеже взрыхленной почве коррупции правит бал точно, тот вездесуще нищий духом чиновничий беспредел, более чем исправно подчиненный чьей-либо не в меру ухватистой волосатой лапище.
И главное, сходу так разом понятно, что вот без того исключительно разностороннего, целиком и полностью выверенного осознания всех своих прошлых грехов всему тому темному прошлому и впредь еще будет суждено в точно той бесправной канве так и тянуться из несуразного прошлого века в этот наш век сегодняшний - нынешний.
И обо всем этом есть ныне кому сегодня, собственно, от всей уж души вполне так, затем еще позаботиться.
Ну а посему и в том наиболее наилучшем и светлом завтра все, то отъявленно темное минувшее время само собой не сгинет, да и сами корни его в сырой земле и близко никак не сгниют.

198
И это как раз-таки родная мать почти всей современной культуры – технически развитая цивилизация – и порождает диких варваров с чистыми дланями и слишком хорошо и весьма тщательно ухоженными ногтями.
И кстати, они явно выделяются из всего того общего ряда всегдашних и вечных, как и весь человеческий род, сколь самоуверенно бравых своих некогда живших предшественников.
А именно уж как раз-таки той весьма изощренной изобретательностью по использованию во всех своих крайне темных делишках услужливых и отчаянно тупоголовых исполнителей.
А главное, этаких новоявленных цивилизованных подонков, как правило, отличают самая полнейшая рьяная беспринципность, а также и весьма расчетливый холодный ум.
Они и вправду готовы были практически на все что угодно, лишь бы им вполне как-никак еще удалось всеми-то силами на деле, а не на словах действительно приблизиться к той наиболее заглавной и заветной цели.
А иногда и то вовсе ненароком само собою подчас оно на деле явно случается…
Уж те самые люди с горячей кровью и неистово неуемной энергией, считай, именно с тою большою охотой разом включаются в ту несусветно кипучую деятельность по всему максимально быстрому физическому изничтожению и поныне существующего в этом мире крайне непоседливо въедливого общественного зла.

199
И сама мысль о его вполне возможном, медленном и полноценно всестороннем анализе никогда не сумеет себя внедрить в чей-то тот еще неистовым пламенем идей - всклокоченный рассудок.
И главное все — это исключительно потому, что тот безупречно настоящий анализ самых неприглядных реалий суровой действительности безнадежно слеп ко всем тем ярким бликам удивительно светлого грядущего, к которым так и хочется сходу руки свои протянуть.
Причем то, что все те былые революционные бредни — это только мираж в знойной пустыне нынешнего крайне блеклого настоящего многие люди в России и по сей день, нисколько не поняли.
Им вот все еще кажется, что пламя революции зря затушили, а если бы оно разгорелось куда ярче, то и жизнь тогда пошла бы совсем уж иным путем.
Для них тот ослепительно яркий путь пламенных идей потому и лучше, что он чист и ясен, а грязный путь капитализма им противен всем своим диким стяжательством и отъявленным снобизмом.
Да и вообще кое-кому возиться в грязи создавая на зыбкой и болотистой почве нынешней современности прочнейший фундамент для грядущего благоденствия, и близко-то никак совсем не по нраву.
То есть, кое-кто вполне до конца равнодушен буквально ко всему тому, что не имеет ровным счетом никакого даже и самого малейшего касательства к делу самого спешного восстановления той исторической (или какой-либо иной) пламенной справедливости.
А та «воинственно благая справедливость» весьма мерзко и отвратительно уравнивает все и вся без какой-либо оглядки, на житейские реалии, всячески превознося при этом одни те чисто абстрактные и никак неживые понятия.
Хоть порою они и были ярки и красочны, да вот, однако тех безупречно во всем настоящих соков той никак непризрачной действительности в них отродясь уж доселе никогда не бывало.
Но при этом этакого рода фетиши явственно требовали всяческих тех самых незамедлительных действий.
И вот на тебе, именно благодаря светлым благам культурного развития нынешнего цивилизованного бытия все то совсем не поддающееся простому логическому обоснованию или как-никак, а явно выходящему за всякие его рамки в силу целого ряда разнообразных причин ныне разом и подлежало самому безжалостному уничтожению впрямь-таки совсем на корню.
Причем те люди, что куда лучше многих были обустроены посреди всеобщей бедности, ничего ни у кого не украли, а разве что сумели они постепенно нажить нечто чисто уж совсем полноценно свое.
Но кто-то при этом со всею добрейшей искренностью хочет более чем всемогуще сделать людей вполне одинаково обеспеченными, а это никак невозможно потому, что нет коллектива, а есть индивидуальность и ее вовсе нельзя сбрасывать со счетов.
Да и вообще сама, как она есть, нынешняя жизнь и близко не состоит из розовых снов и печалей, а разве что из самого элементарного быта, который бравыми лозунгами к лучшему ни в чем не переменишь, а если чего в нем и сдвинешь, то только к чему-либо во всем наихудшему.
И, конечно, есть на этом свете люди, для которых нечто подобное никак не может оказаться правдой, а лишь одной изощренной, да и весьма извращенной ложью.
Причем снова хотелось бы грубо подчеркнуть именно то, что все революционные галлюцинации один только мираж в знойной пустыне нынешнего крайне, пока во многом блеклого настоящего…
Однако уж этого довольно многие люди и по сей день, явно не поняли, причем, прежде всего потому, что возиться в грязи яростно вбивая в нее сваи для грядущего всеобщего счастья, им нисколько так явно совсем не с руки.
Зато та адски зловещая комиссарская агитация действительно зачастую вызывала в их душах, самый что ни на есть пламенный энтузиазм.
Причем суровая жестокость тех, кто встал под знамена полнейшего преображения всей ныне существующей действительности никак никого вовсе уж не смущала…
А ведь всякая людская кровь безнадежно конкретна, а не абстрактна и ее и близко нельзя, более чем запросто лить безо всякого счета.
Так мало того еще и литься она будет совершенно попусту, то есть за одни те белесо красочные славные мечты о том самом безупречно радостном и непременно вскоре будто бы на самом-то деле успешно сбывшимся грядущем светлом завтра.
А между тем все этакие изумительно яркие блики лучезарно светлого будущего совсем уж не более чем бред сивой кобылы.
А далее и слов попросту никаких нет, или они никак явно неподходящие и полностью неприличные.
Однако вот сами же слова – они на самом-то деле одни чисто ВРЕМЕННЫЕ символы.
Совсем другое дело – заложенная в них мысль, да и сам как он есть весь уклад общественной жизни, раз вот что одному, что другому было суждено сформироваться не за один тот короткий день полностью должного просветления крайне невежественных умов.
Ну а потому и нельзя вырывать лоскуты расхожих истин из буквально всяческого их контекста.
И, ясное дело, что коли ту доподлинно настоящую правду и впрямь начинают изысканно очищать от всей шелухи вовсе неотъемлемо свойственных ей жизненных обстоятельств, очень ведь даже искусно ее, препарируя, то уж всем этим довольно свойски всячески затем воспользуются люди нового и безмерно жесточайшего житейского распорядка.

200
А это как-никак и есть именно то, что в своем конечном итоге и привело к возникновению почвы для всей той ранее и невиданной осатанелости в этом-то новом мире безутешно светлых идей.
Причем основана она была, прежде всего, именно на том конструктивно новом распределении функций между откровенно бесславными деятелями отвратительно же чудовищно кровавых дел.
Причем для одних из них грозным оружием было именно то остро отточенное лезвие язвительных слов, а у тех других палаческие функции явно носили самый конкретный и всецело практический смысл.

Причем будет уж значительно легче и проще бескомпромиссно сходу обвинить кого-либо конкретного во всех тех неотъемлемо общих наших грехах.

201
А между тем любые большие людские проступки всегда имеют некую вполне однозначно и впрямь относительно более широкую историческую подоплеку, нежели чем могла олицетворять собой некая одна крайне одиозная личность. 
А именно потому никак нельзя дружно и совсем безосновательно спихивать всю вину на одного того, кто, может, и вправду был во многом единолично же виноват, а именно во всем том некогда случившимся со всей той необъятно огромной державой.   
А между тем надо бы еще раз звучно же повториться.
Никакая вина и близко не имеет каких-либо строго ограниченных очертаний некоей одной отдельной личности.
А в особенности преступления государственные надо бы неизменно рассматривать в необычайно широких рамках всего того некогда существовавшего общества, не превращая какую-либо чисто отдельную фигуру в того самого, кто в себе одном и объединил все силы демонов вселенского зла.

202
Иногда нечто подобное может происходить и на совершенно другом, можно сказать самом уж конкретном межличностном уровне…
Однако всякий тот, кто наспех кладет на прокрустово ложе своих собственных морально-этических постулатов ту историю в которой он точно совсем не смыслит не уха не рыла, всего-то при этом играет в хитроумную игру со всеми теми чисто же личными своими жизнеутверждающими инстинктами.
Ну а как раз потому и близко при всем том он никак не творит некую форму самой наивысшей общественной справедливости.
При этом одни из подобных всемогущих вершителей чьих-либо чужих судеб чувствуют себя вполне на высоте по причине полнейшей своей непричастности к тому самому простейшему физическому процессу яростного изничтожения всяких живых людей.
Ну а другие всего-то, что совсем беспечно получили полностью вседозволяющий указ и, честно и ревностно служа своей стране, именно как раз его напечатанные на машинке страницы и делали частью суровых будней всей этой нашей идеологически многослойной современной жизни.
А именно этим неистово и стремглав собственно и создавая ко всему тому наиболее надлежащие условия, дабы в том ослепительно светлом грядущем и возникла затем самая существенная возможность полностью однотонного сосуществования одних тех истинных представителей некоей «наивысшей человеческой расы»…

203
И это как раз тем еще серым личностям, что довольно искренне были готовы ради самой наилучшей своей карьеры вполне отличиться в деле самого посильного уничтожения, кое-кого из своих никак нерадивых сограждан и было явно ведь суждено оказаться именно теми безликими исполнителями чьей-либо чужой барской воли.
А только потому и было же суждено кое-кому из их числа, собственно, так оказаться всесильным централизующим звеном, что ничтоже сумняшеся и впрямь-то, до чего мощно скрепило общество в единый монолит, всеми теми добела «раскаленными щипцами» массового террора.
Причем наиболее главной первопричиной всякого их воцарения над всею жизнью и смертью, правдой и ложью было как раз-таки то непомерно ярое меньшинство, что в свете тех или иных обстоятельств оказалось абсолютно непримиримо со всем тем от века обыденным положением вещей.
Этим людям явно импонировала одна взрывная волна, весьма яростно сносящая все те давно обветшавшие чертоги вконец будто бы совсем опротивевшего всему ведь народу зла.
И то извечное зло кто-то явно решил сходу укротить незамедлительно отправив на плаху все то доселе служившее образом и подобием сугубо так исключительно прежнего существования.
Да только между тем все цепи народа они как раз внутри его сознания и чтобы их разорвать - надо научить целое же новое поколение настоящей свободе…
Ну а коли праздно возмечтать - непросто вот спешно переменить весь этот мир к чему-либо наилучшему и положительному…
Нет, уж при всем том кое-кто сознательно может попытаться посильно повернуть всю стезю общественной жизни ко всему тому вполне «естественному» ее началу.
Ну а при таких делах большой беды совсем вот вовсе никак не оберешься.

204
И это как раз именно из-за этого затем и отворились кроваво красные врата грядущего социалистического ада…
Причем наиболее главной ко всему тому предтечей и стало именно то восторженно унылое и одновременно с этим исключительно отчаянное неприятие всей той воинственно левой интеллигенцией буквально издревле существовавшего весьма так угнетенного состояния производящих материальные ценности народных масс.
Марксизм действительно заострил сам вопрос о том, чем это именно является тот чисто по-житейски подчас никак неприметный, и более чем безыдейно для всех нас дьявольски же насущный социальный заказ.
Ну а точно также это как раз марксизм и сделал все те безгранично всеобъемлющие выводы о том, кем это он, значится, был на самом деле востребован, да и кому это должно получать максимальную прибыль от его, прежде всего количественного, а вовсе не качественного лишь затем еще последующего исполнения.
И вот судя по всему в свете той ослепительно светлой марксистской теории социального преобразования всего существующего общества всем тем стародавним принципам управления обществом, попросту и пришла же пара разом рухнуть прямиком в те еще тартарары.
Ну а вполне полноправно сменить его на посту стража всеобщего благоденствия, затем как-никак предстояло именно что всему тому светлооко новому и более чем вкрадчиво в самом нужном духе полноценно уж дьявольски выдержанному.
Ну, так заодно и совсем непримиримо строго идейному.
И буквально каждый при этом должен был столь безупречно и вполне надежно осознать и впрямь-таки самое злокозненное наличие во всем этом ныне существующем обществе тех-то наиболее лютых и отвратительных врагов.
Ну ведь мало того это вполне затрагивало уж заодно и тех, кто ныне так и сидели тихо совсем затаившись.
Однако при этом они только и ждали любой возможности, дабы разом выставить наружу все свое ужасно ядовитое жало.
А как раз, потому буквально каждому отныне и было положено, если и не приступить по приказу родной партии к необычайно планомерному и «доблестному» чьему-то чисто физическому уничтожению, то, вот, по меньшей мере, никому не стоило путаться под ногами у тех праведно, подкормленных, которым это дело было явно по плечу.

205
И главное, все эти слепые догмы были основаны именно на тяжких грехах всяческого рода садистски мыслящих философов, которые трубно и воинственно предлагали всему человечеству смело же вооружиться камнями, дабы в дикой ярости спешно забросать ими всех тех истых врагов добра и света.
И главное, понятное дело, что всем этим рукасто воспользовались именно те, кто при помощи данного безнадежно бесславного подхода сходу создали одно то непомерно огромное царство тьмы.
Ну а действительно суметь хоть сколько-то приблизить светлые времена грядущего благоденствия всего рода людского можно будет разве что строя туда вполне настоящую дорогу, а, не планируя ее в неких тех еще перистых облаках.
Однако кому-то всякие те бесподобно праздные мечтания явно дороже всяких полноценных реалий нынешнего века…
А именно потому и грандиозные масштабы затеянного вполне для них разом оправдывают всякие те мелкие огрехи житейского быта, а именно буквально общую неустроенность, строгое устранение тех отдельных так и мешающих общему делу людей и все как есть такое же прочее…
И все эти и по сей день истово верующие в бредовые идеи коммунизма и впрямь крайне инертны и их ничем никогда не проймешь…
А это и было одной из веских причин катастрофы превративший некогда цветущий край в безумное запустенье, в котором правит бал одно абсолютное же чье-то чисто дьявольское своеволие.
А все это, потому что держава предпочла светлому разуму бесовские страсти построения рая, а он никак не может возникнуть из всех тех ничтожных донельзя праздных о нем мечтаний. 
Революционные реалии быстро вытеснили прежнее благоденствие, создав все условия для процветания одних только бывших диванных клопов.               
И вот вся страна, обреченно бредя по длинному кровавому пути, так и ступая при этом всею ступней, по распластанным трупам миллионов и миллионов своих сограждан и пришла в тупик став сущим захолустьем, а также еще и дешевым источником сырья для всего пресловутого коллективного запада.      
Но кто-то ведь обо всем этом вовсе не думает…
И именно эти отчаянно гордые своей страной фанатики и стали невольными соучастниками так ведь и свершаемого над их державой величайшего же злодейства.
Причем путь этот на Голгофу никак не мог быть хоть сколько-то коротким, да и в конце его, ни при каком том или ином раскладе всю ту целую или раздробленную державу и близко не ждало невероятное славное и вполне полноценное благоденствие.
Нет, коли страна и впрямь дружно пойдет по подобному пути всякие злые враги практически полностью перестанут быть временными и вынужденными…
И все это как оказывается только потому, что совсем же внезапно вдруг оказалось, что сколь извечно им довелось вольготно сидеть у всех нас, как говорится, вполне по-свойски на нашей тощей пролетарской шее.
А как раз потому и ненависть к ним тут же выходит за всякие обыденные рамки человеческой злобы, приобретая при этом все черты некоего совсем безудержного великого гнева.
Ну а в свете его все те стародавние неудачи и горести жизни разом сходу облекаются в один-единственный и самый конкретный образ классового или расового врага.

206
То есть, нет более человека-врага, а есть одна сущая нечисть, ну а ее-то и надо бы свести на нет, полностью так безжалостно ее изничтожив.
Те переживания, что были свойственны герою Льва Толстого из его бессмертного романа «Война и мир», всех тех ярых революционеров, да и столь же ярых реакционеров, как правило, и близко вовсе-то не гнетут:
«Да что бишь меня мучает? – спросил он себя, отъезжая от генерала. – Ильин? Нет, он цел. Осрамился я чем-нибудь? Нет. Все не то! – Что-то другое мучило его, как раскаяние. – Да, да, этот французский офицер с дырочкой. И я хорошо помню, как рука моя остановилась, когда я поднял ее”. Ростов увидал отвозимых пленных и поскакал за ними, чтобы посмотреть своего француза с дырочкой на подбородке. Он в своем странном мундире сидел на заводной гусарской лошади и беспокойно оглядывался вокруг себя. Рана его на руке была почти не рана. Он притворно улыбнулся Ростову и помахал ему рукой, в виде приветствия. Ростову все так же было неловко и чего-то совестно».

207
А у тех самых небритых (совсем так ощетинившихся) революционеров все теперь стало до чего лицемерно в один ряд полностью идейно, ну а заодно насуплено и сурово всем сердцем прочувствовано же краснознаменно!
И куда это было в их опаленных пламенем революции душах, хоть сколько-то даже и невзначай остаться самой малой щепотке житейской совести, или хоть какому-либо вполне обыденному человеческому состраданию ко всякому ближнему своему.
И кстати, вот еще что: отвратительная узость внезапно прозревшего пролетарского сознания, которое было ведь подкреплено той новой (начисто высвобождающей от всяческих принципов) социальной моралью, никак не могла привести к какой-либо более светлой жизни тот извечно нищий, и вконец во все века обездоленный и оборванный народ.
Максимум нечто подобное могло разве что подвинуть либеральную интеллигенцию к этаким весьма суетливым и боязливым поискам всяческих слабосильных оправданий для всех тех новоявленных доселе и невиданных лютых зверств.
А они, собственно, и были осуществлены той властью, что совсем безбоязненно прикрывалась светлыми идеями во имя чисто единоличного и вполне безбедного только вот уж дальнейшего своего существования.
И главное все — это происходило, считай, что в той на глазах отчаянно нищающей стране.
Причем то беспардонно лицемерное прикрытие всяческих срамных мест весьма твердолобой идеологией всем тем большевистским вождям было и вправду необходимо разве что ради самого беспрепятственного осуществления всех-то своих наиболее темных дел.

208
И весь тот невозмутимо злодейский садизм мог бы только уж, и привести к одному значительному усилению вдоволь доселе имевшихся чисто прежних отрицательных свойств, но совсем не к тому доблестному развенчанию трона извечно прежнего российского деспотизма.
Поскольку это одна удивительно насущная естественность ничем искрометным и близко непрерываемого пути…
Во всем том, как он есть чисто конечном своем итоге непременно так, уж поможет достойно привести ко всему тому, на что пафосно и проникновенно указал Бернард Шоу в своей пьесе «Цезарь и Клеопатра»:
«Ты убила их вождя, и они будут правы, если убьют тебя. Если ты не веришь, спроси этих твоих четырех советчиков. А тогда, во имя того же права (с величайшим презрением подчеркивает это слово), разве я не должен буду убить их за то, что они убили свою царицу, и быть убитым в свою очередь их соотечественниками за то, что я вторгся в отчизну их? И что же тогда останется Риму, как не убить этих убийц, чтобы мир увидал, как Рим мстит за сынов своих и за честь свою? И так до скончания века – убийство будет порождать убийство, и всегда во имя права и чести и мира, пока боги не устанут от крови и не создадут породу людей, которые научатся понимать».

Это гениально изложенное, веками и тысячелетиями совсем уж незыблемое положение вещей, поскольку как раз такова всегдашняя всем нам давно привычная норма всяческих вполне обыденных человеческих взаимоотношений.
Этим миром правят амбиции, а не житейский ум, да и, кстати, до чего скромная житейская рассудительность.
Уж чего тут вообще, собственно, поделаешь?

209
Но ведь можно тогда ничего попросту никак нисколько не делать.
А между тем и сам процесс медленного и поэтапного развития коллективного, а не сонно обывательского сознания у всяческого рода необразованного населения и близко ни в чем сам собой в гору точно не пойдет.
Однако бить кнутом надо бы разве что тех совсем отстающих, а не тех, кто никак не торопится резво и проникновенно всячески духовно развиваться.
И все-таки для того, чтобы общество было на деле ограждено от всякой дикой первобытности тех, кто в ней пребывает, публично наказывать вполне еще стоило бы…
Ну а как раз потому во имя тех настоящих того стоящих успехов в деле полноценно должного воспитания подрастающего поколения без тех однозначно суровых наказаний и поныне никак явно не обойтись.
Однако к грядущему свету тянуть кого-либо той еще изначально же единственно правой мощью даже и в мыслях своих никак и близко-то вовсе не следует.
Также, впрочем, как и думать, что сложившись на редкость разгульно и стихийно, великая сила добра явно ведь вскоре сумеет привести все разноликое человечество к его явному избавлению ото всех тяжких его бед и забот.
Хотя между тем весь род людской от всей той сегодняшней и весьма суетливо «бестолковой» общественной жизни сможет избавить одна лишь та чисто по-вселенски сходу всех разом умиротворяющая ядерная война.
Однако коли бы в этом мире, не было никакого социализма во всех его формах, то и ядерных бомб, было бы ныне, раз-два и обчелся.
Ну а, следовательно, никакой той общемировой катастрофой их боевое применение нам ни в едином глазу тогда уж точно совсем не грозило.
Да только жизнь и без того общемирового зарева при большевиках стала красна одними яркими искрами лютых пожарищ, а люди сходу трансформировались в одни свои мелкие тени.
Причем все — это произошло как раз-таки в результате появления на карте всяческих монструозных социалистических диктатур.
И они тогда появились вовсе не из воздуха, а именно из той наэлектризованной атмосферы всяческих долгих и мрачных интеллигентских дискуссий.
То есть буквально всякая революция — это один лишь, самый явственный результат длительной подрывной работы людей безмерно тяготящихся беспросветно темным настоящим всего своего крайне-то недалекого века.
Однако, вырвавшись грубо и дерзко наружу, инстинкт разрушения никак не созидает некую новую жизнь, а разве что низвергает ту старую в пропасть сущего небытия, вместе со всеми каковы они доселе были и есть принципами веры и совести.
Ну а это неизбежно затем чревато массовым людским перерождением и грядущей властью извечно алчущего крови деспота.
Но никогда уж не быть тем отчаянно смелым временам всей той воинствующей анархии самым безупречным преддверием хоть сколько-то лучшей новой судьбы.
Поскольку для всего того нужно было, прежде всего, яркое просвещение, а не лютая смерть всех тех будто бы бесчисленных и всесильных угнетателей трудового народа.

210
И подобное, и впрямь пагубное развитие широких общественных событий было бы заранее необходимо загодя так разом предотвратить.
И вполне, соответственно, к чему-либо лучшему надо было идти медленно и не спеша, строго смотря себе при этом прямо под ноги.
А еще и близко, не взлетая на лихом скаку с остро отточенной шашкой наголо на те искристо грозные небеса некоей той весьма многозначительно наивысшей социальной справедливости.
Да только как есть до конца — это на самом деле понять некоторые люди попросту изначально никак явно не смогут.
И вот как описывает данное пагубное положение вещей большой писатель Марк Алданов в своей книге «Девятое термидора» – в ней он, не отступая ни на единую букву от исключительно достоверной исторической правды, довольно же подробно описывает упущенную (для французской короны) возможность предотвратить многие сотни тысяч жертв только-то поначалу почти бескровной революции:
«В июле 1789 года епископ Отенский ночью отправился в Марли, где тогда находился двор, и потребовал свидания с королем или с братом, графом д’Артуа, который собирался покинуть Францию. Несмотря на позднее время, удивленный граф д’Артуа принял епископа. С равнодушной усмешкой Талейран изложил принцу свой взгляд на положение вещей. Произошедшая бескровная революция есть лишь начало очень большой трагедии, где погибнет много репутаций и слетит еще больше голов. Старый порядок отжил свой век и вдобавок прогнил насквозь. Король слабый человек, двор представляет собой жалкое зрелище. Высшие классы общества во всех отношениях ничтожны и решительно ничего не могут противопоставить быстро идущей грозной волне. Радостная бескровная революция очень скоро станет жестокой кровавой революцией. В стране начнется небывалый и неслыханный развал. Через месяц, наверное, будет поздно для каких бы то ни было действий. Но теперь, пожалуй, еще можно сыграть решительную игру. План епископа был прост. Он предлагал подвести к столице верные престолу войска, и в частности наемный немецкий полк Royal Allemand, разогнать бунтующих депутатов, а затем возможно скорее провести ряд самых нужных народу, глубоких и смелых реформ. Для осуществления этой программы он скромно предлагал свои услуги. Но так как действовать необходимо безотлагательно, каждый час дорог – епископ почтительнейше просил его высочество немедленно разбудить короля и пригласить его для серьезного разговора. Удивленный граф д’Артуа возразил, что депутаты не дадут разогнать себя без сопротивления, – стало быть, произойдет резня. Епископ Отенский, улыбаясь так же приятно и скромно, подтвердил, что предположение его высочества действительно весьма правдоподобно; но разгон и резню он тоже берет на себя, – разумеется, если ему будут даны неограниченные полномочия. Принц был совершенно озадачен. Он думал, что хорошо знает Талейрана, и, как все, очень высоко его ценил. Но граф д’Артуа не мог понять, каким образом этот мягкий, так приятно улыбающийся, прекрасно воспитанный салонный человек, никогда в жизни никому не сказавший невежливого слова и почти всегда державшийся того же мнения, что и собеседники, не только предлагает столь страшные вещи, но и берется сам за их осуществление. Граф д’Артуа, будущий Карл X, не был лишен инстинктивного чутья людей. Он немного подумал и пошел будить своего брата. Однако король, которому очень хотелось спать, не вышел к позднему гостю. Он велел сказать епископу Отенскому, что приглашает его прийти потолковать как-нибудь в другой раз; к тому же беспорядки, вероятно, скоро улягутся сами собой. Граф д’Артуа добавил, что король ни на какое кровопролитие не согласится. Лицо епископа Отенского дернулось при этом ответе.
Но сейчас же на нем заиграла прежняя равнодушно-приветливая усмешка.
В самых учтивых выражениях он объяснил принцу, что каждый человек имеет полное право губить себя, но что это только право, а вовсе не обязанность».

211
Вроде бы все тут предельно же ясно: старый порядок, полностью отжив свой век, сколь незадачливо сдается, начисто отказываясь от всякой дальнейшей борьбы за все свое последующее грядущее существование.
Но на самом деле это никак не более чем абсолютная чушь!
Старый порядок – он ведь, прежде всего, истово верит в силу всего своего довольно-то устоявшегося давнего постоянства, а также и слезно уповает на истинную Божью справедливость…
Ему жаль лить напрасную кровь своих верноподданных разве что слегка заблудших граждан, ну а тому новому порядку ради осуществления всех своих  чудовищно блаженных идей будет, и близко не жаль именно что разом так никого.
Он беспрерывно клокочет, рвет и мечет, его весьма смутно гнетет та самая весьма горькая для него невозможность сходу достичь тех и доселе никак неведомых небес, дабы раз и навсегда убить ни для кого снизу явно не досягаемого Бога…

212
А коли смерть всякой высокой духовности и яростное насаждение тупой и крайне воинственной серости и есть главный принцип нового существования то, о каком это улучшении облика всего государства уж может тогда идти собственно речь?
А между тем все тут можно сказать изначально было сколь явно так еще просто!
Переворачивая буквально все совершенно же вверх дном, толпа именно что наспех и возвращает старые давным-давно позабытые времена доцивилизационного быта.
И вот как все это весьма наглядно и вполне подробно описывается в романе Виктора Гюго «Девяносто третий год»:
«В разгар гражданской войны, в неистовом полыхании вражды и мести, в самый мрачный и самый яростный час, когда преступление все заливало заревом пожара, а ненависть все окутывала зловещим мраком, в минуты борьбы, где все становилось оружием, где схватка была столь трагична, что люди уже не знали, где справедливость, где честность, где правда, – вдруг в это самое время Неведомое – таинственный наставник душ – только что пролило над бледным человеческим светом и человеческой тьмой свое извечное великое сияние».

И ведь надо было Виктору Гюго как раз под самый конец безмерно возвысить все ту несусветно бесчеловечную вакханалию страстей, да и навести на нее исключительно достойный (правда, вот для всего того и близко не уместный) люминесцентно сияющий глянец.
Все-таки Виктор Гюго был не только великий писатель, но еще и не менее великий хитрец.

213
Сияние величественного духа порою и вправду являет собой бестелесное воплощение всех высот мудрости и любви к некоему на самые небеса вознесенному, а не вполне по-житейски конкретному ближнему.
Причем как раз в силу всей своей сугубо полнейшей бесплотности и аморфности данный слащаво праздный гуманизм и может слепо пойти именно по тому невероятно неверному пути, так и погрязши в том до самого дна чрезвычайно прочувственном самосозерцании.
А между тем истинная праведность сознания она именно в том, чтобы увидев грязь, никак не постеснятся в средствах, чтобы ее по возможности всячески затем извести, но методы по преображению всего этого мира должны быть, прежде всего, разумны, а не безумно восторженны.
Но кому-то все то исключительно наилучшее надо бы чисто так сходу сейчас…
И лучше всего для подобного рода «благих целей» весьма надежно сгодятся именно те нелепо оторванные от всяческих соков жизни схоластические постулаты чисто всеобщего, а вовсе-то не личностного преображения всего того людского бытия, что доселе было вполне житейски осмысленным и безупречно же здравым.
А это самое бытие между тем во все века протекало примерно так фактически одинаково, а потому и изменения в его социальной структуре должны были происходить только по одной давно отлаженной схеме, и совершенно нечего было огород городить, пытаясь всеми имеющимися силами перевернуть общественную пирамиду низом кверху.
И главное: будучи именно той, как она есть, мозолистой рукой весьма уж наспех полноценно перевернута, она при всем том явно останется только самою собой и никак не могло оно быть хоть сколько-то вовсе иначе.
А чисто потому и сама жизнь тогда сходу потянется полностью прежняя, и это разве что вполне естественная смерть станет значительно поболее редкой…
Но кое-кому и сегодня неймется пойти по точно тому некогда задолго ведь ранее проторенному пути.
Да только тот именно уж сходу ведет к одной чудовищно древнейшей деспотии, а точно также и закрепощению народа именно в тех безукоризненно твердых рамках новоявленной и чисто идолопоклоннической идеологии.
А все только потому, что этот мир надо бы менять вовсе не к тому в единый миг чудесно наилучшему, а разве всячески выравнивать те самые его наиболее кривые места.
Ну а это может кого-то здорово испачкать, однако же, от тех чистых и холеных рук часто исходит даже и невольное зло, поскольку ради настоящей справедливости надо бы копаться в сущих тенетах зла докапываясь до самых его корней.
Правда это стоит делать только тогда, когда ситуация никак непроста, а если все предельно так ясно и просто, то и выискивать чего-либо светлое и иное во всяком социальном дерьме занятие полностью бессмысленное и безнадежно абсурдное.
Но вот когда речь пойдет именно о попытке взрастить чего-то невиданно новое из обычной житейской поросли…
А идея она между тем вроде молнии пронзающей небеса.
Один яркий всполох и вот уже людская толпа целиком направлена в светлые дали принципиально другого грядущего.
А между тем вовсе-то было бы никак ни к чему долго ломать копья, яростно пытаясь наспех отвоевать у тьмы безмерно же тупого людского невежества те самые неподдельно лучистые свет и добро.
Раз они никак не скрыты, и их нельзя изъять, дабы более чем браво использовать для продвижения общего духа в некоем кем-либо полностью заранее выбранном направлении.
Однако есть те, кому нечто подобное грезиться, и они разом так и греются возле камина, в котором яркими углями столь откровенно горят всякие святые и чисто философские истины.
Да только сама жизнь всегда уж потребует именно тех простых, а не заумных решений.
Ну а кроме того любое абстрактное знание мертво и оживить его может лишь самое постепенное его прилаживание ко всему тому чисто житейскому.
Причем фанатизм и азарт в этаком процессе могут лишь навредить и совсем не одному только нынешнему поколению.
Да вот, однако, есть и те, для кого единая железная воля, куда важнее любых потуг какого-либо здравого смысла, ну а всякому тому или иному людскому волеизъявлению при этом еще и должно будет отныне выражаться в одном том чрезвычайно уверенном шаге буквально со всеми четко и уверенно в ногу.
Причем важно уж еще и на деле понять чего именно было всему тому вполне достойной предтечей.
А между тем это именно этакие славные писатели, как Виктор Гюго любо-дорого как безгрешно вынимают все свое сердце, дабы подарить людям надежду, что непременно с великим праздником светлых дней культуры и просвещения сами собой в единый миг совсем отомрут беды и грехи никак недалекого прошлого.
Виктор Гюго «Отверженные»:
«Наша цивилизация, работа двадцати веков, и чудовище и чудо; ради ее спасения стоит потрудиться. И она будет спасена. Принести ей облегчение – это уже много; дать ей свет – это еще больше. Все труды новой социальной философии должны быть сведены к этой цели. Великий долг современного мыслителя – выслушать легкие и сердце цивилизации».

Да вот, однако, то беспричинное же шквальное насилие людские сердца из груди всею силою сходу вырывает, как то однажды и было при штурме Бастилии.
И это исторический факт, что были тогда и этакие бравые революционеры, что совсем не спеша вырезали сердце из груди защитников крепости и тут же его съедали…
И то было разве что самое начало поистине чудовищных революционных событий конца 18 века.
Да и вообще сколь наглядно ознаменовывая новую эру в деле буквально всегдашнего кровавого насилия всею той своей нечестиво обратной изнанкой вскоре и оборачивается, та отвратительно чуткая на ухо и крайне ведь зоркая на глаз революционно бесхитростная мораль.
Правда, те люди, что некогда томно и печально так уж и были всею душою, славно устремлены куда-то в ту никем пока недосягаемую дальнюю даль, разве что блаженно желали буквально-то все и вся чисто на ходу раз и навсегда переменить к тому невообразимо единственно наилучшему.
А между тем коли, кому и удастся столь верно и расчетливо фактически же наводнить весь этот огромный мир добрейшими и светлыми мыслями о том безмерно возвышенном благе высокой духовности, да вот, однако те самые лихие и чисто житейские неудобства все это совсем никак не исправит.
Однако кое-кто так и горит желанием гордо поднять флаг величавой свободы и одним только духом идей омыв простой люд уж сходу и сделать его гордым хозяином всей своей новой и куда поболее светлой судьбы.
Ну а общественное зло – мы его раз и навсегда всецело изымем из самих недр нашей жизни и совершенно так его изведем, под самый тот чертов глубокий же корень.

214
Однако чего тут попишешь раз всеблагими усилиями по тому многозначительно полноценному искоренению всего того безжалостного угнетения рода людского и был неотложно вполне воздвигнут именно тот всемогуще новый, никем доселе и не виданный трон современного, как правило, немыслимо сентиментального тоталитаризма.
И тот вобрал в себя все мечты, издревле еще являвшиеся во сне и наяву всяческим стародавним тиранам.
Однако когда-либо, даже и веком ранее действительно выстроить монолитное здание современной и впрямь безнадежно всепоглощающей диктатуры было бы никак уж явно попросту невозможно.
И прежде всего это так как раз поскольку, что явно бы оказалось совсем неоткуда брать для его постройки свежие кирпичи.
Но зато в это наше новое достаточно просвещенное время и вправду как-никак появились не только какие-то жалкие кирпичи, но и целые строительные блоки столь хорошо подогнанных друг к другу идеологических установок, начисто обрубающих буквально всякую былую связь между массами и их прошлыми бытовыми корнями.
Да и вообще возникла система строго очищающая зерна от плевел по принципу устранения всякого того сколь еще в волю себя осознающего свободомыслия...
И оно ныне оказалось непросто под запретом, но еще и явно довелось ему быть именно, что сходу выведенным за всякие пределы человеческих законов, а потому с ним и разбирались вполне соответственно одним лишь самым броским росчерком пера.
Причем карали при Сталине не только за те толком и не высказанные крамольные мысли, но и за некоторую никому теперь вовсе недозволительную оригинальность мышления, а в особенности коли, разом довелось чему-либо подобному, никак не мудрствуя лукаво сходу так быть вовсе вовне всех тех незыблемо веских большевистских рамок.
Причем их наиболее максимальная жесткость как раз и касалась весьма строгих аспектов личной преданности вождю, то есть человек мог быть сколько угодно талантливым, но его критические высказывания по отношению к властителю всего сущего в стране вполне могли стать для него тем еще попросту во всеуслышание зачитанным смертным приговором.
Да и мало того в том числе и дружеские с кем-либо подобным отношения тоже явно тогда могли действительно стать явной причиной страшной беды.
Да и вообще заодно и сколь далеко от всяких вершин власти находящееся люди тоже нынче могли совершенно же безответственно стать сущими источниками идеологической заразы, а потому и самое легкое им сочувствие было никому и никак отныне вовсе не по карману.
И можно сколько угодно говорить и говорить о лютой коварности той сугубо отдельной личности, однако в целом все это началось как раз с того, что многих людей чудовищно лютой силой яростно сходу погнали прямо в ворота грядущего рая на всей той и по сей день немыслимо грешной себялюбием земле.
Причем с самого начала буквально все тут вовсю отдавало одним тем откровенным трупным зловоньем.
И все это как раз потому, что для истинного улучшения действительности нужно было избрать совершенно другую во многом, вполне наглядно же созидательную тактику, прежде всего основную на разуме, а не на тех и впрямь неуемных желаниях и наитиях.
Да и вообще разве можно было ради любых безумно величественных во всей их святой благости целей и вправду еще затевать братоубийственную Гражданскую войну?
Причем, ясное дело, что она только и могла затем вылиться в ту сколь извечную (во всем последующем времени) внутреннюю баталию со всем тем именно что своим собственным народом, и какие-либо перемирия при этом явно окажутся, далее никак невозможны.
И, кстати, само то довольно-то неброское название «репрессии» разве что откуда-то издали более чем бесчестно скрывает под всею своей бюрократической и чисто крючкотворной сутью немыслимую чудовищность террора в те самые былые времена острием вечного пера, весьма неизменно направленного чисто так супротив безвестных и простых людей.
Причем никак не надо бы забывать, что в свете всей той крайней своей наивности были они ему и впрямь-то беззаветно всею душой и телом радостно преданы.
И кто-то же создал ко всему тому безнадежно бесславные предпосылки так ведь и расшатывая в людях веру во все то прежнее, вечное и стародавне доброе…

215
И это именно Лев Толстой, великий русский писатель, местами на редкость елейно клявший в «Войне и мире» лично для него никак неприемлемую, однако при всем том нетленно древнюю сущность мира сего, только того наверное чересчур жизнерадостно всею душой захотел…
Да уж именно ему и возжелалось как раз того, дабы буквально все в этом мире неотъемлемо стало исключительно ведь иначе, посветлее что ли, однако вышло при этом из под его пера…
Вовсе-то и близко никак не то, чего ему самому ласково и подобострастно уж явно некогда желалось в тиши и праздности его совершенно же безоблачно барского бытия.
И Лев Толстой всего-то лишь сладостно и сладострастно тогда вознамерился… от всего своего сказочно же добрейшего благодушия взять бы да посильно преуменьшить всякое то прежнее количество войн.
Ну а также и заклеймить армию как величайшее социальное зло, а она между тем является наиболее прочным столпом всякого правового государства.
Да вообще коли кому вздумается словобильно производить уж до чего беспардонно бесславное шельмование всего того величайшего мужества бравого войска…
А люди военные при всех своих тяжких грехах вполне готовы грудью прикрыть свою родину от буквально любой внезапно возникшей на горизонте лютой напасти.
Ну, а всякие те или иные исключительно грязные на них нападки разом во многих местах сходу подпиливают стропила, на которых от века и держится весь тот более-менее справедливый закон и порядок.
И все это именно потому, что армия и есть именно тот наиболее наиважнейший символ всего государства в целом.
А потому унизив и заклеймив армию, словно бы она представляет собой наиболее страшное и великое зло какой-либо лучшей доли для всего своего народа никак и близко, затем вовсе так не добьешься.
Армия сам оплот родины, а потому и нужно было только вот всем сердцем ее лелеять и любить.
Ну а все, то немыслимо чудовищное беззаконие в той еще старой Российской империи было, как правило, связано с тем самым непременным отсутствием всяческого того или иного должного контроля на местах.
Причем именно это и было той наиболее основной же бедой всего тогдашнего государства.
Да и вообще теми доподлинно настоящими, а не мифическими угнетателями трудового народа были никакие не помещики, а как раз те крупные фабриканты, да и то далеко не все.
И это именно рабочих, а не крестьян, и надо было по мере сил вполне явно спасать из чудовищных пут новоявленного, а не векового угнетения.
Ну а всем тем, кто был, близок к земле еще с самого малолетства было ведь оно поневоле сколь еще разом привычно.
Ну а свою славную армию ругать – то было разве что считай уж последнее дело.
И неужели никому то на деле чисто так сходу не ясно, а именно, что будь вся ситуация в начале ХХ века несколько иной и Россия вполне тогда ныне могла оказаться совершенно разбита на множество мелких колоний.
И быть бы ей, тогда именно тем, чем вплоть до 50-х годов минувшего столетия собственно и являлась вся та и поныне многострадальная Африка.

216
И все-таки, при всем том великом общенациональном унижении, то явно могло бы стать несколько иной, никак и близко, пожалуй, не самой же отвратительно наихудшей зловредной участью.
Правда все это лишь в том относительно лучшем случае, кабы при подобном раскладе Второй мировой войны попросту не было бы даже в помине, как и той сатанинской сталинской власти.
Однако возможно себе представить и ту вширь бескрайне разросшуюся Российскую империю, не только не потерявшую Финляндию и Польшу, но и явно ныне включающую в себя Монголию и Персию, а также имеющую у себя в сателлитах Китай и единую Корею.
И ведь все это могло быть достигнуто разве что одними силами армии и никак иначе.
А это само собой означает, что если бы Лев Толстой некогда соизволил взглянуть на все происходящее в казармах и армейском корпусе, куда вот более позитивным оком, а потому и сподобился отобразить в своих произведениях совершенно иную картину армейской жизни…
И явно же как-никак, а нечто подобное действительно могло и впрямь-то сходу подвинуть российское государство в куда так вполне ведь верную сторону.

217
Однако для чего-либо подобного нужно было держать в голове нечто уж значительно более конструктивное, а вовсе не то, что вскоре так ниспровергнет в самую преисподнюю весь тот старый жизненный уклад со всеми его отменно хорошими и всецело положительными сторонами.
А впрочем, Лев Толстой, и близко не был сторонником вполне настоящих революционных перемен, а был он разве что тем еще сварливым и сонным барином.
То есть именно этаким крайне заносчивым хозяином поместья, которому иногда весьма вот сердито доводилось подчас ковырять у себя в носу, да и изрыгать при этом из уст всякие проклятия по поводу того, что ему во всей этой жизни было до самого отвращения донельзя противно.
Вот она где собака зарыта!
Лев Толстой, «Война и мир», том третий:
«Ежели бы не было великодушничанья на войне, то мы шли бы только тогда, когда стоит того идти на верную смерть, как теперь. Тогда не было бы войны за то, что Павел Иваныч обидел Михаила Иваныча. А ежели война как теперь, так война. И тогда интенсивность войск была бы не та, как теперь. Тогда бы все эти вестфальцы и гессенцы, которых ведет Наполеон, не пошли бы за ним в Россию, и мы бы не ходили драться в Австрию и в Пруссию, сами не зная зачем. Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость. Все в этом: откинуть ложь, и война так война, а не игрушка. А то война – это любимая забава праздных и легкомысленных людей… Военное сословие самое почетное. А что такое война, что нужно для успеха в военном деле, какие нравы военного общества? Цель войны – убийство, орудия войны – шпионство, измена и поощрение ее, разорение жителей, ограбление их или воровство для продовольствия армии; обман и ложь, называемые военными хитростями; нравы военного сословия – отсутствие свободы, то есть дисциплина, праздность, невежество, жестокость, разврат, пьянство. И, несмотря на то – это высшее сословие, почитаемое всеми. Все цари, кроме китайского, носят военный мундир, и тому, кто больше убил народа, дают большую награду… Сойдутся, как завтра, на убийство друг друга, перебьют, перекалечат десятки тысяч людей, а потом будут служить благодарственные молебны за то, что побили много людей (которых число еще прибавляют), и провозглашают победу, полагая, что чем больше побито людей, тем больше заслуга».

218
И чего именно было бы еще на деле, возможно, разом предложить взамен всем тем ратным подвигам, исстари воспеваемым в одах всех времен и народов?
А между тем было оно весьма на редкость истинно просто!
Если человек (а в том числе и благодаря агитации) совсем так перестает истово веровать в то, что наиболее главным постулатом его гражданского долга вполне ведь является сущая та суровая надобность голову свою сложить за отечество, убив как можно поболее его лютых врагов…
Нет, именно при данном раскладе ему беззаветно всем сердцем и доведется тогда вот поверить, что наиболее стоящим того ныне благом всей его родины явно окажется именно лютая смерть давнишних эксплуататоров во имя некоей напрочь оторванной от всякой действительности бессмысленно мутной абстрактной идеи.
И непременно же надобно при всем том сходу заметить, что именно только вот смело умереть, а не жить долго и счастливо после вполне на деле явственного воплощения всех ее так и сверкающих золотом постулатов в серые будни крайне широкой общественной действительности.

219
Причем, ясное дело, что трупов этакий живой мертвец беспечно тогда насотворит, куда и впрямь дай Боже поболее, нежели чем тот просто воюющий на поле брани солдат (и, кстати, что тоже имеет немалое значение, именно посреди своих, а иногда и наиболее близких и родных ему людей).
И все мысли такого солдата – они разве что о неминуемой смерти, а не о славной победе в тяжком бою.
И вот ведь как именно обо всем этом весьма трезво пишет профессиональный революционер Савинков в своей книге «То, чего не было»:
«Болотов знал наизусть эти чистосердечные исповеди рабочих, стыдливо-искренние рассказы студентов, юношей, девушек, стариков, – тех бесчисленных рядовых террора, которые умирали за революцию. Но теперь, слушая Ваню, видя его доверчивые глаза, он почувствовал беспокойство. “Вот он верит мне, – думал он, – верит, что и я в любую минуту готов сделать то, что так просто, без размышлений сделает он, – готов умереть. Веря мне, он убьет и умрет, конечно. А я?.. Почему я до сих пор жив?.. Потому, – тотчас же мысленно отвечал он себе, – что я нужен всей революции, всей партии, и еще потому, что необходимо разделение труда”».

А между тем во времена ныне давно позабытого каменного века при всей тогдашней лютости первобытного человека никак не могло быть тех, кто посылал бы других на верную смерть, а сам, тихо дремля около камина, вкрадчиво рассуждал о всяческих абстрактных философских материях, как и о отчаянно тяжких свойствах скотского бытия.

220
Новые веяния подобного рода – это, прежде всего, самое явное производное этой уж нынешней нашей ультрасовременной действительности, что для кое-кого весьма конкретного и крайне властного явно подразумевает самые наилучшие условия быта, при которых, однако весь тот застарелый конфликт личности и общества только-то весьма уж поболее тогда обострился.
И это именно в условиях современного гигантизма, когда один человек полностью превратился в маленькую едва заметную шахматную пешку всякий тот имеющий власть и влияние и может жить вовсе-то не испытывая никаких серьезных угрызений совести.
Коли вот он только и всего, что разом расправился с мелкой сошкой по одному грубому велению своей безумно ноющей совести.
И таковым оно стало, считай уж поскольку, что та наиболее явная очевидность чьих-либо немыслимо неимоверных страданий, приведших ко вполне наглядному искривлению черт личности, была сколь надежно отныне отдалена призрачной дымкой красивых идеалов за ту грань, где сама человечность мигом стирается в сущую труху.
И вполне может существовать и именно та критическая ситуация, когда человек фактически так является не просто невеждой, наступающим грязным сапогом на босые души окружающих его людей, но и моральным уродом, а то и преступником…
Причем нечто подобное случается как раз тогда, когда кто-либо действовал на редкость осознанно, прекрасно осознавая к чему, именно ведут те или иные его действия.
Но даже тогда ответ должен быть сугубо индивидуальным как щелчок по носу, а не включать в себя неприятности для других людей ни в чем, ни перед кем явно не виноватых.
Но для кое-кого большие нервы, а иногда и сломанные судьбы неких других, полностью сторонних людей вовсе не будут на деле важны.
Раз кое-кому важнее всего покарать провинившегося, а если заодно там пострадает кто-то еще так, то уж будет явно не его беда печаль.
И тем более подобным образом это ведь выглядит у тех, кто принимает всякие грандиозные решения, касающиеся судеб целых континентов, а не только жизни и здоровья неких отдельных граждан.
Но это именно люди между тем и есть наивысшая ценность и если правители совсем перестали в них видеть отдельные индивидуальности, то куда там тогда кому-то будет по плечу построить общество, в котором каждый будет ощущать себя защищенным и на деле, а не на словах окруженным великой радостью и любовью…
Причем у кое-кого на деле есть все внутри для настоящего дружеского тепла буквально ко всем…
Однако тот еще яркий свет некоторых очей очень даже обманчив, раз уж нет в нем полноценно настоящей любви ко всякому ближнему, а только к тем в ком есть точно такой же свет и тепло.
А между тем именно для того чтобы хоть как-то трансформировать совершенно ко всему равнодушное и тупое людское стадо и надо бы враз одолев всякое отвращение научиться любить и уважать всякого в ком нет признаков ярого так и рвущегося наружу зла.
Причем даже и тех в ком оно есть надо бы уметь правильно сортировать на подгруппы.
Однако ярые мечтатели измеряют жизнь чисто своей исключительно узкой меркой, а потому в их сознании абсолютно не помещаются логические построения, нисколько не вырезанные маникюрными ножницами из неких тех весьма слащавых книжных фантазий.
Ну а коли внимательно посмотреть прямо в лицо той подчас совсем неприглядной действительности то вот тогда и будет сколь сходу необходимо разом признать…
Уж чего тут не говори, а довольно-таки большая часть всяких отъявленных негодяев одни разве что жертвы всяких чудовищных обстоятельств.
А все это чисто ведь потому, что их души было никак не наспех сформированы в диких условиях духовной и физической нищеты.
И их надо бы полностью так тщательно изолировать.
Скажем, заселить ими всякие необитаемые острова в необъятно широких просторах Океании…
Но кое-кому явно охота их сколь доблестно всячески так зверски изничтожать.
И все это считай именно потому, что для людей чересчур же чистых они попросту нечисть избавление от которой более чем незамедлительно принесет свои весьма спелые и сочные плоды.
Причем этакого рода мышление возникло как раз на почве всяческих одурманивающих иллюзий, в которых главное было восприятие реалий путем крайне сладостного анализа бессмертной художественной литературы.
А в ней между тем слишком много всего того совсем черно-белого и чрезвычайно простого, а этот мир необычайно так ныне сложен.
Но во всем этом разбираться кое-кому попросту чисто ведь вовсе явно недосуг.
Однако сколь невообразимо же сладостно заволакивает прекраснодушных людей дымок, исходящий от всего того необычайно теплого семейного их очага.
И их-то от него и кочергой никак ни в жизнь не отгонишь, дабы они и вправду узрели воочию все вокруг них неправо и нелепо весьма так повседневно происходящее.
Да, и кстати, именно что безо всяческих розовых очков, кои они сами на себя в сущем трансе ликующе напяливают, будучи попросту без ума от духовных богатств, созданных, именно той осатанело и обезличенно садистской цивилизованной эпохой.
Причем была ведь она как есть, основательно уж ко всему тому разом вдохновлена именно теми ранее и невероятными чудесами безликого и бездушного технического прогресса.

221
Да и без того плодить всевозможные возвышенные иллюзии некоторые авторы – очень даже большие и славные мастера.
И то было именно их рук делом – скрывать ото всех и каждого всю ту откровенно неприглядную же подноготную самой наихудшей из всех эпох в плане физического насилия и форменного бессердечия до чего отчаянно сереньких душой палачей.
А именно тех нелюдей, что и по сей день равнодушно жуют даденный женой бутерброд, властно и сколь мимоходом при этом, отдавая внеочередное распоряжение подручным уголовникам, еще и еще дружно поприжать лоха, дабы тот в суде от своих показаний точно ни в жизнь никогда не отрекся.
Причем само возникновение подобных уродующих саму душу человека черт в самом том вовсе элементарном смысле может уж истолковываться одним лишь, беспредельно сытым отчуждением от всей той чисто прежней, да и вполне простецки естественной людской природы.
Отчего и проистекает постепенное умерщвление до чего многих из тех качеств, что некогда являли собой саму суть души всех тех прежних, нисколько не затронутых книжными идеалами людей.

222
А все-таки и сама как она есть, чудовищная дикость никак не отпускает человека и время от времени, несомненно, находит для себя в нем очень даже существенный выход!
Среди отдельных людей она вообще ведь так и живет именно что по всем тем извечным своим канонам, и то по полному праву считается именно что никак неисцелимыми социальными язвами всего того ныне существующего общества.
Ну а всяческие наиболее всеобъемлюще глобальные происки зла неизменно обосновываются «политическими терками» на самых верхах.
И главное отличие одного от другого – зачастую в одной той безукоризненно явной и полной узаконенности смертоубийства, но тут, несомненно, идут в дело всевозможнейшие нюансы, разом и до конца изменяющие саму суть кем-либо практически одинаково совершенного действия.
Правда эмоциональные и этические мотивы тут имеют совершенно уж все и вся подавляющее значение.
То есть при всем том, что причинение смерти ближнему своему – это величайший грех ПЕРЕД БОГОМ И ЛЮДЬМИ.
Да только, несомненно, во времена буквально ведь всякой кровопролитной войны это зачастую невольное прегрешение всецело падает на плечи тех, кто ее весьма недвусмысленно и беззастенчиво развязал.
Ну а солдаты обеих армий, как правило, храбро воюющие за свою отчизну, без тени сомнения, полностью чисты от всякого подлинного греха…
И это именно так в том числе и на всех уровнях командования, как говорится, от старшины и до генерала.
Вовсе-то не в армии более чем неизбежно было заключено все уж то на свете великое зло, а прежде всего в тех политических силах, бездумно командующих парадом, да и бряцающих оружием во имя чисто своих зачастую вездесуще эгоистических побуждений.
И это надо бы принимать во всякое свое пристальное внимание.
Однако над всем этим действительно призадуматься самого разного рода толстовцам было и близко же недосуг.

223
И это именно они при помощи чисто показного своего пацифизма медленно, но верно затем ведь и станут всячески подтачивать все существующие устои той в целом безупречно же сносной дореволюционной жизни и вправду некогда так степенно, считай долгими веками просуществовавшего православного государства.
Ну а все это, без тени сомнения, и приведет великую державу к одной той невозмутимо осатанелой и вполне толково бесчеловечной диктатуре.
Причем она-то безо всяческих грубо захватнических, собственноручно же ею спровоцированных войн жить вот далее явно не сможет.
Причем каких-то простых людей ей вообще при этом будет, никак так нисколько вовсе не жаль.
Это власть демократическая и собственных своих детей от ратных подвигов отговаривать и близко никак явно не станет, ну а холуйский деспотизм разве что кого-нибудь из нерадивых деток своих на передовую пинком под зад и впрямь до чего ненароком беспечно отпустит…
Да только добрый свет и густая черная мгла… уж точно ведь чего-либо подобное и близко как есть, никак не подходит в виде самого достойного и вполне полноценного определения каких-либо разновидностей всего этого нашего нынешнего политического обустройства.
Тем более что и весь этот мир и поныне снизу доверху переполнен той бесцеремонно недоброй воли, всегда уж неизменно готовой чего-нибудь этакое бездумно варварски сокрушить…

224
И вот как раз потому на все те дотошно правильные мысли вполне полноценного очищения всего старого и затхлого сами собой, затем и нанизываются крайне так низменные помыслы о самом явном превращении всего этого мира в одну зловещую вотчину разве что западного и будто бы наиболее просвещенного образа мысли…
Причем явно же началось все это совсем не со вчерашнего дня.
Социальная философия крайне так всемогуще левого толка была возведена на ее никем ранее нисколько и не виданный трон именно тем еще великим знатоком хитроумных ходов – мировым империализмом.
Поскольку тот попросту сходу увидел в ней очень даже удобный ключик как раз ко всему именно своему вполне ведь безыскусно грядущему общемировому всемогуществу.

225
И это именно в эти наши новые и будто бы всецело просвещенные времена зло, безлико сеющее всемерный и немыслимый хаос, и стало непримиримо прозываться святой истиной, ну а еще и в той наиболее распоследней ее инстанции.
А впрочем, точно также ему ныне довелось разом стать и тем невообразимо светлым общечеловеческим благом.
И было все — это некогда посеяно в безропотных массах как раз уж при помощи, тщательно взвешенной и безжизненно блеклой философии, в которой все реалии были сколь отчаянно совсем омертвелыми.
Причем люди, и поныне придерживающиеся одиозно твердолобых взглядов, и в это данное нам суровое время никак не подвергают душу суровому суду совести и раскаяния по поводу всего того некогда содеянного в том навеки ушедшем от нас в небытие ХХ столетии.
Причем всему их мировоззрению уж так и довелось, ведь покоится, никак не на тех и по сей день незыблемо суровых житейских реалиях, а разве что на тщательно подогнанных к ним восторженных предпосылках.
Почти целое столетие российская держава пыталась построить величественный замок из одного сырого песка. 
А между тем весьма увесистым и тяжелым камнем то столетие так ведь и ухнуло прямо в пучину всех тех навеки раз и навсегда минувших времен.
И восточная Европа это лишь одно только место для применения бравых идей вдохновители их и явные почитатели рассеяны по всему этому миру.   

226
Причем в сфере духовной отчасти как раз именно эти люди и правят этим миром, и впрямь отъявленно же являясь его сказочно прекраснодушной интеллектуальной элитой.
И то, кстати, абсолютно неважно, каких это вообще правых или левых взглядов данные интеллектуалы всецело придерживаются во всей-то своей более чем степенной и вполне обыденной жизни.
Социализм удивительно универсален и может принимать любые формы и обличия в полном так сказать самом естественном соответствии со всей той или иной нынешней конъектурой.
Да и во вполне личностном плане тут очень многое определяется самыми конкретными чисто житейскими обстоятельствами.    
Да и вообще, в конце концов, нечто подобное неотъемлемо зависит как от привитого кому-то некогда еще в том ныне далеком же детстве родительского воспитания, да и от самого неотъемлемо личного своего удобства.
Ну а точно также надо бы тут повториться непременно зависело и от всей конъюнктуры нынешних и близко подчас совсем нелегких времен.
Ну а сами корни всего их злосчастного мировоззрения – именно в той приторно слащавой, чисто нигилистически аморфной немецкой философии еще того совершенно незапамятного XIX столетия.
И уж произошло все это разве что оттого, что само как оно есть всякое существование человека, самым принципиальным образом нынче переменилось и вера в Бога, стала одной лишь верой в себя и тех безупречно достойных себя самого.
Да только вот какая при всем том будет явная же незадача – эдакое добро всецело полностью никчемно и, кстати, излишне демонстративно всячески же самополезно.
И сама суть всей с ним главной проблемы именно в том, что таково оно именно в силу всей той истово демонической его преданности светлым далям крайне аляповато лучезарного грядущего.
Причем именно наспех прикрывшись всяческими розовыми мечтами, и можно было хоть как-то, затем скроить для всего своего народа мир той на редкость густейшей кровавой мглы, что и будет затем состоять из одних тех напрасных надежд на самую наилучшую и трепетно ласковую грядущую жизнь.
А между тем, без тени сомнения, было бы разом возможно до чего постепенно вбивать и вбивать сваи несколько иного, куда и впрямь поболее светлого лучезарного завтра…
А для всего того и надо было продуманно и ответственно хоть как-либо разрешить довольно многие социальные вопросы, а не бездумно всеми-то силами чисто физически порешить всю ту безнадежно старую, никуда ныне попросту уж будто бы негодную власть.
Царская власть она ведь, в отличие от той бесовской власти советской, сама собой и близко никак не вымерла.

227
Да и вообще как-никак, а во имя тех считай уж по-настоящему праведных дел надо было безо всяческого промедления полностью разом ведь погрузиться в то безутешно гиблое болото обыденности и как есть постепенно начать его осушать.
Совсем уж при всем том, и близко не боясь запачкаться и замараться всем тем отчаянным отстаиванием всяческих доподлинно житейских народных прав.
Да только чего тут поделаешь, раз все те возвышенные апостолы добра и света, несомненно, при этом явно чураются всяческой серой обыденности, как именно той немыслимо дикой заразы…
И все — это как раз, поскольку у них теперь именно тот еще свой мир, в котором священные идеи неизменно главенствуют над каким-либо довольно-таки малоприметным житейским разумом и более чем, безусловно, во всем уж они верховодят буквально над всяческим исключительно мелким мещанским бытием…
Причем вовсе-то нет у них каких-либо иных планов по столь изощренно насильственному его изменению, кроме как в виде недвусмысленно раздольного и удивительно же хаотичного разрушения всех тех давнишних обыденно житейских основ всего того некогда так только былого житья-бытья.
А еще и сущая боязнь всевластия тьмы и невежества уж явно сделала их отчаянно деятельными борцами со всем тем можно сказать костным мозгом всего того верно доселе устоявшегося и как есть несмотря ни на что вполне цивилизованного (до революции) царства-государства.
А между тем разрушать его никак не имело смысла, раз любые перемены при подобном раскладе могли носить чисто внешний и исключительно показной характер, поскольку все устоявшиеся принципы жизни можно было переменить лишь теми же веками, что они и впрямь-таки весьма постепенно создавались и всесильно насаждались большими и мелкими органами власти.
А между тем все принципы барства, хамства, мздоимства еще уж издревле являлись весьма существенными недостатками всего того общества в целом, и их довольно быстрое искоренение было возможно разве что путем чисто физической ликвидации фактически всего населения старше семи лет.

228
Люди, вовсе нездраво, пытающиеся насильно вырвать целый народ из плена всей его давным-давно навеки состоявшейся повседневности, могут разве что убить в нем старую простодушную душу.
Ну а на деле вполне полноценно создать нового человека им будет никак не под силу.
А потому и совершенно зазря они на редкость глубокомысленно постараются весьма надрывно всею силой начисто вырывать людскую среду из тьмы тьмущей ее собственных стародавних предрассудков.
Да еще и однозначно со всеми корнями, всецело ее увязывающими с тою прежней никак не идеалистически твердой и надежной почвой.
И главное, при всем том весьма брезгливо, они чисто сходу пасуют пред всяческой серой обыденностью безыскусно прежнего и полностью безыдейного прошлого!
Зато им всем было, как есть будет дано в той чисто дальней дали весьма подробно разглядеть, а затем и всею душой почти полноценно соприкоснуться со всем тем чистым и светлым, что неизменно находилось где-то в тех незыблемо изящных рамках мира творческой мысли.
И главное буквально все бы тут было более-менее явно так хорошо, да вот однако тем еще трепетно бьющимся сердцем до самой глубины прочувствованное обожествление титанов возвышенного искусства совсем выходило за абсолютно любые рамки хоть сколько-то достойных того приличий.
А между тем те действительно великие люди, хотя и были наделены беспредельно высоким творческим духом, однако при всем том были они явно подвержены всем, тем вполне обыденным житейским страстям.

229
И это как раз-таки та никак непомерная идеализация величайших произведений искусства и подготовила почву к тому некогда лишь затем последующему возникновению самого чудовищного культа личности – одного того всезнающего и вселюбящего естества.
А также и весьма вычурных врагов, у которых нет ни сердца, ни совести и которые всею душой безнравственно чернее всякой темной ночи, а, следовательно, их и надо бы поголовно всех истребить, словно самую что ни на есть безумно страшную заразу.
Раз кое-кому сходу вздумалось весьма вздорно мешать вконец расхристанно восторженному сознанию, всеми-то мыслями своими обитать в том чрезмерно далеком, что заново во всем переиначенном грядущем мироздании.
А между тем великие достижения всего будущего мира никак не принадлежат нам нынешним людям, а именно тем, кто придет в этот мир довольно-то никак вот нескоро.
Ну а сегодня коли вообще и будет возможность хоть чего-либо сходу сотворить, лицемерно прикрывшись призрачно светлыми идеями лучшего и на этот-то раз никак не загробного бытия…
Да только коли чему-либо подобному и сподобиться некогда выйти именно так, а не иначе то явно будет это одна толково выверенная возможность без году неделя умело изваять по крови и плоти людской все, то до чего злое и осатанело несветлое.
То есть как раз именно то совсем невообразимо ныне далекое прошлое.
И душка товарищ Сталин являлся прилежным учеником всех тех яростно скандальных (кандальных) добряков идеалистов.
И вот до самых же недр своего уголовного нутра полностью вобрав в себя все их светлейшие возвышенные постулаты, он и обратил их впоследствии на ту сугубо личную и безупречно утилитарную свою пользу.
Да только откуда всему тому было взяться в этаком во многом ныне многозначительно просвещенном мире?
Но может, все тут дело было именно в живучести, как и в явственной приспособляемости старого зла, раз ему было свойственно во всем неизменно наспех пристраиваться ко всякому восторженно нечестивому новому мировоззрению, коль скоро, то в безумной ярости разом еще завопит о самом незамедлительном преображении буквально-то всего сразу и вся…

230
Нет, конечно, может и такое ведь быть, что всякое ничегонеделание всего уж на свете исключительно хуже…
Однако мало ли было тех, пусть и долгих и трудных, а все-таки без тени сомнения вполне толковых путей, а еще и вполне безупречно же ясных и памятных именно той всею своей прозаической мудростью?
И это как раз подобного рода полные сил и положительной энергии здравые течения жизни и были способны всеми силами многозначительно подсобить в деле праведного общественного развития.
И речь тут идет именно о тех логически верных догматах нравственной философии, что в некое иное и крайне далекое грядущее явно последуют как раз дорогою светлого ума.
Ну а яркими огнями пламенных воззваний так уж и смущая при этом души босых и голых простаков можно было именно их и сделать, куда поболее нищими духом, нежели чем они были доселе только ведь некогда ранее. 
Раз уж всем тем безнравственно воспользуются те, кто, одев лицемерную маску мнимой заботы о грядущем счастье всего человечества разом и захотел достичь невероятных высот власти и самых нежных житейских удобств в своей собственной личной жизни.      
И этакие крайне зловещие революционные деятели раз за разом действовали именем бредовых идей более чем решительно же, отравляя наивные души жестокосердных, бесшабашно безгрешных легковеров.
Ну а тем было вовсе-то уж громогласно тогда внушено, что они-то и есть строители нового безбрежно светлого мира.

231
Ну а как оно на деле понятно тот весьма обветшало стародавний жизненный уклад, без тени сомнения, нынче подлежал самому полнейшему и незамедлительно всесокрушающему разрушению.
А именно потому и ясно, как Божий день, что всякие те безбожно воинственные планы по всему тому весьма многозначительному преображению всего этого злодейски и безобразно косного мира…
Хотя вот нечто подобное могло явственно усугубить ныне существующие общественные отношения, но никак было им вовсе-то не расслабить путы подлого эксплуататорства.
Причем вполне можно прямо так и сказать, что это как раз благодаря всяким лишь постепенно въедающимся в кожу трудовых масс идеологическим помочам эти путы и стали значительно сильнее впиваться в тело рядовых граждан.
И коли ответственно учесть сам первоисточник всех беспрестанно звеневших некогда в ушах революционных воззваний, то, как раз тогда и надо бы весьма вот значительнее подчеркнуть всю ту чудовищно пустозвонную горячность сердец российских либералов.
Поскольку они явно хотели слишком много хорошего, и главное для всех считай уж именно сразу.
И главное: более вот всего оно действительно, похоже, что им вообще весь этот мир сходу тогда показался чересчур плоским, словно блюдце, а заодно и вовсе-то им никак не давала покоя та чисто пресловутая несправедливость распределения всех общественных благ.
Причем первоначальные революционеры действительно всею душою желали буквально все смести в одну кучу, ну а затем и самым должным образом весьма простосердечно его перераспределить буквально между всеми, кто те богатства своим потом и кровью честно же заработал.
Ну так еще и строго от всего большого сердца разом поровну…
И они были готовы головы свои на деле сложить во имя самого наилучшего будущего всего человечества, как единого целого.
Да только оно между тем явно нуждалось в чем-либо на деле ином, медленном, постепенном и тщательно взвешенном.
Ну а кроме того и до самого конца весьма неспешно и деловито всерьез так крайне обдуманном.

232
Причем само по себе следование всему тому, что было верно основано именно на одном том вполне естественном здравом рассудке, без тени сомнения, сулило всевозможные блага для буквально каждого государства совсем не в ногу идущего по пути, размеренного (нисколько никем в спину не поторапливаемого) хода исторического развития.
Однако весьма уж толково запутать и запугать довольно-то многих людей, большой проблемы вовсе-то никогда явно не было.
И в принципе, то было бы вполне правомочно назвать именно что самым явным перерождением давнишнего страха нечистой силы…

233
Культура, она разве что вознесла человека над всеми теми и по сей день никак не канувшими в Лету крайне примитивными его страхами.
Однако ей было при всем том именно что вовсе не дано хоть сколько-то излечить людей от их давнишних и прежних суеверий, да и вообще сущей же боязни всего того странного и им не в едином глазу непонятного.
И вот уж все те безупречно новейшие технологии тщательно продуманного идеологического оболванивания и взяли себе за труд ту, считай единственно «праведную» свою заботу о том, чтобы все то, что некогда являлось чем-либо откровенно пугающим всякого суеверного человека…
Однако вот надо же, теперь оно более чем основательнее перешло в некое абсолютно иное социальное русло.
Причем отныне уж было оно при всем том обильно омыто всею напрасной и невинной людской кровью.
Причем наиболее выпукло оно обрело все свое беспрецедентно яркое и самое наглядное отображение как раз в том безлико хлестком обличении всех тех считай испокон веков полностью неизменно доселе просуществовавших общественных норм.
То есть кое-кто и впрямь веско и ответственно разом занялся на редкость знатным развенчиванием исключительно давнишних и стародавних устоев навеки вросшего в сырую землю более чем капитально устоявшегося быта.
И главное во всем том неизбежно как-никак явно присутствовало слишком-то многое от того совсем нелепого отрицания всех тех чисто обыденно житейских и полностью общеизвестных истин…
Ну а точно также и до самых седьмых небес при всем том кое-кем разом тогда превозносились кровавые стяги всего того зловеще демонического, что неизменно всею душою свято блюло некие чисто абстрактные «общие всенародные интересы».
Однако уж делало оно это на одних тех обезличенно восторженно праздных словах.

234
Да вот есть, конечно, в том некая доля правды, что уж сама как она есть суть всех тех исключительно пасторальных явлений как-никак, а на деле могла в корне переменить все свои прежние повседневные свойства и качества.
Однако при всем том надо бы сходу отметить, что как тут не крути, а все те удивительно искрометные изменения никак не смогли бы хоть сколько-то к чему-либо лучшему переменить извечную рутину давно раз и навсегда навек устоявшихся общественных взаимоотношений.
А, кроме того, никакие те или иные социальные потрясения и близко не пойдут на самую явную и вполне большую общественную пользу.
Поскольку во всех тех необъятных глубинах подсознания многими поколениями отлаженная установка осталась явно незыблемой.
Причем так оно и в это наше будто бы совсем так начисто новое время.
И ОДНИМ ИЗ ТЕХ НАИБОЛЕЕ ВАЖНЫХ АСПЕКТОВ ВСЕГО ЭТОГО ЧИСТО СЕГОДНЯШНЕГО ПРОСТЕЦКИ ОБЫДЕННОГО ВОВСЕ КАК ЕСТЬ АБСОЛЮТНО НЕИЗМЕННОГО БЫТИЯ КАК РАЗ И БЫЛО ИМЕННО ТО, ЧТО НЫНЕШНИЕ ЛЮДИ СОВСЕМ НЕ ПЕРЕСТАЛИ, ХОТЬ СКОЛЬКО-ТО МЕНЕЕ ЧЕМ НЕКОГДА РАНЕЕ БОЯТЬСЯ ПРИЗРАКОВ И ВЕДЬМ.
А потому нечто аморфное и безумно страшное в точности, как и в ту седую старину, как и понятно по-прежнему более чем безмолвно, подстерегало людей во всей той кромешной и непроглядной тьме!
И как раз по этой причине люди именно же невольно, как только могли разом-то прижимались к власти, ища в ее тенетах вполне полноценную защиту от всех тех безрадостно нагрянувших бед…
Да вот между тем нечто подобное как раз и было потребно всевозможным же новым тиранам для крайне незатейливого оправдания всего своего безмерно великого могущества над всеми верными, а в том числе и над теми подчас крайне нерадивыми и неверными холопами.
И эта чрезвычайно же грозная власть суровой идеи была, куда именно что поболее всеобъемлющей, нежели чем, то когда-либо только могло быть некогда ранее в те прошлые времена древнего и примитивного быта с колдунами, русалками, водяными и лешими.

235
В дни всей этой нашей сегодняшней и современной яркой духовной свободы новоявленным ортодоксам и впрямь-то весьма стародавнего фанатичного бешенства как раз-таки и понадобились совершенно иные, новые, а не те, что были некогда прежде крайне обветшалые и обшарпанные, аристократические звания.
А заодно уж сколь всеобъемлюще наглядно тогда себя проявила именно та безнадежно большая нужда в тех-то именно нынешних, так и творящих сущее зло вредителях.
То есть, данного рода, чисто бесовской власти совсем неизменно были нужны, да и именно, что словно воздух всяческие те можно сказать дежурные козлы отпущения.
И ведь все это лишь ради вполне должного оправдания как раз именно ее невероятно великих грехов.
И вот именно на этой почве и была у нее самая неизменная нужда в мелких сошках, что нынче и окажутся в ответе за весь неурожай, падеж скота, да и вообще буквально за все беспрестанно встречающиеся трудности, весьма неотъемлемо связанные с сущей бесхозяйственностью и безответственностью однопартийной и авторитарной политической системы.
Причем дело тут само собой полностью ясное: все те как они есть обычные бытовые трудности теперь стали носить чисто «временный характер».
Ну а потому и вполне соответствующим образом, и суждено было им долгими десятилетиями никак не в едином глазу совсем уж не разрешаться.
Зато те безумно бравые лозунги яростно звали массы на борьбу за всеобщее дармовое счастье, а как раз потому и строилось тогда бутафорно могучее общество, фанатически слепо бредущее светлым путем в дальние дали совершенно, так и доселе никому неведомого грядущего…
И людей в него тогда тянули, железной, до чего раскаленной же добела клешней всего того воинственно демагогического маразма.
И те массы должны были идти строго вперед к победам, а потому и сущим праздником их души как есть и должно было быть тому истово верному служению идее всеобщего равенства и чисто ведь плакатного братства и единства.

236
Причем то, что на самом деле все это был один мутной воды обман, про то всем тем простым смертным было явно так совсем невдомек.
Ну а тот до поры до времени тщательно скрытый внутренний враг весьма вот однозначно являлся совсем бестолковым же символом никак и по сей день и близко пока не изобличенного сущего злодейства.
И это именно он и был тем еще гвоздем в стуле весьма отчаянно варварского государства, на который и можно было буквально все безо всякого промедления сходу так смело свалить.
Ну а все те безумно грандиозные успехи никак не выжженной большевиками светлой мысли, эти людишки беззастенчиво приписывали одной вящей славе всего своего ничтожного правления.
Да только теми считай, что круглыми дураками усатыми комиссары вовсе-то точно явно уж не были, они на редкость скрупулезно и бесслезно просчитывали все свои здравые ходы.
Ну а как раз потому полностью единодушно и умышленно разом и создавали они тот яркий образ классового врага.
И главное все это делалось как раз-таки во имя того дабы навеки совратить общество, сделав его единым духом дышащим организмом.
И ему во всем том строго дальнейшем вполне надлежало иметь вместо полностью своего собственного свободного волеизъявления одну ту простую и крайне незатейливую главную мысль…
И вот отныне никто не будет вполне вправе распоряжаться своей личной судьбой, то есть человеческая индивидуальность была весьма строго же большевиками явно подавлена…
Ну а по временам она могла быть и вообще раздавлена прессом весьма строгой социалистической законности.
Причем все это некогда случилось исключительно в связи с одним тем интенсивно ярким своим несоответствием всему тому однотонно серому оттенку всех тех других ныне и впрямь старательно обезличенных личностей.             
А точно также подобному процессу совсем неспешного оболванивания личностей самой неразрывной нитью еще полагалось вот оказаться сходу увязанной именно с той безмерно всесильной волей, фактически по-царски надменной политической верхушки.
Причем восторженная интеллигенция буквально всею душою только и хотела значительно, поболее света, а никак не тьмы дымных (от пороха) и кровавых чекистских подвалов.
Но все это в то время некогда существовало разве что весьма отвлеченно и более чем прекраснодушно же дрябло!
Ну а в условиях повального отката строго назад в Средневековье истинный мозг нации смог разве что сходу уйти в сонную дремоту до грядущей весны, а в этом-то состоянии и заняться эдаким яростным самобичеванием.

237
А точно также и мог он податься в самое подобострастное услужение ко всем новоявленным хозяевам жизни, дабы посильно во всем им помочь в том еще безупречно доблестном создании «светлых образов» именно тех, кто и будет всевластно править над теми от века бесправными смердами…
Большевики весьма дерзновенно правили свой бал, исключительно так прочно при всем том, закупорившись в том чисто поверхностно напрочь переиначенном идолопоклонстве.
Пред тем сколь, насильно же скинув со всего православного общества всю его прежнюю степенную религиозную оболочку.
Причем какой-либо настоящей свободой там с самого начала вовсе-то и не пахло, раз главным оплотом данного будто бы нового режима стал именно тот с кривой усмешкой полуискренне подслащивающий свою пилюлю в точности тот чисто прежний самодержавный абсолютизм.
И он стал разве что куда более принципиальным и любой шаг в сторону стал самым настоящим государственным преступлением!
И эдакий демонически авантюрный лжесоциализм сколь беспринципно же догадался совсем безжалостно воспользоваться новоиспеченными идеалистическими выдумками.
И это как раз потому светские (не религиозные) мракобесы и
вцепились мертвой хваткой в те, так и окрыляюще наивные души светлые мечты о некоем совершенно ином мире без угнетения, рабства, унижений и до чего явно ненавистных кое-кому угнетателей.

238
А впрочем, и сами те разрушительные идеи чересчур скороспелого улучшения всей человеческой природы столь хорошо прижились в умах простых обывателей исключительно потому, что кое-кто из тех прежних властителей считай острой костью в горле, застрял у населения всей Российской империи…
Ну, так еще и в течение многих и многих прежних веков.
Однако то древнее вековое зло мирно спало внутри людей и никак не рвалось оно из них куда-либо наружу, поскольку неизменно имелась некая всемогуще сдерживающая его внешняя сила.
Ну а затем, когда совсем в одночасье рухнула старая опора монаршего трона, а безликие холопы остались все теми же прежними бесправными рабами…
То это как раз-таки именно тогда и пришлось второпях создавать нечто, в сущности, то считай заново весьма спешно при всем том, действенно скрепляя ряды власть предержащих разве что большею кровью, нежели чем то вообще имело место в том еще стародавнем средневековом прошлом.
Да, и, кстати, довелось всему тому, выйти именно так, а совсем не иначе исключительно потому, что врагов у самодержца-самозванца явно уж оказалось, куда несоизмеримо более всем их числом нежели, то могло быть некогда ранее.

239
Долгожданная революция стала одной из самых ярчайших страниц нашей новейшей истории, причем главным образом она оказалась той вполне доходчивой иллюстрацией всего того прямо скажем безынтересного перехода от того чрезвычайно стародавнего абсолютизма к некоему тому весьма многозначительно наихудшему другому.
А это и есть именно то чем наглядно и славно запомнится человечеству, то несусветно лютое начало ХХ столетия.
Причем если уж в той из века в век совершенно так прежней Российской империи, чего-либо когда-то и перемениться действительно к лучшему, то произойти это может разве что путем самого постепенного развития именуемого эволюцией.
Да только совсем не взрыва всего общественного здания, некогда весьма злокозненно прозванного всесокрушающим именем революции.
И прежде всего, потому что последствия подобного взрыва могут оказаться чисто так безудержно же катастрофическими.
Короткий период смутного времени – и вот он, новый, свежеиспеченный большевистский монарх!
Так мало того, и все те решительные и свежие российские веяния и послужили самым верным запалом для того только-то, затем некогда совсем не к спеху последующего возникновения европейского национал-социализма.
Причем произошло это как раз-таки в виде наиболее прямой антитезы большевистскому интернационал-социализму.
И это именно благодаря жуткому хитросплетению нынешних, попросту невообразимо чудовищных интриг весь этот новый мир, и оказался вполне до конца с ног до головы опутан липкими тенетами осатанело прежнего зловредного бытия.
А нечто подобное само собой здраво обозначает, что уж наряду со сколь наглядным появлением всех тех новых заоблачных горизонтов добра и уюта этого нынешнего ультрасовременного технически оснащенного быта и все в точности то прежнее общественное зло тоже ведь приподнялось на ранее и невиданную для него новую ступень развития.
А как раз потому и окажется, оно на деле способно сходу обрушить все, то построенное нами одним тем безумным порывом кем-либо явно же вознесенных, словно меч, безмерно безликих амбиций.
И все это, чисто потому, что были они разом усилены всеми теми модернистскими техническими возможностями…

240
А именно в связи с тем они для всего того ярого зла сколь, несомненно, и стали весьма безупречно надежной опорой.
И все это так именно поскольку, что абсолютно любые хоть сколько-то сопутствующие «правому делу» уничтожения лишней биомассы адские механизмы довольно во многом значительно преуменьшают давление на человеческую психику.
То есть, явное отсутствие необходимости умерщвлять каждого человека по отдельности более чем беспрецедентно облегчает массовые истребления, каких угодно «грязных уродцев».
Ну, или как оно могло быть в каком-либо несколько другом случае, всех тех, кто ест чужой хлеб, мы попросту сведем на нет, а те, что останутся, будут доблестно трудиться на всеобщее благо, и никаких гвоздей.
Да только чем далее и далее в темный и дремучий лес технически оснащенного грядущего двигалось бы все то чистое, как слеза, от каких-либо инородных примесей «пролетарское человечество», тем лишь менее и менее шансов при всем том оставалось бы у так называемых «избранных» на самое элементарное продолжение всей своей бренной жизни.
«Всемогущая власть народа» могла устроить, в том числе и новую эпидемию какой-нибудь страшной чумы.
Потому как для нее самой некие отдельные личности никак и близко не могут быть хоть как-либо вполне значительны, а потому и будут они вовсе-то никак для нее не приметны…

241
А уж в случае возникновения нового, на этот раз сугубо ядерного, конфликта действительно уж жить на этой земле осталась бы разве что одна та примитивная и вредная жизнь, что и была бездумно выпестована именно во всех неимоверно огромнейших ее сегодняшних количествах именно нами, нынешними людьми, и никем, собственно, более.
Однако как нечто подобное вообще ведь могло хоть сколько-то со всеми нами еще приключиться?
Да и как это мы нынче дожили до той явно несоразмерной нашему довольно-то мелкотравчатому разуму бесшабашной глупости осатанело бессмысленного ядерного противостояния?!
Однако все это, в принципе разве что оттого, что тот самый нынешний будто бы, куда поболее цивилизованный человек, несомненно, имеет несколько другие, исключительно шапкозакидательские привычки…

242
Он уж явно нынче стал, куда превыше и защищеннее, спрятавшись, именно за той полупрозрачной занавесочкой светлых идей, мыслей, идеалов от всех тех проблем, что и впрямь были способны оказаться, вполне по-настоящему мертвым узлом разом увязаны с внутренней беспринципностью и нечистой совестью.
Ну а у его далеких предков столь хорошо отлаженного механизма для самооправдания еще явно не было даже в помине.
И так оно случилось совсем не из-за той значительно большей близости к Богу или, скажем, к тем запредельным вершинам светской власти…
Нет, уж никак не это вполне всерьез ныне облегчает современному человеку все тяготы моральных неудобств так или иначе связанные с тем полноценно деятельным осуществлением тех или иных многозначительно суровых действий.
Нет, уж, прежде всего тому довольно-то резво поспособствует как раз именно весьма самодостаточное, ни с чем и близко непримиримое вздорное его самомнение.
И это как раз оно и подталкивает всякого индивида никак не отягощенного каким-либо более-менее существенным багажом знаний считай так к тому невообразимо сладостному ощущению, будто бы он и есть наиболее существенный создатель всего того сущего, что буквально-то везде самозабвенно ныне вот его окружает.
И главное – все это лишь оттого, что некоторые авторы философских и литературных произведений чересчур уж ужасно спешат, им-то всегда попросту некогда…
Собственно говоря, прямо-то сейчас им и надо бы на самую скорую руку фактически в единый миг все вокруг себя сходу незамедлительно переиначить, да еще и беспечно совсем, совсем наизнанку…
И главное все это лишь потому что им весьма незамедлительно хочется явно так сходу добиться всего того безукоризненно наилучшего, причем разве что считай за счет одного того или иного мишурного блеска ослепительно светлых идей.
А они едва ведь начали где-либо брезжить – далеко, далеко вдали на той самой дальней линии горизонта!

243
А между тем яркая эта заря сколь однозначно может оказаться грядущим багровым закатом, если, конечно, ее и далее будут столь же радостно приближать одними ярыми кровавыми делами и тряпками вполне подходящего и соответствующего цвета, а не более-менее светлыми начинаниями на сугубо разумной и, несомненно, добровольной основе.
Однако для всех тех, кто уловил одну ту, исключительно зыбкую и ни в чем не определенную, блаженно же абстрактную суть, может и вправду показаться, что практика – это одно физическое осуществление неких теоретически верно обоснованных выкладок.
А между тем даже и тот наиболее ярый коммунист, строго обретаясь внутри сугубо своей профессиональной области, весьма резко глянет фактически как на олигофрена, буквально на всякого того, кто хоть что-либо подобное выскажет вслух по отношению к чему угодно иному, никак не являющемуся его светлой мечтой о всеобщем общемировом благе.

244
Однако как раз-таки в области безоблачно прекраснодушных философских измышлений не одним идеологам гиблого вероучения коммунизма, но и вообще довольно-то немалому числу из весьма многих иных левых товарищей беспрестанно же грезится нечто такое все из себя светлое, а главное – до чего немыслимо красочное…
А коли так, то ему давно бы, ясное дело, пора оказаться от нас совершенно невдалеке, да и надо к нему будет только лишь руки свои протянуть… и совсем вот того и близко не более.
Ну а все те никак не в меру активно возражающие или даже хоть сколько-то осмеливающиеся в чем-либо сомневаться, вмиг же при этом окажутся за забором, будучи весьма спешно отделены от тех остальных праведных и сурово краснознаменно идейных.
Ну а всем тем, кто был старательно процежен сквозь мелкое сито чисток, еще уж действительно предстояло пойти, чеканя при этом свой бравый шаг лишь как-никак весьма ведь резво строго вперед.
Ну а лицам крайне подозрительным столь угрюмо и колко всему тому недвусмысленно мешающим маячила на горизонте одна та лютая и скверная скорая смерть.
А всех тех простых и честных пролетариев мы ведь гуртом за общим и именно плоским, словно блин, счастьицем, ничтоже сумняшеся шеренга за шеренгой в тот самый наш чисто земной рай вскоре сколь смело разом спровадим.
Бога нет, а ад кромешный — это вся наша прошлая весьма неприметная жизнь.

245
Однако ничего хорошего и близко не выйдет из той чисто совсем же умозрительной попытки принципиально перестроить людей, внушив им абсолютно никак неведомые их житейскому разуму мудреные идеи.
Куда только скорее наоборот, именно из-за них они про всякий свой обычный труд сразу и позабудут или начнут делать его из рук вон плохо.
Ведь у их руководителей тоже теперь вместо множества реальных деловых расчетов в ход зачастую громогласно уж так и пойдет одно лишь то остервенело мнительное самовлюбленное невежество.

246
Да еще и как раз именно таковое, что никак не замедлит с письменным ответом в случае, если кто-либо нечаянно обронит случайное слово, поскольку ничто подобное никому даром отныне вовсе-то более не пройдет.
И в этом вопросе данная власть будет иметь самый максимальный и более чем вполне заправский успех.
Зато в других областях будет при ней до чего полный разлад и развал…
Ну а потому и добиться хоть чего-либо вполне элементарного было порою никак вот невозможно безо всяческих до чего еще многозначительных восхвалений в адрес безлико и серо властвующей над всем и вся коммунистической идеологии.
Ее всевидящее око было буквально повсюду и повсеместно.
А потому и ругать власть стало тогда попросту чудовищно же опасно.
Вера в лучшее и светлое или связанное с коммунистической партией и ее бессменным вождем оказалось тогда попросту по самому центру всего бытия.
В то самое время как все остальное реально тогда разом же отошло на исключительно малозаметный и, пожалуй, довольно незначительный – второй план.
Причем чистой души милосердие ко всякому ближнему тут же при всем том совсем безнадежно вытеснялось суровой бескомпромиссностью вовсе так, как всегда, до чего еще неукротимой классовой борьбы.
А на этом, несомненно, весьма так основательно гибельном для всякого грядущего благоденствия поприще совершенно же бессовестно подъедаются наиболее отъявленные палачи и убийцы.

247
Сама же цивилизация непременно потребует вполне полноценного насыщения мира мыслящих людей бесподобно бравыми высокими идеями?
Да нет – ничего подобного она и близко ни в жизнь явно вот никогда не потребует!
И если к чему она громогласно взывает, так это разве что к той значительно большей человечности со стороны всяческого разного рода нигилистов-философов.
А то понапишут они чего ни попадя, ну а потом кровь льется, словно бы из крана вода.
Хотя она между тем отнюдь не газировка в автомате, чтобы ее весьма целеустремленно в сырую землю разом проливали из-за какой-либо той мизерной логики полусладкой идеи, коей вся цена в базарный день – три советских ржавых копейки.
А между тем из-за всех тех как есть твердокаменно демагогических революционных идей люди своих родных братьев, а вовсе не всяких пришлых врагов интервентов, убивали, аки бешеных собак.

248
И все это разве уж именно потому, что кроме жестокости и легковерности в этом мире совершенно ведь ничего ровным счетом свои обороты довольно-то быстро попросту вот вовсе нисколько не набирает.
Человеческая сущность довольно-то резко к чему-либо лучшему никоим образом вообще вот не преобразуется и не изменяется, а в особенности от той предельно же простой перемены составляющих элементарный быт людей порою вполне так разнообразных его компонентов.
Ну а в особенности, когда это явственно касается одной весьма уж популистской смены вывесок.
Ну уж точно при всем том никак не какой-либо полностью так главной сути всяческой той или иной барской или холопской над ним ныне царствующей власти.
Скорее наоборот, быстрые, словно вихрь, изменения явно так всерьез отчаянно притормаживают всякий процесс развития человеческой психологии, а в том числе и психологии детской.
В конце концов, должен был человек хоть за что-нибудь крепко уцепиться в этом и впрямь подчас совершенно непредсказуемо изменяющемся мире?
И это должна быть именно вера и ни во что-либо ныне вовсе совсем несбыточно иное.
Причем это еще заодно и должна была быть одна только житейская вера во что-либо светлое и наилучшее.
Причем как раз именно от этого разом будет вполне ведь всерьез зависеть чей-либо невероятно большой и существенный успех.
И он зачастую чисто личный, ну а все общество может преуспевать, разве что коли оно состоит из тех самых самостоятельно мыслящих индивидуальностей и каждый из них должен идти только к своей цели.
В то время как успех до чего еще многозначительно общий не более чем фикция, если цели были поставлены кем-то явно извне.
Да и вообще сосуд содержащий веру это никак не горячая голова, а именно то самое пламенно горящее сердце.
А между тем оно у людей всегда и во все времена остается в точности тем же, это разве что восприятие чувств, что его фактически повседневно переполняют, неизменно являются самым прямым преломлением всей той ежечасно окружающей каждого из нас самой-то простой и незыблемо так чисто житейской действительности.

249
Любовь к ближнему, сострадание к страждущему – все это предметы воспитания, и их никоим образом и близко нельзя преподать в школе.
И разве что тут, быть может, чем-либо на деле сможет помочь одна только служба в той самой сплоченной плечом к плечу армии.
Ну а если все-таки заговорить именно о школе…
То вот именно тем сколь безупречно ярким исключением из всех довольно-то общих правил и могут оказаться те гениальные учителя, которых на всем белом свете не столь уж и много.
То есть, наиболее главное в человека закладывается именно, так считай, что в семейном кругу.
Сознание и мораль каждого отдельного индивидуума прежде-то всего формируют именно его родители, хотя и их тоже нельзя обвинить во всех чьих-либо страшных грехах, как и нисколько не стоит их до чего безотчетно хвалить за все достоинства, что порой на деле имеют место быть у их исключительно же несравненных деток.
Среда, в которой живет тот или иной отдельный человек, весьма всеобъемлюще создает в нем все его отрицательные и большинство положительных свойств, да к тому же и вообще все его истинные человеческие качества.

250
И, конечно, те доподлинно настоящие книги, что вполне стоят искренне доброго слова и впрямь могут оказать на кого-либо довольно-то существенное и одновременно с этим безупречно же положительное влияние.
Однако безо всяких обиняков надо бы разом заметить, что уж без своего собственного, да и вполне конкретного к тому желания подобное воздействие будет достаточно мимолетным и совершенно незначительным.
Ну а, кроме того, любовь к книгам тоже прививается как раз-таки некоей чисто внешней средой.
Да и далеко не всегда она со всею той изумительно верною пользой до чего прочно, затем пускает в какой-либо живой душе все те свои всеобъемлюще широкие и по-настоящему глубокие корни…
Поскольку нечто подобное, несомненно, во многом будет зависеть, в том числе, и от индивидуальных свойств чьей-либо чисто по-житейски безупречно так во всем исключительно отдельной личности.
Раз то совсем неизбежно, что при всем том откровенно насильственном их навязывании, книги, куда вернее окажутся сущей отравой, чем и вправду им  будет ведь некогда суждено послужить с какой-либо вполне наглядной пользой для всякой той или иной юной души.
А все, потому что добро и агрессия вещи принципиально несовместимые, когда кто-то и впрямь захочет добиться от человека чего-либо хорошего в смысле изменения его вкусов, привычек, отношения к жизни.
Это вот всякими добрыми уговорами чужое зло будет никак не сдержать, ну а нечто положительное можно прививать только лаской и теплом или надо попросту отойти в сторону вовсе уж отчаявшись добиться каких-либо стоящих того результатов.
Человек легко дичает и дабы вернуть его в лоно цивилизации нужно и время и терпение, но никак не сила и жесткий характер.
Причем то, что, в принципе, до чего откровенно в жизни каждого отдельного человека – так это, верное наличие вокруг него тех еще чистых и светлых родственных душ.
И вот как обо всем этом, несомненно, же гениально отозвался Антон Чехов в своей «Палате номер шесть»:
«Если позволите сделать не совсем удачное сравнение, то книги – это ноты, а беседа – пение».

251
И в этом плане великий классик вовсе ведь не ошибался, и фраза эта вполне безукоризненно отображает все то реально и поныне чисто и по сей день существующее положение вещей.
А между тем даже и взрослый уже человек, без тени сомнения, может по одному наилегчайшему намеку (приводящему его к внутреннему наитию)…  запросто заполучить именно тот весьма немаловажно нужный ему инструмент для всего того должного развития всей своей довольно-то во многом однобоко сформировавшейся личности.
Всего-то что внезапно и резко вдруг осознав, по каким это именно критериям ему и впрямь еще следовало изучать все те сентенции моралистического характера, что весьма обильно заполонили собой довольно-то многие современные творения великого искусства.
В «Декамероне» Джованни Боккаччо ее присутствие было совсем уж не настолько на деле разом приметно, или, по крайней мере, там она выражалась цельно, а никак не разбивалась на самые отдельные чересчур хрупкие ее фрагменты.
И может, все это сущее дробление вполне послужило самому несомненному и безукоризненному улучшению всего того как он ныне есть уровня всеобщей морали?
Да только почему это ничего подобного нигде и никак явно уж не наблюдается ныне воочию?
Но это, вполне естественно, одно лишь неуемное ерничанье автора и вовсе никак не более того.

252
Однако при всем том так и останется непримиримо бесспорным, да и на веки вечные принципиально незыблемым, то самое и по сей день до чего непреложное положение вещей.
А именно как раз то, против которого попросту явно бессильны все те прекраснодушно слепые чаяния.
Всяческое, весьма существенное влияние великой литературы более чем неизменно ограничено одним-то самым явным желанием читателя хоть чему-либо посредством самого прямого с нею знакомства и вправду действительно научиться.
Это совершенно так банально звучит, но иногда наиболее банальные истины менее всего доходят до ума и сердца всех тех, кто попросту совершенно искренне хочет увидеть весь этот мир в одних бледно-розовых ярких тонах.
Причем именно в том и будет заключен тот самый прямой и пронзающе острый более-менее объективный взгляд на вещи, если обо всем том довольно-то вдумчиво начать рассуждать чисто же логически, а не слепо ощущать все духовное и эфемерное исключительно так эмоционально…
Нет, и не может быть в том хоть каких-либо серьезных сомнений, что без искреннего к тому желания, как и самого конкретного разъяснения, а чего это человеку на деле следует изыскивать в мире книг, он-то в них ничего, кроме мудреных головоломок сюжета и красивых картинок жизни, попросту вообще никогда не узрит.
И уж вполне тому соответственно, и близко явно нечто подобное совсем не сумеет сделать его хоть чуточку выше, а также и несколько изысканнее и разборчивее во всех тех или иных средствах достижения своих целей.

253
Однако — это самое чисто бумажное искусство может и, наоборот, сделать кого-либо гораздо раскованнее и беспринципнее, поскольку в некоторых книгах то самое весьма легко достижимое и идеально далекое, словно же синее небо где-то высоко над головой, порою беззастенчиво тонкой нитью весьма прочно увязано, причем словно бы материнской пуповиной.
А между тем сладкие грезы – это разве что вулканический шлак мыслительной деятельности, им самое место только в виде удобрения, и на них затем когда-нибудь уж явно смогут взойти реальные ростки, куда поболее светлого грядущего…
Ну а нынешнее «мрачное» настоящее всяческие те абстрактно праздные и восторженные иллюзии и впрямь-таки резво были уж на деле способны сходу превратить в одну ту бездонную и бескрайнюю помойную яму.
И все это разве что из-за дикого отрицания всех тех окружающих реалий, которые надо бы между тем никак не выжигать столь пронзительным взглядом, а медленно трансформировать в нечто вовсе малозаметно лучшее…
Ну а всем тем невообразимо же яростным отрицанием и неверием можно ведь было разве что сходу разрушить совсем до основания все то вполне цивилизованное и нравственное, оставив при этом одни безумно яркие огненные предначертания.
Ну а от них столь между тем веет одним крайне коварным шаманством и лютой первобытностью.
Ну а действительно неспешно построить чего-либо лучшее можно было разве что на прочном фундаменте твердокаменно прочного сегодняшнего настоящего и ни на чем вовсе ином.
Ну а планы чисто же абстрактно светлого будущего они ведь не более чем суровая выжимка слезливых надежд на несколько лучшую долю народа.

254
Да и вообще кормить из своей плаценты «ВПОЛНЕ ПОЛНОЦЕННЫМ» добром может разве что тот, кто яростно хочет вытеснить именно что самим собой весь стародавний образ Бога, так и не дождавшись Его манны небесной.
А между тем то откровенно простое человеческое сознание будет возможно разве что всячески захламить именно тем непримиримо безгрешным энтузиазмом, и все барьеры, мешающие шагать к светлым далям вовсе-то несбыточного грядущего, будут начисто сходу ведь сметены.
И все то злосчастное и «несветлое» былое будет при всем том наспех тогда всеми силами раздавлено в самую что ни на есть совсем невыразительную кровавую слизь.
Ну а простой народ будет при этом яростно взнуздан и оседлан, и к его обычным пяти чувствам вскоре будет откровенно же присовокуплено то самое шестое и немыслимо верное социальное чутье, что никак не обманет, когда надо будет исключительно так, озверело громить буквально-то всякую крамолу вездесущего вольнодумства.
Ну, а те, кто вполне имели шанс хоть как-то приостановить девятый вал всесокрушающей социальной демагогии, попросту тихо дремали сколь, очевидно, явно рассчитывая, что все уж некогда само собою здраво утрясется, да и обязательно некогда образуется.
И вот он тот, весьма явный пример именно подобного крайне злосчастного мышления – Кир Булычев, «Возращение из Трапезунда»:
«Неужели вам не интересно поглядеть – увидеть воочию, чем завершится грандиозное действо русской революции? Клянусь вам, если бы не неотложные дела сегодня, я бы тоже уплыл лет на десять вперед. Ведь есть шансы, что Россия сможет построить новое общество. Что она станет добрым примером для иных народов. Большевики исчезнут как накипь – придут достойные люди, Россия заслужила это».

255
И это как раз подобным образом и мыслили все те как один дореволюционные сладкоречиво благодушные, восторженные либералы.
И все их взрывное нигилистическое мышление и впрямь-то выпестовало в народе то самое дикое неприятие плавно и неспешно некогда уж более чем повседневно существовавших дореволюционных реалий.
Да и вообще сам марксизм с его почти безгрешным умением корчить страшные рожи всему тому некогда совсем неспешно лишь еще формировавшемуся капиталистическому обществу, попросту сходу пришелся вполне впору всем тем, кто сшил себе фрак из врак про всякое то некогда будто бы грядущее всеобщее людское благоденствие.
А впрочем этакое чисто космического масштаба веромучение и выжгло буквально-то все на своем весьма долгом пути и главное разве что во имя того откровенно же мнимого спасения тех еще несчастных и впрямь доблестно в поте лица своего трудящихся пролетариев.
Да только чего тут на деле сходу затем как-никак хоть как-то вот еще уж поделаешь, коли то самое ныне, будто бы полностью довольно-таки давно минувшее время было более чем необычайно разом  пресыщено всем, тем квелым и праздным духом слепой и самодостаточной безудержно скороспелой восторженности.
Ну а еще было полным-полно и той чрезвычайно сытой и напыщенно властолюбивой, да и подчас попросту отчаянно невежественной зловредности духа.

256
Ну а правые силы те были как бы другим полюсом, всецело воплощавшим в себе всю суть того, что ныне полностью же заплесневело и покрылось вековой пылью.
Да только во имя спасения российской империи и надо же было загодя создавать мощную середину, и тогда бы никак не возникло страшного перетягивания каната, от которого, между прочим, при наличии второго Эйнштейна мог бы, в том числе и разом лопнуть полностью развалившись на самые мелкие куски, весь земной шар.
Коммунизм и без того пустил страшные корни, и не только политические, но и в самой той истинной глубине всякого даже и совсем невзначай хоть сколько-то подвластного ему людского сознания.
Причем его страшные когти на редкость жестко были вонзены не в одни те или иные страны Восточной Европы, потому, как и Дальний Восток и по сей день от него бессильно до чего ведь явно страдает.
И антитеза коммунизму – нацизм – тоже брал начало именно что в том крайне уж гибельном противостоянии коммунистическому бродячему призраку.
То есть никак он не возник разве что из всякого замшелого мрака чьей-либо хищнической капиталистической сущности.
Хотя, в принципе, само собой оно как есть сходу уж более чем однозначно, что тот невообразимо страшный и всепожирающий империализм всегда был клыкаст, воинственен и безжалостен ко всем жителям своих собственных далеких колоний.
А как раз потому и гитлеризм вовсе не был одинок во всех тех ранее и немыслимых по всей своей жестокости остро наточенных, словно столовый прибор, именно же безупречно цивилизованных претензиях на всемогущее мировое господство.
К примеру, то еще непомерно зловещее насаждение суровых заокеанских принципов безупречно милой сердцу белого человека свободы обошлось бедным вьетнамцам в два с половиной миллиона жизней, и это по одним тем довольно сомнительным официальным американским данным.
А между тем в основной своей массе то были люди никак не военные – дети и старики, и надо бы прямо сказать, что умирали они той еще жуткой и, кстати, ими нисколько не заслуженной смертью…
Напалм из длинных рук той наиболее в этом мире чисто же голословно гуманной и цивилизованной нации сыпался тогда бесконечно широкой рекой.
А чего — это вообще тогда можно сказать об агенте «оранж», раз уж был то сколь многозначительно иной способ массового уничтожения мирного населения, не ядерная бомбардировка городов и не нацистские душегубки…
Однако при всем том было ведь вполне, очевидно, что все те наиболее изначальные намерения весьма так неизменно являлись чем-то искристо светлым и гуманным, да вот незадача точно, как и всегда, именно ими и были уложены могильные плиты дороги, ведущей прямиком в кромешный ад.

257
А как раз потому и становится нечто уж безупречно прекрасное чем-либо никак непотребным, как и откровенно преступным.
Причем прежде-то всего это оттого, что на практике история пишется кровью, а не симпатическими чернилами.
Да только при всем том то уж совсем неизменное ее пролитие нисколько не должно было враз становиться весьма наглядным олицетворением наиболее наилучших надежд на некое чисто пресловутое светлое общечеловеческое грядущее.
Поскольку как раз именно той восторженно радостной поддержкой былинно революционных свершений и был тогда разом протоптан довольно-то недолгий путь к той единоличной власти, что и по сей день воевать со всем своим же народом и близко-то никак явно не разучилась.
Сотворенный всякими благими чаяниями новый мир до чего неевклидово заменил все то прежнее религиозное мировоззрение, чем-либо, что отныне оказалось целиком основано именно на том беспроглядно кровавом принципе нагана и штыка.
Причем это как раз и было наиболее простым и весьма лаконичным концом всей той прежней и совершенно «безрадостной жизни».

258
И вот как-никак, а то самое общество так и, «поварившись затем в чистках, как соль» (слова Мандельштама), вполне уж всерьез до конца затем подрастеряло всякую свою прежнюю истинную веру, а в том числе и в человека вообще и все его действительно достойные подобного звания людские яркие качества…
Буквально повсюду всем тогда стали неизменно мерещится некие злые враги…
А между тем при всем том безвременно зловредном сгущении туч совершенно озверелого фанатизма серая толпа запросто примет к сведению буквально все, что ее властителям только и окажется ныне так разом угодно.
Ну а коли, кто и осмелится супротив того хотя бы слово свое веско и безо всякого спроса с великой горечью даже и для и самого себя ни о чем не подумав все-таки произнести…
Нет, как-никак, а буквально в тот же миг его тогда на веки вечные, недолго думая, враз успокоят выстрелом в затылок при сколь надежной помощи никак небезызвестных девяти граммов свинца.

259
И, в сущности, те крайне тупые, так и вознесшиеся именно при той новой власти позорно мелкой души пролетарские аристократы при таких делах не только весьма успешно правят бал, но и заказывают музыку (а в том числе похоронную).
А этот реквием по всей той прошлой и безыдейной жизни явно низводит данное государство до вполне однозначной деспотии, а именно сущего всевластия чьего-либо никем отныне вовсе непревзойденного ума.
И данный крайне-то праздный ум именно что вообще вот отказывается хоть как-либо воспринимать обыденные реалии именно в том неприглядно наглядном их виде, в каковом они собственно ныне есть, да и далее будут существовать по тем объективным законам всякого общественного бытия.
Причем так оно как раз ведь поскольку, что все те новые властители людских судеб чему-либо вовсе иному явственно предпочитают чисто свое внутреннее и никак ни с чем внешним нисколько не связанное наитие…

260
И вот как-никак, а именно во имя того дабы спешно стреножить всю ныне имеющуюся общественную жизнь, ну а затем и повести ее далее жесткой рукой под уздцы и надо было спешно скормить людям безнадежно эфемерные мечты в которых настоящим был один безумно тяжкий путь, а цель была начисто вымышлена.
Да и вообще сам как он есть принцип большевистского равенства — это же само воплощение праздно слащавой, и помпезной серости, а его и близко нельзя будет создать без некоего общего внешнего каркаса, что будет той еще суровой силой разом надет на общество, словно бы смирительная рубашка на буйного душевнобольного.
Причем подобного рода действия непременно будут затем еще в себя включать самый явственный принцип бессчетного уничтожения наиболее колоритных личностей, а особенно если они смеют сохранять за собой право на явную самобытность и свободу мысли.
Поскольку отныне это право было полностью узурпировано великим вождем и всем и каждому полагалось находиться только в его непомерно огромной тени…
А и впрямь на вот тебе – все вокруг наспех отныне полностью подчинено разве что лишь его демагогически выхолощенной логике, и это только ему нынче и было дано то наивысшее право – отныне всесильно повелевать душами и судьбами до чего многих людей…
И вот теперь абсолютно любое даже и самое малое поползновение на ту хоть какую-то полноценно осознанную работу мысли всегда уж окажется вполне подконтрольно какому-то крайне безответственному убогому умишке.
Ну а чисто потому и частенько весьма многое сходу сгинет абсолютно же понапрасну в сущих тенетах старательно напускаемого «лучшими друзьями народа» тумана безмерно словоохотливых демагогических излияний.

261
И товарищи большевики как-никак, а на редкость самоотверженно любили во весь свой зычный голос смачно поразглагольствовать о чем-либо большом и безупречно главном, однако все их крайне незатейливые затеи довольно-то быстро, вскоре становились одними бесцветными миражами.
И происходило это как раз из-за вероломно прокрадывавшегося во все их грандиозные планы извечно пронырливого общественного зла.
То есть некоторые из них может, и реально хотели всякого безупречно наилучшего, но все пути к нему были для них наглухо закрыты в силу самого абсолютно их непроходимого невежества.
То есть даже коли их «светлые мысли» и были строго призваны весьма скоротечно переиначить твердо и неизгладимо устоявшиеся принципы всей той невообразимо широкой общественной жизни…
Да вот, однако, всегда это у них хромало как есть именно на обе ноги.
А как то вообще могло быть иначе, коль скоро были они со всех сторон неспешно обложены суровой данью, а именно той извечной стезей своей до чего отстрой большевистской необходимости единственно верного форменного грабежа в размерах всей страны?
Ну а несколько позднее, после реализации всех их мечтаний аналогичная судьба вполне ожидала и весь тот (без них-то) исключительно безыдейный мир изумительно праздных вещей и событий.
А между тем чего-либо светлое создавать самим было бы для них совсем неуместно, а потому и могли они только ведь и питаться народными соками, выгребая все подчистую, а в особенности сельчанам они с какой-то необычайной же радостью всегда старались никак не оставить не единой лишней крошки…

262
И это именно в той неустанной битве за урожай они и проявляли наибольший максимум во всем остальном крайне неказистой смекалки.
Ну а впрочем, и вообще были они как никто другой невероятно сильны в области досужего разъяснения буквально всеобщего народного блага, поскольку как раз это и было их самым истинным хлебом насущным.
А если о том призадуматься, а во имя чего это они весьма старательно перед всем честным народом так и раздували же ноздри?
И неужели все это было нужно только дабы сказочно и ярко на одних пустых словах сходу променять «совсем несветлое былое» на всю ту несбыточно яркую грядущую жизнь, которая, однако, была иллюзорной и пламенно сияла с одних отъявленно лживых плакатов.
И ведь главной сутью всех тех так и случившихся после революции перемен уж точно никак не был слепо избранный народом путь.
Поскольку никакого своеволия восставшими массами на деле не было выказано, да и вообще всему тому безграмотному населению от века еще забитой страны те самые золотые горы были только разве что наобещаны…
Потому как звериная тропа большевизма вела к одному никак не временному обнищанию, как и самому жесточайшему расколу внутри всего того лишь слегка подученного грамоте сельского люда.
Да только учили его читать и писать вовсе не для безупречно настоящего овладения всеми науками…
Безграмотный народ – он воззвания светлые прочитать уж совсем не сумеет, а для каких-либо иных нужд грамоте учить его никто и никогда явно не собирался.

263
Вполне самостоятельно мыслить учить или ничего сами-то по себе никак не значащие наспех заученные слова раз за разом безо всякого толка заставлять повторять – это на деле никак не одно и то же.
Да что есть, то есть дивно красочными словесами полыхать советская власть и вправду умела, как никто иной на всем белом свете попросту никогда ни в жизнь бы нисколько не смог.
И это надо - по ее с виду вроде бы более-менее толковым словам, она всегда и ко всем проявляла ту самую практически родительскую заботу.
А это, собственно, вполне означает, что буквально о каждом том или ином до конца преданном ей гражданине она пеклась, словно бы родная мать.
Однако вот мать и власть в простонародной речи всегда неизменно были едины исключительно в одном сугубо матерном смысле!
Слова, когда они разве что льют да льют вязкий мед приторно сладких словопрений, стоят вовсе-то сколь немногого, ну а за всем тем настоящим стоят самые насущные, конкретные дела.
Творческая импотенция духа довольно-таки часто излишне речиста, однако лишь с одного виду весьма занимательна и величава, поскольку внутреннего содержания она, как правило, попросту не имеет.
Еще величайший классик Уильям Шекспир в своей бессмертной трагедии «Ромео и Джульетта» восклицает:
«Богатство чувств чуждается прикрас,
Лишь внутренняя бедность многословна».

264
Однако при всем том вполне ясно лишь, то одно, а именно что внутри душ аскетичных людей, что неистово творили наиболее первоначальное лютое зло большевистской революции…
Нет уж при всех тех вдохновенно пламенных речах, которыми они так и разжигали самые примитивные инстинкты серой толпы, наиболее главным стимулом к действию в их характере было связано вовсе не с желанием любыми путями захватить, а затем удержать в своих косоруких конечностях всю как она есть политическую власть.
Или вот совсем уж явно не желалось им заполучить самый широкий доступ к роскоши и безмерному богатству высших классов, раз все тут строго объяснялось одной той сущей тьмой предельно простого их бессребреного невежества.
То есть никак нельзя сказать, что ими фактически беспрестанно руководил именно бес наиболее отвратительно скотского разрушения.
Поскольку куда скорее то была одна весьма яростная жажда перемен в быте и нравах безнадежно погрязшего в мытарствах бесправия и произвола сколь стародавнего в мученичестве отечества.
И их черные души буквально до самых краев переполняли розовые мечты, что были исключительно чистыми от всякого себялюбия, и они вполне искренне шли на смерть ради блеклых идеалов той будто бы новой жизни…
Причем уж тем более чьи-то чужие жизни им было совсем и близко никак не жаль!
Они так и упивались лютым насилием, и хлебом насущным для всего их считай щенячьего интеллекта разом тогда ведь и стало именно то яростное разрушение всего того, что когда-либо было доселе так прежде.
Однако при всем том были все те крайне суровые ликом большевики-ленинцы разве что теми доподлинными аскетами-фанатиками, и никакими материальными подачками сталинской власти их было ни в жизнь никак не купить.
Зато их можно было почти поголовно изничтожить, более чем сходу выдернув их из рядов, словно ту еще сорную траву…
Что и было вполне ловко же сделано всеми теми бессчетными соискателями земных благ, тоже между тем сколь нередко то и дело попадавшими под сталинский топор, а в том числе и ради острастки, чтобы, значит, скоты, никак не зарывались.

265
Ну а их безумно ярые мечтатели-предшественники ни в едином-то глазу совсем не понимали, что всем тем беспечно веселым шагом они так и идут в самую бездну всеобщей разрухи и духовного обнищания.
Да и главное – туда же весьма беззастенчиво толкают и каждого из тех, кому вовсе ненароком «посчастливилось» появиться на белый свет в дивную эпоху слепо воинственных революционных преобразований (катастрофических перемен)…
Их никто из простых обывателей и близко не ожидал и не просил, и все то население ныне полностью столь многозначительно бывшей царской России товарищи большевики осчастливили на редкость же беспардонно насильственным образом…
Ну а действовать как-либо иначе та еще первоначальная (ленинская) власть попросту уж явно так именно не умела, поскольку боролась она за новую жизнь с вилами и факелами в отнюдь не мозолистых руках…
Ну а те чрезвычайно великорадостные заявления данные большевиками, по всей сути своей, были довольно-то искренне беспардонно более чем отъявленно лживы…
И вот уж те всею той всеобволакивающей демагогией никак не наспех обутые в лапти люди строили и строили новую жизнь, обгладывая при этом все старое до самых его костей, а так ему мертвому быть и вовсе безо всякой совести вполне ведь разом тогда оставаться.

266
Да только было — это разве что полбеды, поскольку тем наиболее главным и безумно страшным во всей той разом уж именно вслед за революцией возникшей действительности явно оказалось сущее лишение движимых пламенем революции людей всяческих вообще каких-либо самостоятельных волевых импульсов.
Ну так мало того заодно еще и нечто подобное тогда верно сосуществовало диком симбиозе с абсолютной вседозволенностью во всем том необъятно широком общественном смысле.
Да и вообще весьма порядочная часть населения при большевиках вскоре стала чисто аморфным придатком необъятно огромной государственной машины…
И она, прежде всего, была создана ради подавления всякого свободного волеизлияния личности.
А в том числе и внутри тесно сплоченных рядов коммунистической партии.
При таких делах вне серьезной опасности мог быть лишь совсем бесхребетный приспособленец, а никак не тот искреннее верующий в марксистскую ахинею самый яростный фанатик.    
Ну а те из старых партийцев, кто все-таки выжил – может, и чисто случайно не был растоптан сапогами юрких и ловких прихлебателей той беспрестанно засасывающей в себя всеобщей же революционной каши – они-то вот, собственно, как?
А кто уж из них, как только мог затем ведь всячески тогда и старался…
Многие из тех до чего искренне сознательно косолапивших к светлому будущему старых большевиков попросту приняли за чистую монету, все те новые правила совершенно бессовестной словесной игры… и была она совсем безнадежно тогда разом затеяна, будто бы чисто во имя тех исключительно же грядущих славных дней.
Да вот, однако, Сталину и его клике все равно было со всеми теми старыми революционерами сколь излишне цацкаться попросту вовсе совсем не с руки.
А все это как раз, потому что были они чрезвычайно же преданы старой идее, а, следовательно, никак не продажны…

267
Однако сама по себе эта их великой кровью всласть упившаяся «славная идея» до чего беспрестанно всячески требовала сущего гниения душ и их морального раздробления.
Ну а заодно также и всяческих во все стороны столь откровенно беснующихся самообличений.
Причем всему тому должно было происходить именно в самом том омерзительно криворотом разнообразии сущего нагромождения всяческой той самой отъявленной лжи…
Так что, когда все те первоначально провозглашенные «светлые принципы» вовсе ведь безвременно чисто быльем поросли, то есть разом стали они во всей той крайне неприглядно серой обыденности сходу оголяющей зад нищеты волей-неволей вконец увядать…
Нет, именно тут и пришла пора старым большевикам, «как тем еще волам», всеми силами впрячься, именно дабы лишь еще задушевнее наподдать тому чисто дальнейшему скольжению гильотины, дабы всенепременно при этом затем суметь хоть как-то приостановить ее над своими собственными бедовыми головами…
Раз уж и до них, бескорыстно праведных, как и кристально чистых перед лицом своих товарищей по партии, тоже ведь ныне дошло-таки дело.
Поскольку вполне еще надобно было бравым коммунистам первого созыва тех самых вконец закусивших удила палачей хоть сколько-то по мере сил посильно в разум же привести и несколько приструнить.
Ну а считай как раз для того им и было жизненно необходимым если и не растрогать, то хотя бы весьма сердечно опечалить великого вождя, тем самым остро где-то вдали намечающимся (от всего того чрезмерно деятельного переусердствования) самым-то наглядным критическим перебором.
Ну так главное еще и считай сразу во всех необъятно широчайших рамках всей той непомерно огромной советской страны.
И так это как раз поскольку, что из-за всего того было бы возможно некогда затем ожидать каких-либо довольно-то больших и никак не житейских неприятностей…
Да уж действительно самое начало полноценно реальных послаблений при подобном раскладе было бы явно так попросту неминуемо.
Ну а как раз во имя того дабы их от той некогда всемогущей сталинской власти и впрямь на деле было возможно добиться, им, как всегда, и надо было ВСЕМИ силами столь основательно доказать фактически двужильную свою способность к тому на редкость позитивному труду во имя всеславной большевистской партии.
И уж дело тут исключительно ясное, что они проникновенно страстными речами до чего яростно были готовы всеми силами двигать вперед и вперед кровавое колесо российской истории.
И главное: во всей той чисто дальнейшей «блестящей перспективе» наиболее главным для всех тех большевиков – верных ленинцев – было как раз-таки то, дабы вся эта их «промозгло светлая жизнь» действительно затем на деле стала, как можно значительнее собою напоминать сущий театр абсурда.
Ну а уж во всем этом они и вправду были словно та еще рыба в воде.
Взято из «Норильских рассказов» Сергея Снегова:
«Итак, вера! Вера в мощь революции порождает ужаснейшее бездействие, непростительное легкомыслие. Вера в то, что нынешний НКВД ни в чем не отличается от старой ВЧК, превращает злодеяния в достойные поступки.
Вот корень зла – вера, фанатическая вера! Этот корень надо выдрать из недр души, иначе гибель! Пусть лучше кровь сомнения, боль прозрения, чем сломанные кости при падении в пропасть! Страна неотвратимо катится под уклон, но никто не верит, что под уклон. Все так постепенно, к тому же – пышные фразы о полете вверх! Выход один – наддать скольжению вниз такого толчка, чтоб люди в страхе схватились за тормоза! НКВД истребляет революционеров, а страна верит, что идет выкорчевывание гнилья. Так помочь, помочь НКВД, заставить его совершить такие деяния, чтоб усомнились дураки, в ужасе отпрянули умные! Тебя арестовали по подозрению? Немедленно признавайся во всем, в чем заподозрили, навали на себя еще, обвини своих знакомых в чудовищных преступлениях, клевещи направо и налево, пусть разят направо и налево! А если следователи усомнятся, обвини и их в пособничестве врагам, истошно ори, что они в душе предатели. Внеси ужас безысходности и в сердце судей, чтоб они не смели не поверить тебе, не смели тебя оправдать. И пусть этот ужасный процесс как пожар охватит всю страну, тогда кинутся его тушить. На снедающий туберкулезный жар обычно не обращают внимания, пока не становится слишком поздно, но на открытый огонь несутся отовсюду. Ни перед чем не останавливаться, меньше всего заботиться о логике, любой абсурд годится, чем абсурднее, тем сильнее! Обвини в агитации немого, безрукого в диверсии, безногого в терроре, слепого в писании листовок, мать десятерых детей в шпионаже. Героя Социалистического Труда в саботаже, Героя Советского Союза в измене – это да! Говорю вам: чем нелепее, тем сильней! Чем хуже, тем лучше! Иного пути спасения нет!»

268
И надо бы кое-кому как раз ведь о том до чего назрело напомнить, что и Евгения Гинзбург тоже в точности о том самом глаголет: старые революционеры действительно советовали верную рукой сходу разжечь пламя террора, куда лишь сильнее, дабы страну фактически захлестнуло гигантской волной совершенно напрасно пролитой крови.
Ну а подобные безрассудно суровые взгляды на жизнь вполне всерьез довольно-таки толково и весьма красноречиво говорят о тех самых еще изначальных свойствах всей той наиболее обыденной и чисто же житейской психологии революционеров старого закала.
И главное чего — это именно при такого рода делах само собою разом ведь тогда сколь всецело выходит!
Уж покуда все те аскеты-пройдохи воду в ступе денно и нощно толкли, свою кашу варили, ну а скудную баланду жевал кто-либо некто совсем так горемычный другой – все у них, понимаешь ли, было ликующе ярко и исключительно так безупречно светло.
А туточки им и самим ее скушать вдосталь разом еще довелось, ну а чего это нам при подобном раскладе вообще вот нынче тогда церемониться?
Нет, уж как есть продолжим тогда в точно том же духе буквально все на этом свете чисто так беспощадно разом крушить, авось власть возьмет, да и непременно вот явно одумается.

269
Причем коли чужие у нас вовсе некстати ныне попросту раз и навсегда кончились, то давай тогда будем отныне всех тех доселе своих под топор террора более чем сходу разом уж класть.
Поскольку для нас самих наиболее главным тут будет как раз-таки то, чтобы на жалких обломках здравого смысла хоть чего-либо этакое корявым росчерком пера было совсем вот второпях разом уж мелко, затем ведь начеркано.
То есть, коли ради тех отдаленных потомков, и впрямь ныне стало именно нужно, дабы на надгробии дряхлого и прежнего были бы верной рукой дикими каракулями выведены чьи-либо довольно малоразборчивые инициалы…
Ну так само собой разумеется, что при тех весьма прискорбных условиях крайне же иссушающе суровой действительности сколь бесславного революционного быта, в конце концов, и близко никак не скрепя сердце будут вскоре поставлены подписи под всеми теми крайне многочисленными расстрельными протоколами.
Причем, в первую очередь, в те лютые и мрачные времена всячески сколь последовательно изничтожалось никак не то отчаянно коварное стародавнее прошлое, а именно то светлое будущее, которому отныне попросту было никак не судьба действительно стать всем тем доподлинным и самым обыденным настоящим.

270
Ну а когда тот заново пересозданный новый мир ныне совсем же безнадежно стал тесен для бескорыстных разрушителей прежних времен и тех всеобъемлюще прагматичных новоявленных угнетателей, те последние, до чего быстро и деловито переименовали героев в подлых предателей.
То есть, всяких тех пламенно аскетичных революционеров именно те на удивление хваткие их же последыши, в конце концов, и сделали грядущими жертвами весьма самочинно именно ими и созданных революционных жерновов.
И это само собою сходу так разом и вышло, что — это именно наскоро переломав все кости старого режима революционное правосудие довольно-то быстро затем свершило в точности тот процесс в отношении абсолютного большинства большевиков того еще наиболее первого ленинского созыва.
А те и впрямь всеми правдами и неправдами единодушно и безуспешно старались, хоть как-либо умудриться, весьма посильно выползти из-под той тяжелейшей пяты НКВД как есть еще прямиком назад на белый свет.
Ну а разве что потому и довелось всем тем нисколько не слабым духом и телом людям и впрямь-то беззаветно, затем оказаться сходу готовыми, если будет надо весьма спешно пойти на буквально любые самые страшные и бесчеловечные жертвы.
Однако до чего безудержно при всем том они бесконечно же таяли от великого вожделения переполнить бы до тех самых краев немыслимо безграничное долготерпение всего своего народа.
Ну, или как минимум несколько урезонить главных заправил всей той вконец осатаневшей вакханалии, более чем основательно их, напугав всем тем, что народ вскоре вовсе-то уж перестанет верить во всю их извечную тягомотину идеологически чудовищной бравой демагогии.
И она действительно была, считай, попросту жизненно так кое-кому необходима.
Ну а те, кто явно не смогли из нее сделать самое любимое лакомство для всего своего народа, всячески старались вернуть доверие и кое-кому это действительно тогда удалось.
Причем кое-кому более чем искренне казалось, что как раз именно это и было жизненно же необходимо чисто так ради того, дабы нынешние палачи хоть как-то одумались и стали бы, куда поболее ныне разборчивы.
Ну а там, того гляди, может, и наш вклад в дело уничтожения истинных врагов вполне ведь верно оценят, да и выпустят на ту давно уж для чьей-то души немыслимо долгожданную свободу.
Причем, то вот как раз и была логика большевиков с дореволюционным стажем, судорожно изнемогавших от жутких тягот совершенно так мнимого своего противостояния той как-никак, а во всем бессмертно им родной коммунистической партии.
Ну а идею ту никак не иначе, а сам великий вождь им исподволь (в виде сладкой косточки) вместе с киркой более чем хитромудро так тогда ведь точно подбросил.
И ему-то самому нечто подобное могло бы оказаться потребным, разве что, ради того дабы их вот самих затем и выводить на расстрел за оговор честных товарищей, когда пламя террора действительно перейдет ту чрезвычайно размытую гипотетическую границу.
Ну а как раз потому и возникнет пресловутый перебор о котором они до того беззаветно тогда уж мечтали.

271
Да и вообще, они жили разве что ради смерти всего того не в едином глазу и поныне-то никак не минувшего!
И кое-кому точно было попросту невдомек, что людские судьбы никак нельзя будет дьявольски выправлять сходу, как есть, верною рукой оседлав весь свой безнадежно отсталый народ.
Да и вообще сколь бессребренно добиваться всякого того крайне сурового равенства абсолютно никак попросту вот нельзя.
Ну а в особенности коли, кому и впрямь доведется вооружиться самой посильной же помощью всякого осатанелого невежества.
Раз никак не иначе, а только ведь и будет до чего яро оно отрезать буквально все по его мнению полностью излишнее и более чем чрезвычайно выделяющееся из общей серой массы.
Нет уж ту безупречно настоящую свободу, нужно бы весьма бережно нести над собой именно как тот еще хрустальный сосуд, а светлое людское братство никак загодя абсолютно так не выдумывать.
Потому как нечто подобное и по сей день по большей части вовсе эфемерно, а подчас и вообще невообразимо разом-то сказочно.
Да только совсем об этом даже и не подумав кто-то именно весь до самого глубокого дна переполнившись верой сколь откровенно начал собственно действовать будто бы во благо всего того единовременно с ним существующего общества.
Столь уж строго заполнив при этом своей бешеной энергией все уголки и дали совсем необъятной шестой части суши.
Так и главное вполне еще верно подковывали эти левши каждую блоху революционными идеями.
Так ведь и наделяя всякого ближнего своего искренней и суровой верой в тот разве некогда затем лишь грядущий и всецело благой явный успех.
И вот, считай, непосильно приподняв с самого пола безобразно грязную (а где ей там было быть хоть сколько-то чистой) идею безукоризненно абстрактной социальной справедливости, большевики и сумели укоренить некую новую пролетарскую мораль.
И ведь главное в ней было во всем явно сродни чисто первобытному мироощущению еще того попросту совсем стародавнего каменного века.
А именно где-то глубоко внутри там были в точности те же табу и культ всесильного вождя и шамана.
Ну а впрочем, и вообще безудержно ярое обожествление откровенно грубой физической силы…

272
Ну а та ни на что праведное вовсе непригодная абсолютно так мнимая социальная справедливость и была тогда разом превращена в этакий во все стороны сверкающий всеми своими яркими блестками совсем так ничтожный фетиш.
И все — это между тем при том, что за внешними атрибутами той чисто парадной народности всякий интернационализм сколь неизменно имеет внутри себя самое настоящее двойное дно - всеобщей нищеты.
Но сама внешняя форма авторитарного государства при этом — вот будет более чем безупречно отшлифована, а потому и всегда будет иметь самый восторженно праздничный вид.
Ну а вся его до самого неприличия грязная изнанка будет при этом до чего тщательно скрыта и чтобы ее разглядеть нужно будет весьма старательно вглядеться во все детали…
Причем словно то еще единственно верное лекало буквально для всего у этой власти была именно, что своя личная мерка…

И это как раз ее они сколь безупречно затем и использовали в той самой чисто повседневной практике во имя самого действенного предохранения «священных государственных основ» от всех тех хоть как-то возможных поползновений со стороны всего того крайне нечестивого (для них) житейского ума.
И главное все у них теперь весьма строго объяснялось одной лишь беспристрастной государственной необходимостью.
Ну а заодно и тем наиболее основным моральным стержнем им неизменно же служила та еще пламенная страсть безукоризненно верного служения коммунистической идее.
Причем при всей той чисто внешней заученности до самого нутра впитанных догм та чисто житейская сторона души партийных бонз была более чем неизменно повернута именно в сторону одного того весьма хорошо обустроенного личного быта.
А чисто потому и их безмерная вера во все хорошее была явно связана вовсе никак не со стремлением действительно проложить дорогу к лучшей жизни для всего остального общества.
Нет уж все их однотонно серые мысли только лишь и крутились вокруг в точности того яркого продолжения весьма беспардонного властвования при помощи посулов и откровенно лживой патетики.
Ну так мало того в ней ведь было явно никак ни на грош от какого-либо вообще здравого смысла.
Да вот зато хоть отбавляй там имелось всего того крайне вот откровенно помпезного самодовольства.
Причем настояно все это было, прежде всего, на той исключительно элементарной зависти ко всякой практичной и хозяйской сметке.
Ну а вполне уж точно также и на полнейшей темноте насквозь пропитанного демагогией, как есть отчаянно тупого пролетарского невежества.
А нечто подобное и было то чем большевики, весьма ведь тщательно обкормили не одно то именно их безлико и безраздельно личное поколение.
И как раз потому всем тем вконец обездоленным и несчастным людям и предстояло еще жить и жить всеми теми сплошь обыденными страстями, дутый энтузиазм, вычурно выказывая разве что там, где тому и впрямь было положено оказаться именно что по ранжиру…
Как говорится, коли уж так оно нынче значиться надо… то вот, сколь еще незнамо куда с песнею смело, товарищи, в ногу всем тем дружным строем на редкость верно чеканя же шаг до чего ответственно тогда и пойдем…
Однако все — это на любой тот маломальский личный интерес вовсе-то никак не оказывало ровным счетом даже и самого малейшего, хоть сколько-то весьма существенного влияния…
Скорее наоборот, дикий вещевизм советских времен – он и есть самое явное следствие утраты многих духовных и моральных ценностей в серую эпоху совсем небезызвестно апофеозного и помпезного сталинизма.

273
То есть, конечно, и некогда затем вполне возможно было кое-как на силу отыскать смелых и горячих молодых людей, которые со сколь радостными лицами уж непременно и впрямь-то на деле отправятся строить дорогу в никуда, как это было с тем, считай полулегендарным БАМом…
А впрочем оно и понятно, их-то как есть сурово зажгли блистательной идеей, да и народу великая стройка могла хоть чуточку подогреть на редкость успевший, порядком давно поостыть (к 70-м годам прошлого века) весь тот былой энтузиазм от самого осознания чего-либо дружно и весело строящегося во имя светлого будущего, до которого мы почему-то никак, ну никак не дойдем…
Нет, конечно, вполне будет возможно более чем сходу на деле весьма взвешенно обойтись и безо всяческих подчас совсем никчемных и чисто же бестолково излишних упреков, что как есть будут лениво и безответственно брошены в сторону той нынче совсем необычайно давнишней эпохе.
Раз уж будто бы тем единственно верным и на наш сегодняшний день только ведь и будет, всласть до чего многое взвесив на весах вполне современных веских суждений и близко так далее не придаваться всяческим вздорным провидческим речам о том крайне извилистом и ныне давно минувшем времени.
Раз явно нам попросту довелось обитать в несколько иную эпоху, нежели чем была та, в которую жили, те считай совсем еще вовсе иные люди.
Они-то и близко не могли ведать дальнейшие превратности судьбы своей страны, а потому и был им абсолютно неведом конечный итог всех их попросту же невообразимых для всякого сегодняшнего нашего понимания до чего вполне благих усилий и светлых устремлений.
Да только все тут дело было как раз именно в том, что кто-нибудь снова может надумать и предпринять великие кровавые дела целью, которых разом окажется в точности то удивительно быстрое и «безоглядно праведное» превращение всей толком ныне никак необустроенной общественной жизни из некоей горькой народной доли в дивный райский сад.
А между тем всего этого вовсе уж и невозможно будет добиться одними теми красноречиво нарочитыми и громогласно властными декретами или яростными потугами на самое так чересчур скороспелое осуществление всяческих отчаянно безответственных общественных преобразований.
Тем более, что все они были неизменно уж чисто бутафорски основаны на совершенно ведь несущественной смене декораций буквально-то всегда в России строго самодержавного общественного распорядка.

274
И чего это вообще будет возможно же сходу сказать, истинная общественная реальность действительно во многом постепенно видоизменяется, причем к одному лишь чему-либо безупречно самому наилучшему.
Однако нечто подобное происходит разве что благодаря сколь доподлинному сподвижничеству (безо всякой внешней яркой оболочки).
И именно тем до чего тяжким трудом и организуется заново на всякой обыденной практике то, что никак не абстрактно, а весьма же полноценно так жизненно, раз было оно создано, во всем опираясь на объективную реальность, а не на бездумное хотение куда поскорее бы сделать общество более счастливым, обхватив его, словно спрут, в своих необъятных задушевных объятиях.

275
Вот в точности так оно было и со всеми теми пространными нотациями, что могли быть основаны на одних многозначительно же возвышенных книжных оргвыводах, а никак не на максимально простейшем житейском рассудке.
Да и точно также тут весьма сходу мелькает ночным мотыльком до чего явное желание буквально разом одарить кого-либо счастьем, во всем при этом только-то и полагаясь на чисто свой собственный жизненный опыт.
А книги между тем дают одни довольно общие представления о духовности и совести, хотя в принципе, существует и тот и близко-то никак неоспоримый и чисто житейский факт.
Уж как тут не крути, а и впрямь-то именно что с головой окунувшись в их мир, разом окажется на деле возможным, всеми силами почерпнуть и что-либо, несомненно, уж весьма многозначительно ценное.
Однако, то ведь явно окажется ни в едином же глазу и близко так на самом деле совсем не важным, насколько и впрямь оно будет во вполне достаточной мере безупречно разумным, вечным и добрым.
Раз будет оно безупречно так только, и находиться в самой что ни на есть весьма прямой и самой твердой зависимости от весьма верно проявленного читателем желания действительно воспринимать данную нам жизнь с ее извечной суетой именно как нечто, нисколько не увязанное с миром книг некоей самой вот неразрывной нитью.
Поскольку нить эта - всецело являясь той попросту единственной путеводной звездой в тех чисто житейских и подчас крайне жестоких пертурбациях, будет отнюдь никак не нитью Ариадны.
Нет, подобный восторженно прекраснодушный подход ко всей действительности сам уж собой разве что и уведет в тот еще бесконечно запутанный лабиринт, а именно в гости к Минотавру вселенского тоталитаризма.

276
И это именно как раз во имя должного избежания никак уж не благого исхода всех наших ратных дел, и надо было буквально всегда вот до чего еще непосредственно помнить…
Главное в жизни всегда находиться в трехмерном пространстве и книги его разве что всего-то обрамляют и все написанное в них является одним ее довольно-то блеклым и аморфным преломлением.
Причем оно зачастую явно кривое и так это буквально у всех, а в том числе и у тех авторов, кто вдосталь вырывает из самой плоти реальности ее рванные и кровоточащие куски.
Ну а некогда потом на свою поживу приходит именно тот безумно страстный любитель чужих мечтаний и грез и вот он до чего умилено достает книгу с полки и разом уходит в свой собственный беспредельно иной мир необычайно светлой и крайне контрастной духовности…
И это, конечно, само собой вполне хорошо…
И плохо тут разве что то, что есть еще и мир тех совершенно не светлых серых реалий и людей, которых совсем уж не надо бы чересчур вот идейно приподымать из всей той лужи их скверной и более чем повседневной обыденности.
Поскольку для самого посильного изменения их образа жизни вполне еще потребуется разве что хотя бы немного начать их действительно замечать.
А коли кто-либо до чего откровенно же при всем том, раздвигая рамки всего ведь нам привычного мигом сходу уходит от всего того, что из себя наглядно представляет вся эта наша удивительно общая и подчас довольно-то пока скотская жизнь…
Ну а, следовательно, всякого подобного человека разве что затем только и оставят полностью равнодушным какие-либо те будничные проблемы бесцельно праздных обывателей, что живут одними мелкими своими страстишками, и ничем иным собственно прочим.
Правда, иногда некоторые люди весьма запальчиво воспламеняются мыслью, как бы это именно им чисто уж сходу переиначить все общественное бытие к чему-либо невообразимо так разве что самому наилучшему.
И ведь главное, по чьему-либо близорукому разумению, все те исключительно вездесущие житейские невзгоды и впрямь надо бы попросту прямиком привести к концу всею силою обрубив тот сук, на котором издревле зиждется все, то такое-сякое беспардонно треклятое угнетение трудового народа.
И уж пришел кое-кто из высоких умом граждан к этаким безбожно воинственным выводам, как-никак, а разве что весьма умозрительно углядев все, то безнадежное же гиблое несовершенство всего того и по сей день никак не идеального общества.

277
А может и впрямь из всяких его дальних и ближних пределов, сколь давно было пора попросту разом вымести весь тот безумно затхлый мусор уж всего былого и навсегда ныне минувшего?
Да еще уж разом и насытить реалии века сущими благовониями той самой радостно излучающей лучистой свет сладкой истины буквально всеобщего как есть чисто безмерного блага?
То есть, может и впрямь, в полную силу ныне уж следовало более чем многозначительно дать дорогу именно той единственно верной сущей целесообразности?
А, кроме того, и явно же пришло-таки время до чего щедро одарить слепые народные массы чисто единым их статусом того самого покорного стада весьма четко и дисциплинированно бредущего в те доселе уж вовсе так и невиданно яркие дали иллюзорно наилучшего всем тем воспетым идеалам удивительно верного грядущего.
И разве то совсем никому непонятно, что ко всем тем восхитительным дням ослепительно иного будущего фактически как должное же прилагалось кровавая баня самого искрометного очищения от того можно сказать чисто векового смрада, мрака и бесовщины всех тех еще прежних эпох.
Причем очищение — это к тому же называлось сколь до конца закономерным и обязательным, как и совершенно неизбежным и все это именно в связи с тем, что прежнее и крайне обветшалое обустройство общества само собой весьма беспрестанно так требовало незамедлительной своей замены на нечто иное и пролетарски праведное.
И ведь главное тут будто бы заключено как раз именно в том, что уж буквально для всего того ныне существовали те самые весьма наглядные признаки и трупный запах давно минувшего столь откровенно реял тогда прямо-таки в воздухе.
Ну а это вроде бы как само собой тогда означало, что вот коли бы не гроза революции, то уж та самая держава просто бы вся сгнила будучи вконец изъедена вшами коррупции и царского произвола.
Да только тот дикий произвол был совсем уж еще детским лепетом по сравнению с тем, что пришло и нахлынуло вместе со всем тем убийственным революционным бедствием.
Но, конечно, уж все равно для кое-кого при всех тех видимых минусах плюсы все равно неизменно разом так явно еще перевесят.
Причем все это только потому, что для кое-кого как в любой игре важна удача, а если чего не получилось - это просто уж значит судьба…
Главное, оно, что те еще намерения были более чем добрые и славные, а беды и неудачи они самая неотъемлемая часть всей этой нашей безумно суровой действительности.
И если людские чаяния не сбылись в полной мере, так это просто свидетельствует о недостаточной старательности и пламенности сердец, а идеи были верные и решения были основаны на то, что будет лучше всему же народу.
Да и вообще было бы ему считай уж на благо разом закончить партию в покер мировой и внутренней политики тем самым несколько поболее достойным образом.
Однако при этом никак оно вовсе-то нисколько не выгорело…
А все-таки были все те вроде бы более-менее ясные для чего-либо понимания козыри в той на редкость засаленной и кропленой колоде чисто мнимо же грядущей славы и всяческих новых вех во всей истории рода людского разве что сущим блефом, грошовой иллюзией и бледным розовым сном…
И все дело тут было как раз-таки в том, что мысли и чувства людей, безбожно напившихся нектара всяческих сладких надежд, были совсем так  начисто оторваны от всяких истинных нужд диких и мозолистых масс простого народа.
А впрочем, речь тут явно не шла о самом полном отдалении, а исключительно о том, что кое-кто попросту отчетливо возжелал видеть лишь то, что было ему удобно и на чем ласковый и томный взгляд сам собою застревает, а остальное можно вообще проигнорировать как некие те чрезмерно грубые частности.
И ведь, ясное дело, что нечто подобное к некоему общему делу никак не имеет абсолютно никакого хоть сколько-то настоящего отношения.
Причем всему тому отчетливо выборочному подходу очень уж даже вполне поспособствует именно то крайне аппетитное чтение всяких и разных художественных книг.
Да вот, однако, никто тут при этом не говорит ничего плохого о какой-либо большой и великой литературе.
И так это, прежде всего поскольку, что всякая та довольно наглядная критика тут тем еще серым волком бросается никак не нее, а разве что на то чересчур нерациональное ее восприятие.
Да и вообще как уж оно на самом-то деле действительно кажется - подлинная литературная вселенная сколь во многом неизменно чиста и более чем достойна к себе самого наибольшего уважения и внимания.
Однако при всем том всякое ее чересчур так безупречно глубокое восприятие при всем том никак не должно было оказаться всецело всеядным, а также и вездесуще же прекраснодушным.
Поскольку чем-либо таковым ныне быть ему именно никак явно ведь не порядок.
Да и вообще между теми двумя полностью различными ипостасями всеобщего бытия – искусством и бытом должна бы на деле наглядно иметься весьма четкая и прямая полностью внятная согласованность.
И это как раз той безнадежно примитивной обыденности и должно бы стать наиболее главным проводником в мир всего того высокого, возвышенного и духовного, а вовсе-то ни в коем случае не наоборот.
А кроме того надлежит быть и той почти взаимоисключающей всяческие неразумные параллели явственной грани, что вдумчиво разграничит реалии жизни и благой мир чрезвычайно разнообразной творческой фантазии.
А иначе интеллектуально развитые люди будут жить во сне и сны свои, затем превращать в ту воинственно идейную и можно так сказать чисто бредовую реальность.
И именно таковой она уж затем и будет для всех остальных просто живущих и плавающих в той полностью до конца родной для них среде.
И главное как раз ведь в том и заключен буквально весь строй мыслей и чувств всех до чего простых и не о чем большом и близко никогда не мыслящих обывателей.
Причем они и впрямь одна та мелкая рыбешка в большом общественном болоте и их из него в необъятное море знания ничем уж явно не вытянешь.
Ну а бездумной силою осушив болото людской обыденности, только и создашь условия для пустыни, а в том числе может еще и той самой радиоактивной пустыни после вполне уж на деле случившегося ядерного конфликта.
Но коли до того пока никак еще попросту не дошло…
Да вот, однако, ныне есть все те должные основания утверждать, что коли и была попытка переделать общество, сделав из гиблой трясины всеобщий рай, то она закончилась самой полнейшей неудачей.   
Ну а уж затем именно ради сохранения видимости светлого пути вперед отныне и будет никак не обойтись без того общегосударственного и склизкого от чернил и крови общегосударственного вранья.
Ну а интеллигенции ничего тогда уж явно не останется, кроме как тех хлипких и слезливых всхлипываний, да и дремотных упований на то, что вскоре все-таки чего-нибудь да обязательно разом еще грянет.
И – это считай, тогда все уж сходу полностью еще само собой образуется.
Ну а та весьма невзрачная нынешняя действительность разве что некий ко всему тому относительно временный и чисто переходной этап.
Да вот уж, однако, были все те чудовищные реалии одним тем самым явным следствием всех тех бессонных ночей и яростных дум о судьбе всего своего вконец разнесчастного народа.
Причем делалось это как есть именно что с тем невообразимо гневным и полунемым обращением к безликому и никак неграмотному обществу, которое до сих самых пор почему-то явно по-прежнему, вовсе-то безгласно молчит.
Ну а стоит ему начать нести всякую ахинею и эту же ахинею сколь бездумно до чего еще повседневно начать вот творить и все этот мир будет сразу никак не узнать, поскольку пол тогда разом станет в единый миг потолком.
Причем так оно будет весь тот уж никак неопределенный период и впрямь чисто совсем отныне чудовищно проклятого времени.
И уж точно не будет это ни в чем хоть сколько-то похоже на то, что было кем-либо благодушно на деле заказано в качестве триумфальной эпитафии по тому самому навеки отныне треклятому самодержавию.
А между тем вполне образованным людям надо было еще ведь действительно видеть перед собой никак не свет благих идей, а то самое безбрежное море невежественного эгоизма, который достойно просветить никак и ничем абсолютно нельзя.
И действительно, надо было всему тому мозгу нации хотя бы уж по временам явно пытаться в тех самых благих целях всеобщего духовного прогресса по мере сил шевелить руками и ногами своего народа.
Да вот, однако, никак и близко никогда не предлагать двигательным органам взять на себя функцию мозговой деятельности.
Да и как вообще можно было ожидать от всякого того неграмотного люда, что он всею своей наивно смелой стопой действительно сколь задушевно ступит в светлые дали до чего дивного грядущего?
А между тем ничему подобному явно так попросту вовсе никак совсем не бывать.
И это разве что те демонически всесильные живые идолы и впрямь-то сходу разом облепят того самого пресловуто нового человека целым клубком липких лиан воззваний и ярлыков.
И эти ярчайшие блики непогрешимо и нерушимо сияющих истин, медленно, но верно заполонив собой сознание всякого человека, обязательно еще сделают из него того чисто уж по-рабски покорного всякому тому общему течению бытия совершенно так низколобого питекантропа.
Его вполне настоящая личность будет при этом начисто стерта, а потому и можно будет разом повести все это отныне покорное своей горемычной судьбе стадо буквально-то почти по любой тропе общественной жизни.
И кстати, весь тот космического масштаба произвол совершенно чудовищной человеческой мясорубки возник именно как-никак чисто на почве самого явного отсутствия всяческой хоть сколько-то существенной перемычки между интеллигенцией и извечно одиноким российским народом…
Ну а коли довольно же благоразумно расстаться со всеми теми блаженными иллюзиями о некоей своей собственной необычайной избранности и хоть немного попытаться приподнять сам народ, а не сколь спешно гнетясь мытарствами духа так и спускаться к его издревле приземленной душе…
Нет, это как раз при данном раскладе и будет возможно хоть как-то рассчитывать на то, что и другие люди, вовсе-то неприглядно далекие от каких-либо светлых образов, навеянных всеми теми прочитанными ими книгами, уж действительно некогда еще научатся себя вести на том обыденно бытовом уровне хоть как-либо, значит, во всем иначе.

278
Ну а коли всего этого и близко вовсе не сделать, то, наиболее благим примером для всякого ближнего, так и останется тот еще совсем невзрачный лакей, на редкость униженно прислуживающий респектабельному господину своего собственного великого благополучия, который, кстати, мало в чем переменился со времен, не столь и давнего Средневековья.
Все именно тогдашние мысли и чувства неизменно присутствуют буквально в каждом из нас в виде некоего осадка на самом дне души, ну а в некоторых недалеких людях это извечно вездесущее зло безвременно процветает, причем то вовсе неважно, сколько бы ни минуло довольно мимолетных в истории всего человечества почти безликих столетий…
А все-таки без всего того довольно-то уж основательного вычищения всех тех диких низин человеческой сущности в некоем том довольно общем смысле совсем и близко нисколько не сдвинется с места.

279
Вся суть человеческая – она от истинной ухоженности только подчас изумительно умиротворяется и покрывается лаком сущего благодушия.
Однако где-то глубоко внутри ей всегда было суждено и впрямь-таки становиться разве что поболее зверски хищной, нежели чем, то было в ту ныне до чего стародавнюю первобытную эру…
Человек абсолютно неизменен в том всепоглощающе главном своем устремлении – обеспечить бы самому себе и всему своему потомству наиболее подходящие и впрямь-то наилучшие условия, и вся разница – она в том, насколько далеко он будет готов ради чего-либо подобного разом так еще ведь зайти.
Есть люди, которые не остановятся буквально ни перед чем, и их устремления примерно столь же примитивны, как и поведение амебы в том самом до чего повседневном процессе ее питания.
Их внешняя респектабельность – одно лишь самое многозначительное следствие безупречно большого финансового благополучия.
Ну а точно также и самого настойчивого влияния весьма благотворно покровительствующей всем их низменным думам сущей их праматери – цивилизации, которая, кстати, и пожирает все уж в них доселе только ныне оставшиеся истинно человеческим.

280
И это именно так, а не иначе – поскольку нет, и не может быть ни малейшего смысла, именно в том, чтобы хоть как-либо вообще ведь пытаться совсем уж умозрительно разглядеть в холеном и пахнущем одеколоном дельце человека, без тени сомнения, более чем наглядно принадлежащего к этой нашей теперешней современности.
Раз зачастую это тот же невежественный дикарь, вполне способный убить человека разве что за то, что тот нечаянно наступил ему на ногу или, чего доброго, в бизнесе дорогу ему перешел.
То, что этому всерьез помешает – так это одни суровые законы цивилизованного общества, в котором он живет, а не какие-то исключительно возвышенные моральные постулаты.
Цивилизация и культура совершенно ни в чем не порождены друг от друга, и буквально во все времена им было дано развиваться, почти что, никак не соприкасаясь во всех своих наиболее главных и основных духовных устремлениях.
Ну а все те их подчас даже и невольные столкновения не столь уж и редко наносили духовному миру культуры довольно-то существенные потери, и прежде всего это отражалось на самом, как он есть нравственном облике почти вот всех ее невообразимо величественных духом апологетов.

281
Человек большого искусства всегда окружен ярыми почитателями замечательного своего дара, и вместе со всеми льстивыми речами и дифирамбами в свой адрес, он подчас слышит и энное число деланных или даже вполне искренне высказываемых мнений, возвышающих его в противопоставлении кому-либо иному, как по духу, да и по всей грешной его плоти.
Хотя наиболее сокровенная суть – она-то, в сущности, у всех нас фактически одна и та же.
Все мы, в конце концов, самые обычные люди!
И все те всяческого разного рода националистические изъявления большой и нежной любви именно к тому чисто своему самобытному и этнически единственно праведному таланту более чем изящно тешат чье-либо немыслимо слезливое самолюбование…

282
И нечто подобное – вовсе так, кстати, абсолютно никакая не редкость в этом нашем доверху переполненном зеркалами чужого успеха современном и нынешнем весьма славном мире.
И вот ведь против всякой своей воли некто этакий, несомненно, талантливый, в конце концов, и впрямь даже и поневоле начнет придавать всей той восторженно лживой лести, надо бы сказать, довольно-то серьезное деловое значение.
Причем, как оно и понятно, темные силы зла всенепременно с самой великой радостью не преминут воспользоваться удобным случаем, а именно – теми довольно-то нечаянными промахами гениев, которые те иногда имеют несчастье на свой грех совершить в их подчас совсем непростой своей жизни.
И это никак уж не говоря о тех, безусловно одаренных, но еще изначально до смерти извращенных разумом и чувствами натурах, каковыми, к тому откровенно крайне неприглядному примеру, и вправду ведь были Маяковский и Вагнер.

283
Хотя надо бы сколь верно при этом подметить, что дельцы от чудовищной филантропии чисто всеобщего восторженного маразма и по сей день, безмерно охочи до всех тех весьма богатых низменными страстями деятелей возвышенных искусств.
Ну а как раз потому и до чего вкрадчиво и сладкоречиво этакие проныры всячески так старательно набиваются всяким талантливым людям в самые наилучшие и самые искренние друзья.
А уж в особенности это, в принципе, касается именно тех из них, кто был начисто лишен той самой наиболее основной добродетели буквально-то всякого настоящего высокого таланта.
Ну а та неизменно была заключена именно в той необычайно же чуткой к самому пульсу жизни вполне полноценной умеренности всех своих политических взглядов.
Ну а без чего-либо подобного всякая духовная польза от любого гения явно же вскоре утопнет в бездне бед и горя, что тот непременно с собою принесет всему своему или максимум за ним ведь затем некогда последующему поколению.

284
И виновата в подобном злостном использовании волшебных чар чьего-либо обаяния, конечно уж, та никак нечистая на руку власть, а она между тем олицетворяет собой мордастую физиономию речистой швали, которая и впрямь считай повседневно ставит колесо технического прогресса в позицию до чего зверски раздавливающую почти все цветы духовности и милосердия.
И главное, для чего-либо подобного будет вполне предостаточным, дабы данный ближний даже и невольно вдруг оказался по ту сторону баррикад в войне классов или, скажем, за забором у закона при каких-либо сугубо новых явно же совсем дико переменившихся общественных распорядках.
И, конечно, и близко не имелось даже и самой малейшей толики заслуг той безмерно объевшейся всеми дарами земными и духовными никак не в меру пресыщенно слащавой цивилизованности в весьма трудоемком восстановлении, духовных ценностей после хаоса войн или какой-либо иной общественной (скажем, чисто экономической) разрухи.

285
Нет, уж во всем том никогда еще не бывало того самого, считай абсолютно никакого хоть сколько-то активного и как есть довольно-то полноценно деятельного участия нынешней цивилизации…
Однако при всем том вполне естественно, что это именно она и верховодила в том лишь последующем пошаговом развитии событий, когда после тех недолгих лихолетий тяжелых времен культура вновь оживала, заново приобретая при этом все свое прежнее во времена диких лихолетий полностью будто бы навеки попранное величие.
И это как раз тогда степенная гордость цивилизованной мудрости и делала буквально-то все возможное и невозможное, дабы культура, как и прежде, заняла долженствующее ей место в сознании многих и многих полноценно грамотных людей…
Да только осуществляла она это все более чем кичливо и до чего  бестрепетно же властно…
Ну а во всем том неподдельно массовом людском геройстве всякая та степенно сытая цивилизованность уж подчас явно принимала одно посильно выжидательное, а совсем никак не прямое и вполне достойно деятельное участие.
Зато, когда все, то мирное и житейское вновь незамысловато и неспешно не мытьем так катанием фактически же возвращалось на круги своя…
Причем именно как есть, безупречно именно что на свое давно обсиженное и исключительно законное свое место – собственно, и приходило время, дабы и проявилось все, то крайне задушевно щедрое барское умиление по поводу немыслимо быстрого достижения всего того долгожданно желаемого конечного результата…

286
И главное, почему — это вообще в этаком духе оно чисто уж само собой затем вот разом выходит?
То есть как это сразу вослед за всем тем безоговорочным окончанием Богом проклятой годины, тех еще отвратительно страшных и нисколько нескончаемых лихолетий и приходит пора общего умиротворения, покаяния и прозрения?
Ну, так просто уж вместе с той откровенно резкой отменой брутальных условий суровой войны, что во всех тех серых личностях буквально разом оголяла, но никак не возрождала все явные черты стародавней лютой дикости, постепенно восстанавливалась и вся система, выработанная постулатами житейской совести.
Причем вовсе-то и близко не была она заложена в сам фундамент тех еще римских амфитеатров эпохи яростных гладиаторских боев.
Да и вообще даже и на сей момент времени все те исключительно благие устремления цивилизации, ее мысли и чувства всегда были целенаправленно нацелены как раз-таки на одно безупречно утилитарное, да и совершенно бездумное массовое потребление.
И наиболее главная первопричина всему тому она именно в том, что цивилизация – это разве что та еще вдоль и поперек разукрашенная новыми перьями и замшей в точности как есть та же прежняя дикость.
Ну а та никак не показная, а чисто внутренняя культура и человечность, в точности той степени, что и человеческий мозг, на 75% состоящий из воды, почти на тот же процент состоят из вязких и липких элементов самой обыденной житейской совести.
И, однако, вот именно с нею у довольно-то многих с одного виду цивилизованных людей подчас случаются всяческие и всевозможные серьезные казусы.
А все, потому что лютая ненависть ко всякому иному, чем они сами подчас начисто затмевает всякий их разум и как раз тогда и будет обильно литься невинная кровь.
Ну а, чтобы действительно обо всем судить честно и праведно нужно широкое знание, а оно вовсе не может быть основано на неких общих критериях, пока речь, конечно, никак не пойдет о том, что сразу же можно понять, как чистой воды низость и подлость.

287
Причем именно суровое единение и духовная сплоченность в яростном устремлении найти и полностью изжить всякое ярое зло и превратили, затем целую эпоху в одну кровоточащую язву…
А именно как раз потому и следует сколь еще сходу сказать…
Итак, той наиболее веской первопричиной всего того, что в том-то самом незапамятно прежнем ХХ столетии у дряхлого, а все-таки извечно же молодого змея Горыныча вместо тех трех прежних голов – жадности, хитрости, предательства – их, безусловно, разом выросло целых девять…
Нет, никак не иначе, а сама первопричина тому была заключена именно в том, что те естественные и элементарные нравственные постулаты у довольно многих культурных людей ныне ведь оказались, чересчур наспех вытеснены идеалами, что с миру по сосенке были, с мясом и кровью выдернуты из золоченых рамок прекрасных произведений высокого искусства.
Да только между тем отнюдь оно не является неким хоть сколько-то доподлинным первоисточником неземного света, а лишь крайне бледным отражением тех или иных вполне обыденных реалий.
И настоящая жизнь всегда явственнее, проникновеннее и пронзительнее фактически любых о ней даже и наиболее ярких, сочных, как и весьма талантливых фантазий.
Причем мир тьмы становиться тем сильнее, чем люди ума окажутся всецело же оторваннее от всяких своих так сказать первозданных корней.
Они хотели их сходу наспех пересадить в совершенно другую лучшую почву, да только как-никак, а вовсе-то они позабыли, что сама природа человека полностью незыблема, и ее попросту нельзя перелопатить, сделав из тьмы людского невежества яркий и лучистый свет всеобщей любви и ласковой заботы.
Причем всем ведь до конца понятное и верное направление выбрать то уж будет ни в едином глазу никак недостаточно…
Поскольку надо бы тут также и на самую трезвую голову верно оценить тот совсем не условный временной промежуток действительно необходимый для претворения в жизнь всего того весьма страстно кем-то желаемого
И это как раз поскольку, что кое-кто всеми силами явно пожелал резко приблизить те вовсе-то пока дальние и крайне зыбкие дали ко всем нынешним дням и произошел в 20 веке тот сам собой обусловленный явный регресс достаточно весомой части человечества ко всему тому исключительно древнему шаманскому злодейству.
И это уж только потому, что та главная и вполне настоящая двигательная сила всегда была и есть лишь в руках тех, кто, живя в атомном веке, все еще всею душою явно пребывают в том безнадежно стародавнем веке каменном…
Ну а чисто потому для них ядерные боеголовки это те самые топоры, которыми и впрямь можно будет достать тех, кто сколь откровенно так неуважительно к них относиться до чего вольготно живя при этом где-то в пещере напротив.
Причем все те так называемые светлые идеалы лишь наиболее жирно подчеркивали тьму и невежество низких и своенравных душ, что взяли их себе на то самое, вполне ведь самое верное дальнейшее вооружение.
А и впрямь, почему это после первых революционных дней вместо света, радости и счастья столь откровенно нагрянули в этот мир, зло и ненависть в тех ранее попросту никак вовсе и невиданных масштабах?
Причем вполне уж возможно, что до чего многие из тех, кто на деле хотели всеми силами приблизить эру счастья и милосердия, и вправду были весьма ведь по-своему где-то, как есть, исключительно правы…
Да только сколь наглядно страдали все эти их благородные планы страшными муками весьма ведь крайней же суровой пока преждевременности.

288
А все это как раз, потому что надкусывать почти то, в сущности, яблоко, каковое в свое время (по наивности и неосторожности) имела несчастье отведать соблазненная змием Ева…
Нет уж, теперича это, безо всякой тени сомнения, безусловно, вот подразумевало не одно то совсем немилосердно гневное изгнание некоей той сугубо одной супружеской четы из садов эдема.
Поскольку, отныне — это неизбежно же означало самое явное ввержение всего этого мира в тот еще сущий Дантовский ад истинного Люцифера.
То есть, как раз того самого, что буквально разом и спустился впрямь-таки коршуном на залитую людскими слезами, извечно увлажняемую дождями землю.
Причем, кстати, все по той же самой причине исключительно так несомненной преждевременности ярых планов по перестройке всего того ныне существующего общества, а никак не той вовсе нелепой абсурдности всех тех довольно-то назрело выдвигаемых в некоторых книгах более чем здравых идей.

289
Любые мысли надо ведь сначала самым тщательным образом чрезвычайно долго выносить в самом себе и только, затем их и можно будет родить, а еще и надо бы вовсю следить за постепенным процессом их сколь медленного становления и взросления.
Ну а сама попытка бежать впереди паровоза может лишь еще привести всю эту нашу человеческую расу к той самой неминуемой погибели, да и только…
Но кому-то вполне ведь здравое ожидание явно кажется одной совершенно же напрасной потерей времени.
Раз все те бесподобно благие и сияюще радостные пожелания буквально-то немыслимо наилучшего светлого будущего были на редкость изящно изложены именно в виде тех полнозвучно надуманных, утонченно отвлеченных представлений обо всем том и поныне нас довольно-то убого окружающем мире.
Однако чего — это граждане, и впрямь-таки разом на самом-то деле сходу тогда вот еще же выходит!
Эти самые безумно радостные ожидания (всегда почему-то лишь неких тех самых грядущих времен) могут разве что сходу прикрыть, словно бы фиговым листочком, чудовищные злодеяния совершенно напрасных репрессий при этом, придав им строгую форму чего-то, что было осуществлено считай так во имя «вселенского же добра».
А тем самым кое-кто явно желает их сходу превратить во вполне прагматичный и справедливый аспект вовсе уж неизбежных трудностей постепенного становления всей той будто бы новой и истинно лучшей жизни.
А между тем все — это может оказаться именно тем на редкость бесспорно насильственным скармливанием всяческих абстрактных догм невежественному даже и в области элементарной грамотности, из века в век забитому населению аграрной страны с немыслимо тяжким пост-феодальным прошлым.

290
Да только как еще неимоверно трудно все это было осознать тем людям, что сколь неизменно бредили вершинами духа, живя при этом именно в том неизменно гиблом малярийном болоте явно ведь возникшем именно в результате самого безысходного осушения веры в тот самый вполне же естественный завтрашний день.
Причем то было не просто стоячая вода, а гиблая трясина и крики тонущих в ней были никак никому вот тогда не слышны…
А все это как раз, потому что основная масса людей думающих жила в некоем том чисто воображаемом мире, который сам собой весьма выразительно перекликался с миром, ярко намалеванным на всех тех плакатах, но от мира реальности он был и впрямь безумно далек…    
Причем главное тут оно то, что российская интеллигенция никаких должных выводов из всего того произошедшего в прошлом и поныне никак вовсе не сделала.          
И это вполне ведь, собственно, так коли даже у тех безвинно отсидевших, а куда вернее будет — это назвать самым доподлинным своим именем – попросту безвылазно проведших в рабах большую часть всей своей сознательной жизни…
Нет, уж до чего значительная часть из них тоже каких-либо более-менее верных выводов подчас ведь никак вовсе не сделало.
Раз слишком многие из них подчас затем винили одно лишь то нескончаемо лютое время, да и в каком-либо том личном смысле совсем незадачливую свою судьбу, ниспославшую им немыслимые испытания и неисчислимые беды…
Однако на деле отнюдь не все зло было более-менее полноценно так сосредоточено в одной той обезличенно варварской идее.
Поскольку сама по себе исключительно яркая перемена в тех еще чисто условных «слагаемых» в общественных отношениях могла быть в корне как-никак и более чем исключительно вот другая…
Дело ведь тут ни столько в постулатах сколько в прямом и косвенном насилии над обществом, которое отныне начисто лишили права на какой-либо свободный выбор в плане всякого того или иного дальнейшего своего развития.
То есть сама по себе идея могла быть в принципе совершенно на деле вовсе иной.
Поскольку та наиболее главная и до чего свирепая ересь неизменно ведь заключалась именно в тех, кто деятельно и всемогуще безгрешно же воплощал все ее теоретические выкладки в те извечно серые будни буквально-то долгими веками и близко никак неизменной российской действительности.
И это как раз та безмозгло суровая и непреклонная серость, собственно, и заполонила все аспекты советской будто бы отныне принципиально так новой жизни.
А вот не потому ли, затем и была непомерно высокой цена всей той немыслимо осатанелой отваги максимально полного воплощения во все реалии жизни сугубо книжных философских доктрин?
Однако вот наиболее главными вехами на пути воплощения в жизнь всех этих «неистово благих веяний и СТАЛИ те самые молочные реки литературной вселенной, что так и переливалась тогда буквально-то явно через край.

291
А мир благих фантазий между тем пересекается с реальностью в некоей той чисто абстрактной бесконечности, а в жизни все пересечения могут быть только случайны и весьма же во всем прозаичны.
Да и, кстати, у кое-кого тот считай безудержно искристый восторг по поводу возвышенных прелестей художественного вымысла вполне наглядно при этом сочетается с диким унынием по поводу всякого того никак пока до чего совсем незатейливо несовершенного людского быта.
Ну а тот как тут не крути, явно застыл во всем том своем более чем твердокаменно житейском.
Причем наиболее наихудшим во всех его мерзких и грязных тенетах для всех тех чрезвычайно восторженных российских либералов как раз и было, то вовсе уж несправедливое обустройство общества.
Ну а тем вполне многим дореволюционным российским либералам всею душою явно хотелось, чтобы всем и каждому отныне зажилось до конца славно и светло…
Ну а как раз во имя того, по их мнению, и надобно было сходу сжечь все, те чертовы чертоги, олицетворяющие собой все то бесславное и беспросветное крепостное минувшее.
Причем, прежде всего потому, что являлось оно именно тем, что само по себе никак не захочет ныне раз и навсегда оставаться хоть какой-либо мере полностью прежним.
И будто бы сколь упорно все это нынешнее обустройство общества фактически заслоняет собой зарю, куда более светлого грядущего.
И понятное дело, что эти самые так и стремящиеся к свету люди всею душой и телом попросту окаменевали при одной той безрадостной мысли об тех стенаниях безвинно закованных в цепи чудовищно обворовываемых долгими веками угнетенных классов.
Да только может, все это, как и всякая повсеместно существующая неизбежность, попросту уж было именно так и вовсе совсем не иначе?
И чтобы в том немыслимо отдаленном грядущем действительно произошли те самые весьма благостные перемены к чему-либо безукоризненно наилучшему, и надо было бы, пойти именно тем неспешно иным путем.
И был он, кстати, для всех весьма широко открыт, а как раз потому и надо было спешно собраться с духом, чтобы как раз на него еще вот затем и ступить.
Да только где — это было чему-либо подобному вполне верно уж явно помочь, коли речь тут пойдет о том еще самом незамедлительном становлении некоей той будто бы на редкость многозначительно новой общественной жизни?
Поскольку всею бездумною силою пролетарского духа раз и навсегда, низвергнув в ад те пресловуто злосчастные цепи всякого стародавнего угнетения ничего хоть сколько-то нового до чего наспех тогда вовсе вот не отстроишь?
Нет, уж довольно-то существенно поспособствовать всему тому, считай именно всемогущему улучшению условий именно той необъятно широкой и общей людской жизни подобные «благие начинания» были и близко никак так нисколько не в силах.
Зато сколь по-свойски совсем безотчетно и без единой мысли обрушить сами основы доселе весьма благонадежно закостенелого «темного прошлого» никакой уж проблемы и близко так попросту не было…
И это как раз на тех вконец размозженных крайне недобрыми руками его костях (вместе с цепями) и была ускоренными темпами весьма так незамедлительно, затем построена та самая гигантская казарма в полной мере являвшая собой наиболее четкое и ясное воплощение «светлого будущего» но только для относительно малой кучки привилегированных партийных кадров.
И хоть как-либо иначе, то и быть уж чисто совсем явно ведь не могло.
Поскольку при каких-либо тех вроде бы безупречно благоприятных обстоятельствах нисколько не смогла бы вся та бесшабашная массовая стихия действительно создать весьма существенные предпосылки для самого безупречного затем только некогда еще возникновения всего того чисто ведь пресловуто светлого общечеловеческого грядущего…
А коли и была она вполне способна хоть чего-либо посильно воссоздать – так это одну ту наиболее древнюю царскую жизнь для всей могучей кучки незыблемо новых и значительно худших чем были прежние чистопородно большевистских извергов-эксплуататоров.
Ну а построить светлый и просторный дом нового общества было бы возможно, разве что сколь медленно и вполне продуманно никак не за одну или максимум две пятилетки более чем посильно перестроив обветшалое здание долгими веками все в той же России незыблемо неизменной общественной жизни.
Причем та беззубая старуха разруха, что само собой никем непрошеным гостем явилась вослед за бездумно яростным разрушением всего того доселе злодейски былого только-то подчас на корню извела всякий подлинный разум и безупречно настоящую высокую культуру.
А вместо нее постепенно же возникло то самое крайне подобострастное ученое холуйство неспособное увидеть вовсе-то ничего далее своего носа, а кроме того очень даже многие из представителей советской интеллигенции оказались людьми на редкость самодостаточными…
Их интересы были предельно же далеки от больших проблем всего того так или иначе окружающего их общества.
То есть они весьма самоотверженно возились каждый в отдельном своем огороде, а вокруг попросту хоть трава не расти.
Ну а для той самой доподлинно настоящей свободы и сущего равенства людских возможностей нужно было разом так осознанно и весьма основательно всячески же воспитывать до чего невероятно широкие людские массы…
И начинать — это следовало именно с тех еще самых младых ногтей, и те чисто пресловутые свобода личности и поголовное равенство никак не должны были при этом оказаться ничем таким на редкость воинственно серым…
Поскольку именно так оно само же собой затем разом ведь в конце концов и получается…
Та сколь необычайно обезличенная подогнанность людей друг к другу зачастую разом ведь начисто убивает в них всякую отдельную личность, и в ней и близко тогда попросту уж не останется вовсе-то ничего от какой-либо вполне стоящего подобного определения яркой индивидуальности.
И нечто подобное тогда будет никакое так не движение всем тем до конца дружным строем строго вперед, а именно тот самый безнадежно наглядный откат до чего далеко, далеко более чем строго назад.
И главное – все это некогда происходило в том самом мире вещей, где люди больше вот явно были никак уж не люди, поскольку к ним отныне применялся чисто утилитарный поштучный подход.

292
А как-либо иначе (без аляповатых лозунгов и декораций) настоящая новая жизнь коли уж и сможет на деле возникнуть, то только в некоем исключительно ином бытии, где смерть миллионов и миллионов как-никак, а действительно перестанет быть платой за проезд в те ослепительно светлые неоновые дни совсем иного грядущего бытия.
И именно так – все человечество, весьма стояще консолидировав наиболее основные свои усилия, в конце концов, на деле, а не на словах затем еще и добьется именно тех невероятных успехов, и впрямь достигнув при этом невообразимых на наш сегодняшний день великих высот духовности.
И это как раз при данном раскладе и будет дано тем ныне вот только еще грядущим же поколениям чисто на этой почве и обрести то безмерно окрыляющее чувство, считай ведь всеобщего братского единства…
Ну а тем наиболее первейшим ко всему тому максимально праведным шагом, безусловно, окажется разве что чрезвычайно медленное и поэтапное устранение всего того безмерно туповатого и крайне кичливого невежества.
Причем тому вполне настоящему обновлению всего того ныне существующего общества более чем должно было происходить явно ведь безо всяческого крикливого ропота, слезливых обличений, а также (и это главное) безвинных смертей всех тех, кто недвусмысленно посмел проявить непокорность чьему-либо единственно верному мнению.
То есть, как раз уж считай именно ведь тому авторитарному гласу, что для всего человечества разом загодя еще обозначил прерывистым пунктиром тот самый безнадежно долгий дальнейший путь.
А между тем всякая попытка чисто уж насильственно скорректировать поведение даже и некоей одной отдельной личности сколь непременно окажется, затем вот чревата всеми теми, какие только вообще действительно бывают во всей этой жизни всевозможными страшными бедами…
Причем наиболее серьезное препятствие тут заключено было как раз именно в том, что никаких шансов на успех у чего-либо подобного и близко ведь попросту не было, да и не будет.
Да и общество в целом никак не очистишь изваляв все то белоснежно в нем чистое в самой дикой социальной грязи…
Правда речь тут идет разве что об одном том бестолково спонтанном улучшении общего уровня морали, а этика социального поведения тут абсолютно никак, и близко ведь ни с какого бока вовсе так не при чем.

293
Всю ту свободу, равенство и братство уж вообще абсолютно никак нельзя было насаждать одним лишь тем вконец осатанелым насилием, поскольку подобным «освобождением» от всех тех былых и «застарелых оков» и близко ведь было никому совсем не избавиться.
Причем, прежде всего, исключительно потому, что к этому делу тут же сомкнув ряды, сходу незамедлительно примкнет именно та наиболее отчаянно подлая прослойка общества.
Причем — это будут как раз те самые люди, что буквально всеми доселе были на редкость отчаянно презираемы и ненавидимы во все то вполне обычное нереволюционное время.
И, кстати, это именно отпетые люмпены и будут, считай над всем тогда верховодить залихватски, смело разом ведь так и командуя всем нынешним революционным парадом.
А как раз потому в том само собой и будет заключен тот весьма откровенно прозрачный и чисто же конечный итог всех тех радостно благих чьих-то идеалистических усилий.
Хотя вот все те самые изначальные намерения тех, кто весьма ведь неистово раздувал революционное пламя, неизменно были до чего удивительно самыми наиблагими.
Да может, оно и вправду было именно так!
Однако всякое, то или иное чисто житейское осуществление всех тех сдобно добрых или наоборот чудовищно злодейских замыслов всецело будет зависеть именно от того откровенно конкретного их последующего переложения на все те вполне повседневно ныне существующие реалии жизни.
А из всего того само собою разом же следует, что коли за то весьма ведь благостное улучшение тех никак ныне не лучших ее условий явно возьмутся все те наиболее отъявленные и прагматичные негодяи…
Нет, как тут вообще будет возможно хоть как-либо усомниться, что той самой конечной же целью всех их усилий, без тени сомнения, сходу затем не окажется нечто иное, нежели то, что весьма громогласно объявлялось во всяческих кичливых лозунгах?

294
Большевики всегда вот искренне давали народу самые светлые и почти же безупречно будто бы самые настоящие обещания…
Вот только когда дело доходило до чего-либо вполне практического и конкретного буквально мигом оказывалось, что никаких реальных возможностей осуществить свои посулы, у них попросту нет, как нет.
Ну а при данном раскладе большевикам только и оставалось либо отдать власть в руки людей более умелых или разом завинтить до самого упора гайки пока все само собою не развалилось.
Причем как раз нечто подобное весьма ведь сходу им явно так сходу же показалось самым праведным и верным путем ведения всех тех или иных общественных дел.
Ну а чисто потому они как раз по данной крайне скользкой дорожке до чего ведь весело тогда и потопали.
Уж из под той длинной палки фактически силой заставив шагать строго вперед всех тех, кому явно никак не сподобилось вылезти из грязи в князи, став при этом вполне естественной частью той еще новой остолоповой аристократии.
И ведь главным, тут было именно то, что господам товарищам как есть еще наглядно было попросту уж необходимо весьма спешно для кое-кого сходу поменять условия всего того и без того строго подконвойного чего-либо содержания.
А именно вполне конкретно речь тут как раз и шла о тех более чем нелепо отстающих или того хуже ни к селу ни к городу посмевших бессмысленно же восстать супротив тех откровенно бесовских новых порядков.
Причем на все это мелкие наместники центральной власти уж ныне на деле имели самый так весьма широкий мандат.
Ну а в особенности в самом начале своего правления господа комиссары вообще же совсем по-простецки предпочитали отстреливать всех граждан новому укладу жизни явно так никак непокорных, словно тех еще башенных собак.
Но были, однако среди них и те, без кого было бы вовсе-то никак явно нельзя, ну а в особенности некогда как есть считай поначалу…
И эти люди вполне могли хотя бы вот попытаться несколько изменить ситуацию к чему-либо лучшему, правда для всего этого им непременно нужна была твердая сплоченность.
Да вот, однако, были они излишне робки, ну а точно также и до чего еще заносчиво далеки от всякого сердца своего народа…
И коли кто-либо из них невзначай и пытался хоть как-либо приостановить машину террора одними увещеваниями и недобрыми напутствиями, то уж всем этим они только слегка раздражали слух тех власть ныне корявой рукой более чем воинственно предержащих…
А между тем им считай, уж кувалдой и вправду надо было сколь яростно вдавливать в чьи-то откровенно покрытые густым мхом барабанные перепонки, что коли нечто такое исключительно непотребное будет и далее явно так продолжаться, то ведь тогда вся та пролетарская власть просто сама собою вскоре разом закончится.
Да вот, однако, для чего-либо подобного надо было действовать считай так именно разом и сообща, а кто-то между тем этого вовсе-то попросту никак не умел.
Ну а все те самые нелестные высказывания в свой личный адрес та власть разве что тщательно складывала и складывала в свою копилку и особо ретивых она при этом сходу лишала всех их прав, до чего запросто их отправляя на дальнейшее перевоспитание ко всяким отпетым уголовникам.
Ну а те, кто и впрямь пытались действовать сколь подобострастно - никак уж при этом и близко не знали…
А именно того как это именно над ними при всем том станут бодро и весело, потешаться все те, у кого те или иные слова непременно послужат разве что всякому слащаво пафосному глумлению буквально над всяческой крайне бесцветной и ничем непримечательной истиной.
Да и вообще все те безумно яростные слова для подобного рода нелюдей будут сколь определенно являться в сущности, одним весьма верно побудительным стимулом к дикой ненависти, что, словно огромная волна, никак неминуемо разом уж захлестнет все общество лютым варварством ничем не обузданной анархии.

295
И кстати, само по себе насилие для достижения каких-либо общественных благ являет собой одно лишь то безусловное же возрождение первобытной дикости в его-то чеканно и бездушно серой и разве что совсем так новоявленной цивилизованной оболочке.
Да и вообще нечто подобное может еще привести разве что к одному тому до конца упорядоченному, однако, сколь уж еще совсем бессмысленному хаосу.
И весь тот несокрушимый монолит СССР был исключительно одним лишь и отчаянно массивным колоссом на глиняных ногах, да и вся его безумно невероятная сила, как правило, зиждилась чисто на страхе.
Ну а также еще речь тут явно могла идти разве что о том бездумном энтузиазме вконец одураченных масс.
Ну а заодно уж надо бы тут вполне ведь отдельно отметить и все те будто бы несметные людские и природные ресурсы.
Но кто-то при всем том совсем уж напрасно вообразил, что некие те большие и славные планы по преобразованию всего ныне существующего общества и впрямь еще смогут на деле, а не на словах всецело сформировать лицо, считай так другого, значительно поболее благородного человека.
И главное, все это, как есть прямиком, вместо того чтобы сколь взвешенно и плавно на деле продвигать светлые мысли о некоем мирном сосуществовании капитала и всяческой той никак не всегда одетой в одну лишь рванину серой бедноты.
Да вот уж кое-кто более чем явно захотел всячески расшевелить гиблое житейское болото, а между тем любые идеи в нем неизбежно утопнут, и их раз и навсегда поглотит мрачная трясина людского невежества.
Ну а чисто потому и все попытки взорвать вместе с представителями высшей знати сановников и саму самодержавную власть были весьма так напрочь заранее совершенно абсурдны.
Но были между тем и те вовсе другие методы вполне способные на деле переменить всю существующую действительность к чему-либо более-менее полноценно именно так самому наилучшему.
А между тем, какая-никакая мирная стачка – то уж дело в корне принципиально иное!
Поскольку совсем ненасильственно принуждая всевластного хозяина, претерпев убытки из-за довольно-то кратковременной остановки производства, несколько пусть и скрепя сердце повысить своим рабочим довольно-то мизерную их зарплату…
Нет, уж посредством чего-либо подобного никто ведь зверски и чисто животно не изнасилует его любимую жену и дочь, да и в точности также не вышибет тому самому прижимистому работодателю мозги пулей.
Ну так еще даже и не из мести, а чисто как есть во имя безупречно всеобщего людского счастья и более чем неизменно вполне ведь насущного мира и благоденствия.

296
Самое уж раздольное пролитие людской крови, как чисто во всем внутреннее гражданское дело может быть полностью справедливым деянием только лишь в виде освобождения чьей-то горячо любимой родины от лютых врагов интервентов.
И это именно так, пусть они там уже все те четыреста лет как давным-давно прочно же окопались.
И вот именно в подобном случае это и вправду нисколько не будет являться хоть сколько-то совсем неправым делом.
Овод явно не был ярым революционером, а впрочем, можно тут еще вспомнить и «Мексиканца» пера Джека Лондона.
Нет, те литературные персонажи лишь того всем уж своим пылким и горячим сердцем неизменно вот только хотели…
Они ведь мечтали освободить свою родную отчизну от многовекового засилья лютых врагов австрийцев или американцев.
Ну а агрессивное безбожие Овода – это всего-то самое несомненное следствие непоправимого проступка его отца, а совсем не его личный врожденный порок.
Он жил до чего ужасной жизнью, в которой насилие было наиболее важным, все и вся решающим фактором.
Однако при всем том он истинный борец за свободу своей родины, ежечасно готовый отдать за нее свою жизнь, а не тот, кто будет смело мостить чужим потом и кровью путь к славной победе над неким неведомым злом в той самой не первый уж год довольно мирно живущей стране.

297
Приветствовать, да и в душе весьма благожелательно оправдывать нечто подобное разом, возможно, было только уж всячески до тех еще больших красных пятен перед глазами, весьма ведь незатейливо перечитавши всяческих идейно-просветительских сказок.
А впрочем, это сама та лихая затейница судьба сходу ведь окажется против всех тех пустозвонно бессмысленных попыток всеми силами подогнать именно под то невообразимо бездонное прокрустово ложе весь этот нас бестрепетно окружающий мир.
Однако же кое-кому праздно взирающему на отчаянно грубые реалии жизни лишь поверх чужих голов все те под один показной трафарет грубо и топорно подогнанные воззвания и показались чем-то яростно несущим на своем щите буквально всеобщее людское благо.
А между тем все это некогда разве что только и являлось именно тем весьма многолико великим злом.
Однако же ярая аристократия воинственно мягкотелого духа сколь многозначительно посчитала для самой себя вполне ведь приемлемым, как и разумным, безнадежно так смело прогибать все существующее общество под один тот зеркально отшлифованный постамент именно что своих собственных весьма радужных о нем мечтаний.
И те безнадежно строптивые и вовсе никак неуемные амбиции, несомненно, сыграли во всем этом деле вполне наглядную роль мускулов у атлета, давая при этом сильнейшей толчок к немыслимо сладким грезам, что и впрямь-таки были чудовищно вздыблены к самым тем высоченным небесам.
И все — это разве что от всяческой бездумной спеси, а также и от житья-бытья по несколько иным принципам, нежели чем всю жизнь, обитало в том еще более чем неотъемлемо пасторальном неведении совсем ничего и ни о чем ином, кроме хлеба насущного, вовсе-то и не ведавшее сонное царство всяческих серых обывателей.

298
И то самое чрезвычайно новое мировоззрение довольно-то, кстати, уж до чего только вот неизменно разом так схоже с тем весьма давнишним лоском знатности истинно благородного происхождения рода, попросту более чем спесиво противопоставляющего самое себя всей той серой массе ничтожных простолюдинов.
Да только представляло все это из себя гораздо поболее сложно составленные эмоции, напополам с теми совсем так явно нездоровыми амбициями.
И вот чего именно пишет по данному поводу писатель Сомерсет Моэм в своей публицистической повести «Подводя итоги»:
«Культура нужна, поскольку она воздействует на характер человека. Если она не облагораживает, не укрепляет характер, грош ей цена. Она должна служить жизни. Цель ее – не красота, а добро. Как мы знаем, она часто, слишком часто порождает самодовольство. Кто не видел, с какой едкой улыбочкой кабинетный ученый поправляет человека, перевравшего цитату, или какое обиженное лицо бывает у знатока, когда кто-нибудь хвалит картину, которую он считает второсортной? Прочесть тысячу книг – не большая заслуга, чем вспахать тысячу полей. И умение правильно охарактеризовать картину ничуть не выше умения разобраться в том, отчего заглох мотор. В обоих случаях нужны специальные знания. Есть такие знания и у биржевого маклера, и у ремесленника. Мнение интеллигента, что его познания чего-нибудь стоят, – это глупейший предрассудок. Истина, Добро и Красота не находятся в исключительном владении тех, за чье учение плачены большие деньги, кто перерыл все библиотеки и часто бывает в музеях. У художника нет никаких оснований относиться к другим людям свысока. Он дурак, если воображает, что его знания чем-то важнее, и кретин, если не умеет подойти к каждому человеку, как к равному».

299
Однако коли в само понятие о всеобщем равенстве не был сколь загодя ведь верно заложен именно тот безупречно полноценный и чисто житейский здравый смысл, то уж и близко не сможет в нем хоть сколько-то благочинно, затем на деле ужиться абсолютно никакого полноценного духовного братства.
Ну а в точности также и вполне осмысленного же единства больших общественных интересов.
Ну а это, в свою очередь, совсем недвусмысленно под собою подразумевает, что всякое, то чисто спонтанное видоизменение во всей структуре нынче существующего общества может разве что только и обозначать одну ту довольно-то сомнительную и поспешную смену вывески.
Однако вовсе уж не будет он собой довольно сходу так символизировать именно тот никак небезызвестный переход от одного вида власти к другому, куда поболее так действительно просвещенному.
И как то само собою, считай ведь сходу разом оно понятно – то общество, которое никто и близко не станет всею суровой силой тянуть в светлые дни никак заранее пока совсем неопределенного грядущего…
Нет, это как раз тогда оно, пожалуй, само по себе тем безысходно медленным, но вполне до конца верным ходом всею своей общечеловеческой истории и будет постепенно же принуждено именно что чисто так поэтапно и пошагово явно вот эволюционировать.
Ну а вместе с тем тогда и начнут более-менее разумно видоизменяться и усложнятся все те от века еще буднично существующие принципы любых тех необъятно широких общественных взаимоотношений.
Потому что как-либо иначе то, уж и не могло быть с тем отныне совсем неумолимым движением времени, что в последние двести лет весьма так неутомимо тянет нас куда-либо строго вперед и только всесильно вперед…
Причем нечто подобное и приводит в движение буквально все механизмы, так или иначе управляющие обществом, и они сколь глубоко, перепахивая почву, разом вскрывают абсолютно любые корни довольно-то немыслимо многообразной людской натуры.
И как само же собой оно понятно не одни разве что те весьма благостные и положительные, но между тем, к самому большому на то сожалению, и все те из них наиболее отвратительно отрицательные.
И как-либо иначе тому пока вовсе никак явно и не бывать.
Раз все общественное зло и впрямь исключительно так последовательно эволюционирует вместе со всем человечеством, а не остается некоей серой тенью весьма стародавнего треклятого прошлого.
И именно так у того сколь еще древнего, порядком одряхлевшего зла свежие головы, между прочим, разом уж затем заново и отрасли.
Однако всего ведь хуже будет, коли в сущее невежество явно так сходу попытаются с дьявольски судорожной силой сходу втиснуть светлые идеалы крайне, пока довольно-то далекого будущего.
Ну а тем более, коли они ко всему прочему еще и во всем более чем изумительно же блекло абстрактные, то есть на данный момент они и близко никак пока не обкатаны на всяческой той суровой и совсем неотъемлемо простецкой житейской практике.

300
Да и вообще разве хоть одна здравая мысль и вправду способна стать делом, минуя то самое многолетнее обдумывание всех ее весьма ведь неизбежно, что исключительно же проблематичных и чисто как есть вполне навязчиво конкретных и практических своих сторон?
Нет уж, понятное дело, что и близко ведь явно не сможет, и это одна из наиболее элементарных жизненных аксиом.
А коли все к тому же еще и произошло более чем внезапно и стихийно, да и полностью бесконтрольно, то тогда тем более, какое это тут может быть доподлинно верное продвижение людского социума к неким самым заоблачным далям грядущего?
А может, все-таки новоявленное зло разве что попросту же совсем непримиримо воспользовалось горячечным нетерпением ярых рационализаторов так ведь и переполненных тем еще вовсе вот неистощимо оптимистичным энтузиазмом?
То есть, имеется тут в виду сознание именно тех светлых духом людей, чья голова была буквально доверху переполнена всякими чисто теоретически вескими на редкость лучезарными прожектами.
А именно речь тут как раз и идет о тех толком вовсе-то делово никак необдуманных планах самого незамедлительного осушения старого и гиблого болота тех самых исключительно так ныне явно никак неправо существующих общественных отношений.
Причем все попытки их более-менее так постепенного видоизменения могли бы в принципе носить и тот весьма строго хозяйственный, а не тот рьяный политический характер.
Да и вообще изменить к чему-то лучшему можно только свою улицу, но не весь же большой город.
Разнузданное политиканство всяких мелких чинов, так и желающих все проблемы решать в самых грандиозных вселенских масштабах и призвало на службу народу всяких тех еще бесноватых Шариковых и Швондеров.
И ведь на деле начали происходить все эти весьма многолюдные прения как раз-таки явно до чего исключительно ведь задолго до появления всех тех яростно возносимых над безнадежно пустыми головами алых знамен…
И в ту наиболее главную основу всему тому разве что ведь только и легло одно то беспардонно твердолобое и безапелляционно нигилистическое отрицание всего того чисто прежнего простецки безыдейного зато уж при всем том более-менее относительно сытого существования.
Люди, всею душой хотевшие только как лучше, а потому и в едином усилии устремившиеся натянуть же покрепче вожжи, да и погнать людское стадо на то пастбище, на котором ему и будет затем пастись до чего сытнее - непросто слегка опростоволосились, а вполне стали жертвами идей полностью противопоставленных всякой естественной человеческой природе. 
Ну а как раз именно потому и дали они затем самую активную же пищу одним разве что тем белым червям и вшам.
А чисто как раз потому и будет на деле возможно сходу наделить подобного рода доблестные задушевные устремления тем еще на редкость броским именем изумительно простейшего разветвления точно того прежнего помпезно лютого недобра.
И оно разве что всеобъемлюще пустило свежие корни на куда получше, нежели чем некогда ранее, нынче-то взрыхленной почве всей той новой общественной жизни.
И теперь всему тому точно тому же прежнему деспотизму и было, где вволю развернуться и вдоволь так счастливо разгуляться.
До наступления новых времен тому весьма, несомненно, бы помешали именно те весьма твердые сословные рамки, ну а нынче вместо тех трех голов внеэтического поведения их оказалось чуть ли не с добрый десяток.
Автор вполне ведь может назвать все эти «головы» по их на редкость как есть злосчастным их наименованиям.
Первые три, отлично подмеченные в фильме «Место встречи изменить нельзя», остались полностью на том самом своем прежнем месте: хитрость, жадность, предательство.
К ним теперь до чего ныне надежно и навечно присовокупились: хвастовство красивыми, но крайне блеклыми мечтами; фанатизм, переходящий в дикий экстаз; готовность умереть во имя мутной, никак уж не видимой простому глазу идеи; боязнь всяческой власти как таковой; узколобое верхоглядство; лакейство перед неким общим мнением.

301
И уж все причины тому и впрямь-таки были отлично описаны Сомерсетом Моэмом в его публицистической книге «Подводя итоги»:
«Люди, будучи эгоистами, не могут легко примириться с отсутствием в жизни всякого смысла; и когда они с грустью убедились, что уже не способны верить в высшее существо и льстить себя мыслью, что служат его целям, они попытались осмыслить жизнь, создав известные ценности, помимо тех, которые непосредственно содействуют удовлетворению их насущных потребностей. Из этих ценностей мудрость веков выделила три как наиболее достойные. Стремление к ним как к самоцели, казалось, придавало жизни какой-то смысл. Хотя в них, по всей вероятности, тоже заключена непосредственная польза, но на поверхностный взгляд их отличает отрешенность от всего земного, которая и создает у человека иллюзию, будто с их помощью он избавляется от человеческого рабства. Высокое их благородство укрепляет в нем сознание собственной духовной значимости, и стремление к ним независимо от результатов как будто бы оправдывает его усилия.
Это – оазисы в бескрайней пустыне существования, и поскольку людям неизвестен конец их пути, они убеждают себя, что до этих оазисов, во всяком случае, стоит добраться и что там их ждет отдых и ответы на все вопросы. Эти три ценности – Истина, Красота и Добро».

И если рассуждения Моэма и не во всем до конца ныне более чем всеобъемлюще полноценны…
То так это исключительно лишь в свете всей той довольно-таки широко им развернутой темы…
Однако нечто подобное тем еще чисто подобным же образом и вправду на деле выходит только потому, что ему некогда попросту явно никак не хватило достаточно длинной исторической перспективы.
Моэм был сыном своего века, и ему было вовсе непросто буквально всю ее более-менее полноценно вполне до конца охватить.
Да и вообще она к тому же нисколько пока явно не поддается всяческому элементарному логическому анализу, а Моэм весьма последовательно пытается как-никак непременно его все-таки вот провести.

302
Хотя на самом-то деле, железобетонный век только и всего что самочинно создал новоявленные дикие джунгли, а заодно и довелось ему прибавить всяческой той отчаянной жестокости, к тому же отныне основанной именно на том на редкость безысходном прекраснодушии.
И уж вполне находило нечто подобное весь свой непомерно могучий выход именно в тех бесстрашно безумствующих нечестивыми страстями эмоциональных порывах.
Ну а те сколь неистово влекомые ими никак ведь невоздержанные люди и впрямь-таки безотлагательно требовали самого спешного разрешения остро ныне торчащего вопроса исключительно полноценного вычищения всей той «общечеловеческой плесени».
И главное, этакому «общественно полезному процессу» всецело уж на деле полагалось весьма вот доблестно и сверкающе ярко осуществиться как раз-таки во имя царствия вселенского добра и справедливости.
То есть, именно так как о том без тени стеснения беззастенчиво и лживо и было некогда разом заявлено в тех безумно кичливых и отчаянно привязчивых глазу лозунгах.
Александр Галич написал песню «Еще раз о черте», и в ней были такие слова:
«В наш атомный век, в наш каменный век
На совесть цена пятак»!

И это очень уж весьма хорошо продуманные и однозначно во всем верные рассуждения, в них только-то и всего, что никак не хватает чего-либо вполне осмысленно сколь делово вовсе ведь определенного…
А именно – что не на одну ту чисто житейскую совесть нынче подобная красная цена, но и на человека вообще, коль скоро общество так и погрязло в безмерно дикой борьбе за некую светлую, никак ведь наспех и близко не осуществимую «благую идею».
И главное все то высокое пламя лютой борьбы если как-либо и было привязано ко всему тому многозначительно простому люду, то разве что лишь, откуда-то издали, да и целиком абстрактно разве что той еще весьма тоненькой тесемочкой…

303
А конечное производное всего этого – сущая замена обыденной житейской совести неким экстрактом обезличенно самодовольных рассуждений, до чего наскоро выведенных из жесткого переплета самых различных произведений искусства.
А между тем этакий неведомо, куда зовущий, чрезвычайно коварный, для всех и каждого заранее предопределенный «верный путь» разве что только и ведет к одной той явной подмене всякого реалистического восприятия мира идеалистической самоубежденностью в то, что обязательно вскоре вот-вот произойдет некое великое чудо.
А нечто подобное между тем не более разумно, нежели чем та сама ведь по себе безнадежно жалкая попытка заменить синее небо, выкрашенным в точно тот же цвет потолком.
Однако как есть еще верную рукою приблизить все те небесные блага, нам доселе весьма праздно наобещанные религией, к этакой всегдашне грешной земле – то ведь и было светлой мечтой беспутной души идеалистов XIX – XX столетий.

304
Однако, как то всем и каждому должно было оказаться безо всяческих экивоков в ту или иную сторону более-менее сходу так вполне на деле разом понятно…
Совсем иссохнув от нестерпимой жажды, а заодно и вовсе безвременно обретаясь в неких тех чисто своих полусумасшедших грезах строить планы на некое другое грядущие величайший грех.
Причем это так в том числе и перед теми, кто будет жить после нас на той уж отныне начисто выжженной солнцем Земле.
Но кое-кто о чьем-либо подобном попросту никак ведь не думает, а исключительно же потому и во всем своем необузданном воображении разом же углядев тот еще на редкость распрекрасный оазис, этот кто-то сколь явно рванул и ринулся к нему, что было у него вообще сил.
Ну а как раз потому лютая смерть и настигла затем неимоверно многие миллионы людей, что были и впрямь наспех «осчастливлены» жить под наиболее скотской во всей истории мира властью.
А именно как раз-таки тех, кто впереди видел одно лишь свое крайне вот до чего мелкое счастьице.
Ну а те, кто некогда так и неслись вперед, не разбирая ни пути, ни дороги явно оставили после себя в виде потомства людей фактически рефлекторно мыслящих точно теми чисто прожектерскими категориями.
Оазис может и поменяться, а сама суть веры ничуть при всем том совсем не изменилась.
Причем никто не говорит, что его вовсе нет, как нет.
Да – это вполне реально существующий объект, а не плод чьего-либо больного воображения.
Но вот оно что: идти к нему надо бы, беспрестанно при этом разве что только и думая о том, что впереди всему человечеству может светить, в том числе и лютая смерть, причем не от одних колес, но даже и от фар буквально-то всесильного технического прогресса.

305
Ну а как раз-таки во имя того дабы общечеловеческий прогресс и вправду стал со временем носить именно тот ярко и проникновенно духовный характер, надо было не идейки хромоногие более чем глубокомысленно сходу же порождать.
Нет, во имя чего-либо подобного кое-кому непременно ведь следовало вполне всерьез проникнуться весьма глубоко изнутри, именно тем наиболее чистейше же возвышенным духовным началом.
Ну а как раз исключительно затем вдоволь и сеять в совершенно иссушенную цивилизованным варварством землю семена всяких всеблагих духовных истин.
Да только куда — это вообще тому чисто среднему интеллигентному человеку до тех великих небес буквально всестороннего творческого восприятия действительности, на деле доступного разве что каким-то единицам из многих и многих миллионов?
Ну а чего уж можно будет на деле тогда еще говорить обо всяком том незатейливо простом честном народе?
Нет, на то, как раз они и есть те самые блистательные искры грядущего на всем том доселе темном небосклоне всей этой нашей серой и обыденной современности.

306
Причем лютые в политике - злые гении ХХ столетия – не более чем ферзи шахматной партии, разыгрываемой дьяволом и Богом за все наши души и бренные тела.
Эти люди были вполне так и начинены, словно взрывчаткой, радикально осатанелой идеологией.
И это именно ее липкие путы и приблизили совсем безликие массы ко всему тому считай до конца обесцвечивающему и изничтожающему все те прежде некогда довольно-то твердые рамки человечности, да и сущей бесчеловечности, в том числе явно ведь тоже.
Раз ныне им было самое время спешно уступить пальму первенства тем самым безупречно ярым принципам исключительно всеобщего и до чего весьма самоотверженно идейного существования.
И все тут дело было как раз именно в том, что невежественная толпа всегда была крайне податлива под руками своих правителей, словно пластилин.
Да и вообще той как есть наиболее важной задачей всей той диктаторской верхушки было одно лишь чисто так общее желание во всем же верой и правдой более чем безукоризненно услужить богу из плоти и крови, всецело олицетворявшему собой новую, буквально-то всесильную отныне власть.
И это именно та беспрестанная готовность самого различного калибра холуев – всласть изливать в самые недра чьих-то серых душ ту весьма безудержно липкую и привязчивую лесть – и создала все предпосылки для грядущего всевластия лютой тьмы.
Да только люди, буквально на ходу дремавшие, а потому и впрямь считай наяву при этом видевшие сны о некоем прекрасном грядущем, никак того и близко вовсе не видели или попросту напрочь отказывались они чего-либо подобное видеть.
А тем временем все то простонародье более чем всесильно обволакивали липкими словами весьма до чего словоохотливой диктаторской пропаганды.

307
А впрочем, и современный российский интеллигент тоже довольно-таки мало ведь, пока приспособлен к верным и ничем не замутненным оценкам буквально  всего в этом мире ныне и сейчас беспрестанно же происходящего.
Причем все плюсы и минусы ныне существующей политической системы подчас явно проходят совсем мимо его внимания, раз он слишком сосредоточен на общей праведности облика родной державы, кто бы в ней только вот властно ныне не заправлял.
Да и вообще рассуждая о власти и ее действиях, он неминуемо так излишне много бесшабашно и безответственно весьма пылко теоретизирует, сопоставляет ее действия с тем, что делает другая власть.
Ну так заодно еще и делает он это именно на основе как раз того, что недавно или давно сколь громогласно раздалось из того самого крайне же лживого ящика.
Причем даже и те, представители интеллигенции, что сумели забраться достаточно так высоко по иерархической лестнице, всегда и поныне цепляются за некие призрачные идеалы, а между тем, находясь у горнила власти, неизбежно ведь нужно оказаться самым истинным практиком, буквально всегда крепко стоящим своими ногами именно что на твердой земле.
Но кто-то вот на деле предпочитает жить посреди сущей безбрежности ярких надежд, столь откровенно радуясь их грядущему воплощению в самые простые реалии жизни.
Правда, в настоящей действительности все всегда выходит полностью наоборот, но нечто подобное надо бы еще суметь вполне здраво на деле предвидеть.
А именно всю ту чертову тьму и серость унылого бытия вместо света и радости вовсе так иного никогда уж затем нисколько несбывшегося грядущего столь весьма яростно всем нам наобещанного рая.
Да только ничего подобного кое-кому точно ведь видеть попросту уж совсем никак не охота.
Раз тогда более чем непременно придется снять белые перчатки и начать голыми ручонками выгребать всю ту грязь общественной жизни, а это будет крайне пачкающее душу неимоверно мерзкое занятие.
Зато все те прекраснодушные сластолюбцы, зачастую до чего явно живущие посреди чисто своих сколь невообразимо высоких мечтаний, всегдашне были способны, сокрушив при этом все те мыслимые и немыслимые преграды, разом построить во всем своем безукоризненно доблестном воображении самые грандиозные планы на буквально всеобщее наше светлое будущее.

308
При этом до чего тщательно напрягши свое воображение именно они и создадут для всех нас (в той голой и ничем неприкрытой теории) собственно то, чем всенепременно затем и воспользуются – отъявленные и давно всеми церквами отпетые негодяи.
Причем из всего того искренне явного тут уж будет разве именно то, что никакой такой весьма яркой зарницей безумно светлого и совершенно иного грядущего всем этим революционным веяниям было и близко никак вовсе не стать.
Раз всякий же свежий асфальт может стать мокрым, а может быть горячим.
Однако никак не будет он чистым от грязи, на нем непременно оставляемой великим множеством людских ног.
И есть та вполне, как есть объективная истина.
Из буквально бесконечного бездорожья совсем ведь не выберешься, наскоро проложив асфальт некоего нового мышления, поскольку для этого надо было неимоверно еще долго готовить именно тот новый никем доселе и близко не проторенный путь.
И разве кому-либо может то оказаться попросту и близко никак так оно не понятно…?
А между тем совсем не сможет то поколение, которое только и делало, что обреченно и безвылазно год за годом топало и топало по непролазной грязи в единый миг благодарно и смело прямо-таки на глазах всем станом своим безотлагательно разогнуться, да и избавиться от всей той извечной своей горемычной согбенности.
И если и вправду заговорить не о том, что может случиться в одних только праздных мечтах, а как раз о том, что хоть когда-либо явно бывает на самом уж деле, то, конечно, и близко ведь тому попросту никогда не бывать.
И все это именно в свете того, что для того, чтобы весело и дружно, чеканя при этом свой шаг хоть как-либо направить свои стопы к некоей отдаленно маячившей на самой линии горизонта светлой цели, нужно было нечто большее, нежели чем то просто вот восторженно радостное предощущение грядущего, всеобщего народного благоденствия.

309
Раз, как тут и впрямь напрягши при этом все мускулы ни старайся, а небесную синь хрустально чистых идей нам под ноги никак затем уж нисколько не перекатишь.
Навсегда так надо бы насовсем позабыть обо всякой подобной более чем нелепой возможности!
Но некоторые именно в этом до чего сильно правда уж (чисто теоретически) совсем так вдоволь поднаторели, а все это между тем исключительно потому, что всяческие обильные и крайне так прекраснодушные мечтания – это и есть их наиболее обыденная трапеза.
А чисто потому они до того старательно впихивают внутрь себя те самые всевозможные абстрактные понятия.
Ну а как раз оттого вполне стоящее того более-менее объективное восприятие всякой той истинной реальности уж затем ведь для их умов и становится чем-либо явно совсем вовсе-то совсем затруднительным.
Правда, все это, как и понятно, никак не из области чего-либо чисто так пламенно личного, поскольку с чем-либо этим у них непременно уж всегда так все в том самом-то идеальном порядке.
Нет, та наиболее явная узость их туго набитого буквально ведь всевозможными давным-давно избитыми штампами мировоззрения более чем однозначно себя проявляет только-то, в самом общем, их восприятии до чего же больших общественных формаций, как и отдельных людей, попросту разом выпадающих из всякой общей схемы…

310
И это кстати, именно то буквально полное всеобилие всего того донельзя пресыщенного самим собой прекраснодушия и портит кровь многим современным титанам!
То есть это как раз по этой причине некоторые великие деятели современного искусства сколь весьма вот противоестественно всею душой чудовищно одиноки.
Ну а точно также и все темные стороны их личностей довольно-таки весьма неприязненны на всякий свой внешний вид.
А происходит нечто подобное, прежде всего именно оттого, что их души потребляют, словно вкусный пирог, ну а автору его произведения всенепременно же достаются одним лишь кровавым потом из всех пор его организма.
Да и вообще это уж ему-то и была безвременно предоставлена на редкость тяжкая роль из всякой обыденной плесени, раз за разом лепить нечто и впрямь высокое и чистое.
А, собственно, лишь именно для того ему и было надобно подчас  действительно вполне иметь дело со всяческого рода мирской грязью, никак  не отворачивая при этом от нее свой взор, как это сколь заправски делают все те, кому всякая мерзость и близко так явно не по нутру.
Ну а настоящего автора и выбора тут вовсе никакого нет коли он хочет действительно передать на бумаге настоящую правду жизни, а не тот ее крайне бледно розовый оттенок.
И вот ведь как о том некогда спел бард Александр Дольский в своей песне
«По дорогам моей земли»:
Я познал фанатизм и споры,
Бездорожье и грязь в пути.
Вырос я из такого сора,
Где стихи не могли расти.

311
И все же подобные люди, совсем несмотря ни на что, все-таки выросли.
И поскольку они вполне искренне обращены лицом к той до чего уж непримиримо злостной действительности, то и не чуждаются они ни слов, несущих грязь, ни мыслей, в них ею более чем резонно на ее фоне поневоле буквально сходу так создающихся.
Помниться, на концерте в израильском городе Бэер-Шева в феврале 1993 года какая-то грязная сволочь несколько раз подряд сделала снимки барда Александра Дольского, когда ему по ходу его джазового наигрыша попросту необходимо было кривить лицо.
И вот, в какой-то момент, вконец подустав от всего этого, он, будучи вне себя, выкрикнул грязное ругательство, содержавшее в себе угрозу физической расправы.
Прав он или не прав, но только он человек, который за свою правду пошел бы на верную гибель, ну а те, кто любит ее самый чистейший задушевный экстракт, скорее тех других на нее, недолго же думая, запросто ведь сколь еще сходу разом отправят.
Как оно и впрямь-таки было в романе братьев Стругацких «Обитаемый остров»:
«“Я ничего не могу тебе сейчас рассказать. Но у нас есть шанс. Единственный… – Он сел за руль и вставил ключ в зажигание. – И еще имей в виду: если вы не прикончите этого приличного дядьку, он прикончит меня. У тебя очень мало времени. Действуй, Зеф”. Он включил двигатель и задом выехал из гаража. Зеф остался в дверях. Первый раз в жизни Максим видел такого Зефа – испуганного, ошеломленного, растерявшегося. “Прощай, Зеф”, – сказал он про себя на всякий случай».

И для чего — это надо было столь экстренно посылать на верную погибель самых наилучших людей ради лишения жизни тех (по чьей-либо вовсе недоброй указке) явно ведь всемогуще будто бы наихудших?
Да еще когда речь тут действительно шла о буквально-то всех, кто только ныне вот жил той иногда сколь безмятежную полужизнью в том, как он есть общепланетном могильнике?
Причем, дело-то ясное, Маку-симу никак уж нечего было до того внимательно прислушиваться к тому, кто и впрямь совсем на ушко чего-то лукаво ему намекнул о том, что есть, мол, некто наихудший из всех живущих на этой земле или даже в некоем совершенно ином мире.

312
Литература – олицетворение дум автора и его окружения, а кроме того, она, в свою очередь, зачастую и как-никак уж подчас вполне формирует буквально всяческое людское сознание.
А впрочем, человек может, в принципе, оказаться никак не знаком с миром художественной литературы, однако с попутным ветром и до него тем еще дальним эхом доносится ее частое и прерывистое дыхание.
А потому и смерти подобно насаждать в массах всякие пламенные и до чего одиозные революционные идеи.
От такого непомерно большого всеобщего блага надо было и впрямь-то сломя голову бежать, причем совсем безо всякой оглядки.
Ну а заодно надо бы, кстати, и то весьма досконально так сходу вполне осознать, что и среди сил завзятой реакции всегда как-никак, а до чего вдоволь хватает людей со светлым здравым умом, только и всего что в значительной степени всячески зараженных разного рода старыми предрассудками.
И их еще надо бы сколь постепенно весьма деятельно переубеждать, а не расчищать себе дорогу к свету путем насилия и безликого смертоубийства.
Поскольку совсем не иначе, а этакий путь однозначно разве что только и приведет в одну невообразимо же гиблую и всепоглощающую тьму.

313
Взаимное столкновение двух светлых сил от одного полнейшего неведения всего того безыдейно и беспросветно на белом свете действительно происходящего – чего это тут может оказаться хоть сколько-то лучше для истинного зла, а как раз потому неприметно под шумок оно вскоре и приберет всю в стране власть разве что лично себе.
Причем то самое весьма бездеятельное неведение, как и полнейшее отсутствие всяческого понимания и впрямь-таки искрометно происходящих в стране событий фактически разом еще берет свое начало как раз оттого до чего однозначно во всем досконально же вполне вот понятного ослепления ядом «кривооких амбиций».
Зверская жестокость, включающая в себя и самую несусветную ярость словесную – вот чем, то никак не должное подспорье для всего того будущего кипящего котла, в котором полностью одинаково некогда сварятся все спорщики как таковые, обретя себе именно на том свете полностью стоящий того вполне полновесный душевный покой.

314
Если уж светлая истина – она совсем наглядно всегда ведь одна, да и подается она исключительно откуда-то сверху на блюдечке, то о чем это тут тогда может вообще еще идти речь?
Братья Стругацкие – они тоже по временам кормят народ с ложечки всеми своими воинственно гуманными истинами, будто бы манной небесной.
Хотя потом пусть и вскользь (как оно и вообще однозначно же свойственно всем мудрецам заднего ума) они, вдруг как-никак внезапно опомнившись, и вправду затем начинают веско изрекать суровые истины неумолимо строгим, менторским тоном.
Братья Стругацкие, «Обитаемый остров»:
«Тебе известно, что в стране инфляция?.. Тебе вообще известно, что такое инфляция? Тебе известно, что надвигается голод, что земля не родит?.. Тебе известно, что мы не успели создать здесь ни запасов хлеба, ни запасов медикаментов? Ты знаешь, что это твое лучевое голодание в двадцати процентах случаев приводит к шизофрении?»

315
А чего, пускай себе более трех четвертей населения уж как-нибудь, а со всеми этими психами, фактически полжизни своей и впрямь безотрадно затем уж как есть ясное дело помыкаются, но главное – оно только лишь в том, чтобы у меня лично совесть за них более вот совсем не болела.
Ну а так пускай оно все себе уж идет, как идет, сплошным самотеком!
Вот будто бы и впрямь нет ничего того явно ведь поважнее, нежели чем раз и навсегда, полностью и бесповоротно навек сокрушить тот, как он есть сущий оплот дичайшего зла!
Поскольку чего-чего, а все принципы некоей возвышенно светлой души попросту разом дыбом восстают супротив нисколько совсем недостойного продолжения старого и прежнего, замшелого и отвратного общественного недобра…
И ясное дело, что великие герои – его славные победители – всенепременно так быстро затем еще отыщут для самих-то себя ту всецело нужную им лазейку – ой, превелико извиняемся – твердую почву под своими ногами.
Снова цитата их точно так того незабвенного «Обитаемого Острова» братьев Стругацких.
«Но свою главную задачу я знаю твердо: пока я жив, никому здесь не удастся построить еще один Центр. Даже с самыми лучшими намерениями».

316
Яростное озлобление светлых душ пребывающих в кромешной тьме дело абсолютно же ведь попросту неизбежное…
Однако каждый попавший в оковы смертельной погибели и лютой тьмы должен был сделать буквально все от него зависящее, дабы сохранить даже и на самом донышке души нечто искренне светлое и только тогда его и можно будет считать исключительно настоящим и достойным уважения человеком.
Причем социальные потрясения это и есть наиболее разрушающий и раздирающий на части до чего только многие души крайне так губительный фактор.
Да и вообще революция принесла с собой один лишь тот именно что попросту чудовищный террор раз и навсегда сходу отменивший все былые реалии вполне пасторальной и мирной жизни.
Причем то самое алчно ярое противостояние тех двух большевистской и нацисткой диктатур разве что лишь поболее ее всецело же только усилила.
И все это, конечно, очень так даже на редкость чересчур ведь печально.
Да вот, однако, это и близко при всем том никому не давало права всею душою, до чего разом бестрепетно сдаться в лапы всякого сколь осатанело разнузданного варварства.

317
А между тем в произведениях Стругацких явно присутствует сущая потеря разума и человечности после тяжелой утраты какого-либо весьма же близкого человека.
Ну а это способно оправдать одну крайнюю жестокость, направленную именно что супротив наиболее главных палачей, но никак не сможет нечто подобное и впрямь самым полноправным образом весьма верно соотноситься и ко всем, тем полностью слепым исполнителям чьей-либо безумно лютой, но при всем том чисто так только некой чужой воли.
Непосредственные исполнители – люди подчас подневольные, и они могут от всей души искренне посочувствовать всем тем, кого они по одному чужому приказу, а отнюдь не по собственному почину, в крепостную стену, пусть и невесело, но деловито, и впрямь до чего деятельно же замуровывают…
Совсем другое дело – общий лик врага на войне: у него лица нет, и это святое право солдата – убивать врагов, да только бесслезно устраивая кровопролитную войну внутри своей собственной отчизны, сам рано или поздно человеческое лицо непременно потеряешь, а без него какое там чего-либо этакое думать о некоем призрачно светлом грядущем…

318
В той же книге Братьев Стругацких «Обитаемый остров» весьма явно наблюдается та, пусть и довольно-таки праведно нажитая, однако при всем том никак подчас не в меру свирепая ожесточенность Мака-сима.
А между тем ему вполне должно было жалеть почти всех обитателей своего живого могильника.
И вот еще что: убивать беспомощных врагов – вовсе не свойство людей великодушных, имеющих истинно благие и самые наилучшие намерения.
Мака-симу следовало бы всех тех людей из обреченного здания обязательно еще уж одного за другим вплоть до самого последнего весьма ведь спешно все-таки повытаскивать.
Причем надо бы тут прямо сказать, что ему и в самом-то деле ничего не стоило спуститься вниз, в подвал, и переустановить бомбу на совершенно незначительную дополнительную задержку, а тем временем полностью очистить корпус здания от кого бы то ни было.
Но ведь они там все были заклятыми врагами буквально всего на этом свете действительно же премного хорошего!
А между тем для вполне объективной оценки действий каких-либо многих людей одного того отдельного человека явно окажется и близко так попросту  никак еще недостаточно.
Должен был иметь место справедливейший суд, а не свирепое убийство, словно бы именно же из-за угла!
Так ведут себя одни только те, кому до чего еще неистово охота, изображая из самого себя Господа Бога, брать на себя все Его грозные карающие функции.

319
И, конечно, при этом вполне уж естественно будет возможно, и такое ведь, собственно, разом так высказать: а чего это ради всех тех весьма тщательно отобранных нелюдей сорок миллионов человек должны были лишний час полтора испытывать муки жесточайшей депрессии?
Однако эта линия в книге нисколько не прочерчена, и совсем не потому Максим явно так не захотел спасать всех тех обреченных на смерть вурдалаков…
А между тем именно с этого и начинается путь в бездну для целой страны!
Светлый ореол вокруг ликов великих деятелей террора становится и впрямь-таки бесподобно же удобной повязкой на глазах у всякой более чем здраво, да вот беда совсем абстрактно вот моралистически верно рассуждающей интеллигенции.
И столь надолго она затем безвременно пропитывается ядом лживой идеологии, бестрепетно несущей сущий бред обо всем том великом будто бы совсем на деле некогда затем еще последующем всеобщем счастье.
Поскольку смотреть сквозь бледно розовые очки можно очень уж долго, и главное – до чего несуразно при этом, всячески пренебрегая всею той отныне совсем невзрачно алой промозгло серой действительностью.
Причем к тем будто бы праведно новым, слепо алчущим крови и энтузиазма временам, и по сей день принято относиться со всем тем более чем должным пиететом…
Уж только вот и всего, что крайне боязливо между делом весьма так бессильно поругивая разве что тех, кто даже подчас и невольно допускал будто бы лишь самые же отдельные перегибы.

320
И главное ничего тут, в сущности, и близко не попишешь, в атмосфере самых же разнузданных и краснознаменно революционных реалий старая интеллигенция попросту сразу взяла на себя роль до чего беспристрастного судьи.
И она весьма верно судила обо всем том безумно сложившемся положении вещей, палец о палец, однако нисколько при этом, не ударяя, дабы хоть как-либо его сознательно и созидательно на деле еще уж разом действительно улучшить.
Причем, при всей своей крайне вычурной мягкотелости, российская интеллигенция никак и близко никогда не стеснялась пролития крови, коли та была кем-либо пролита за некие те самые наивысшие идеалы именно той весьма безукоризненно наилучшей общественной жизни.
Да уж как есть, считай именно той, которую большевики сколь резво хотя и явно никак нетрезво на одних ничего незначащих словах некогда всем нам и впрямь-таки пообещали со временем затем на деле еще уж создать.
А все потому как в тех весьма остро вонзенных в само небо лозунгах более чем неизменно где-то ведь глубоко внутри наглядно заключалось некое аморфное добро, всецело нацеленное на самое последовательное осуществление всяческих абстрактно аляповатых принципов некоего того еще небесно чистого житья-бытья.

321
А между тем их вполне настоящее, а не липовое осуществление было бы возможно разве что в случае именно что полностью так продуманного освобождения великого множества отдельных личностей из тех необычайно старинных, давно проржавелых оков…
Причем вся та пролитая на землю барская кровь лишь ожесточает сердца, а внутренней свободы личности от нее при этом становится, разве что, куда не в пример всему тому будто бы серому и темному прошлому до чего сходу лишь значительно меньше.
И ведь даже, стало его тогда явно только поменее, нежели чем оно было весьма так значительно ранее, когда почти по всей матушке России беспощадно же властвовало крайне суровое крепостное право.
Поскольку в массах людских от этаких дел вся та серость заскорузло осатанелого невежества, разве что сколь резко усиливается, да и несусветно не по дням, а по часам разом удесятеряется…
И ее весьма явственной функцией при таких совсем бесславных делах, как есть затем и становится одно лишь сущее подавление всего того оригинального и цветом и близко никак не серого…
Или уж может оно быть и иначе, а именно ведь явно последует до чего наглядное и сколь посильное его обрамление в исключительно серые бесцветные рамки.

322
Да и помотает же кое-кого из деятелей отныне всеядного искусства по всем тем разудалым кочкам нисколько никак нынче необустроенной жизни…
И это как раз из-за этого они и становятся, явно готовы на то очень ведь даже (к сожалению) довольно-таки безупречно же многое…
То есть они вот смогут вполне реально стать одним из столпов до чего помпезного государства кроваво красных заоблачных мечтаний и крайне же скудного, повседневного рациона и быта.
Причем атлантом, всесильно державшим и впрямь ныне очерченные в багровые тона небеса над всею необъятно широкой опричниной, безусловно, являлась именно та разветвленная карательная система, состоявшая из разжиревших бюрократов.
Ну а те в свою очередь опирались на нижние и задние конечности тех самых вконец оскотинившихся держиморд и палачей.
И уж надо бы также сколь доходчиво сходу упомянуть, что чего это тут не говори, а довольно-таки многим заплечных дел мастерам неизменно свойственна житейская трусость и всей той суровой решительности им придает само, то, как оно есть для них крайне отрадное нахождение за чьей-либо исключительно широкой чужой спиной.

323
А спина эта может принадлежать одним лишь тем довольно влиятельным людям с тем уж, как есть, многозначительно высокоразвитым интеллектом…
И вот, постепенно, по мере довольно-то медленного и крайне неспешного видоизменения всей внутренней сути человека, как и совсем неизбежного и чисто ведь поэтапного его втягивания в мир темных интриг, он и обращается в сущего кровавого монстра.
И так, то само собою вполне вот и выходит, причем исключительно как-никак, а только потому, что добро и свет, умирая, довольно-то частенько оставляют после себя чересчур много свободного места для лжи и подлости, чем уместилось бы в сердце просто же того как есть еще считай вот изначально откровенно плохого человека.

324
А все это только, потому что сердце, в котором еще изначально было много любви и света в тот момент, когда оно перестает биться в унисон со вполне естественным ритмом жизни разом так становиться значительно уж более диким, чем сердце тупого и ограниченного дикаря, в котором инстинкты еще первоначально главенствовали над всяким умом и совестью.
Но есть и люди всячески всем духом и плотью явно поддерживающие всякие те или иные до чего только крутые перемены.
Причем да они хотели осуществить мечты, в которых черная реальность сразу же сходу становилась неким ярким символом полностью отныне минувшего прошлого, а настоящее должно было предстать в виде чистом и безукоризненно прекрасном.
Они хотели всею неукротимой силою приблизить так и гремящую всеми своими ржавыми цепями отчизну именно что к самому так погосту знания и чести в их чисто западном олицетворении.      
И им явно попросту во сне и наяву беспрестанно грезилось, что вся та Западная Европа и впрямь ведь являет собой изумительной красоты алмаз высочайшей просвещенности и культуры.
А между тем она всегда являлась таковой разве что лишь изнутри, а внешние ее контуры уродливее любой диктатуры, и в точности так это касается и США.
Да и вообще мир въедливой и привередливой европейской мысли всегда был полон подлой и завзятой прагматичности, однако это его исключительно внешняя и, пожалуй, именно во многом полувынужденная сторона.
Но все-таки весь тот преуспевающий Запад не слишком-то бестрепетно светел, а лишь сугубо просвещен и всецело напыщен.
Страны НАТО весь остальной мир вполне искренне считают образцом варварства и невежества, а потому по отношению к ним у них нет ни симпатий, ни антипатий, а один только тот еще крайне презрительный прищур.
Причем он довольно-таки частенько появляется на чьих-то сытых лицах, когда их взор бывает, обращен в сторону стран, лишь разве что относительно склонных к развитию.
И они вовсе не просто новые земли называли именем старого и давно им знакомого, как то Новая Зеландия или Новая Гвинея.
Ими всегда двигало желание необъятно расширить свой мир, и уж буквально-то до пределов всей нашей планеты.
И они фактически до сих самых пор и считают, что мир этот от тех посильно сглаживающих всю его дикость облагораживающих действий, и в самом-то деле, когда-нибудь затем еще станет значительно лучше, просвещеннее и всецело светлее.
Причем при том самом более чем весьма конкретном применении средств по его посильному улучшению они никак никогда нисколько не побрезгуют абсолютно ничем отвратительно грязным, гнусным и осатанело смертоносным.

325
Материковые революции XIX, XX, XXI столетий всегда имели мозговой центр именно на тех не столь отдаленных Британских островах.
И тут ведь все, как оно есть принципиально так разом вполне уж естественно просто.
Воинственно радикальные течения наиболее отпетого либерального толка само собой являли именно тот наиболее наилучший живой трамплин, которым и впрямь было бы во грех совсем никак не воспользоваться ради всего того чисто последующего неистово же алчного торжества британской короны.
И как раз-таки подобным образом всегда и считали многие представители высшей знати Туманного Альбиона.
Правда, сама идея подобного рода решительных действий как нельзя, кстати,  родилась именно на большом же материке, но при всем том только на Британских островах ей и нашли самое наилучшее, многозначительно конкретное применение.
Хотя, конечно, речь идет разве что о подталкивании в бок, беспрестанном спонсировании, а не о том, чтобы кто-то за кого-то весьма старательно раздувал пламя и без того ничем неукротимых амбиций.
Да и вообще безнадежно сытые властью диктаторы новых времен стали именно же поголовно самими собой как раз-таки благодаря свету безликих истин, выраженных на белой бумаге, что уж столь славно умеючи сделали черным все то когда-либо доселе бывшее житейское существование многих и многих миллионов людей.
Поскольку — это как раз-таки до чего, беспардонно и беззаветно вооружась верой в самих себя, толкущие воду в ступе демагоги и приобретают все вот насущные возможности для самого незатейливого овладения принципами управления всем скелетом общественного бытия.
Ну а вслед затем и сама та беспокойная и крайне же ошарашенно суетливая жизнь робкими шажками затем и пойдет устраиваться к ним сходу так разом на верную службу.
Причем всяческие проходимцы при подобных делах как никто иной и получают в свои руки ключи, от всех главных дверей совсем уж, беззаботно ступив на поприще, как есть самого отчаянного горлопанства или, скажем, темных и закулисных интриг.
И надо бы тут и близко никак не позабыть, что и все это их всеобъемлюще бесчеловечное самомнение могло как есть, в том числе привести и к той неизбежно явной погибели буквально всего этого необъятно широкого мира.
Раз далее, то будет совсем уж неважно, о чем это еще пойдет, собственно, речь – о праве ли поставить свой велосипед посреди прохода в коммунальной квартире или о суверенном праве СССР разместить на Кубе свои ракеты с ядерными боеголовками.
Причем всякое и любое серьезное политическое решение всегда же полностью строго коллегиально…
И кстати, более всех прочих оружием, а в том числе и ядерным, смело бряцают именно те искристо восторженные либералы, взращенные под сенью самочинных диктаторских режимов.

326
Им бы только то самое чужое зло как есть побыстрее бы надо полностью сходу извести, а там как-нибудь поглядим, да и со всем тем остальным в самом том скором времени обязательно разберемся.
И Братья Стругацкие в своем «Обитаемом острове» совершенно неправы, бросая в массы своих читателей этакие воинственно гуманистические принципы…
«Это было гнездо, жуткое змеиное гнездо, набитое отборнейшей дрянью, специально, заботливо отобранной дрянью, эта дрянь собрана здесь специально для того, чтобы превращать в дрянь всех, до кого достает гнусная ворожба радио, телевидения и излучения башен. Все они там – враги, и каждый ни на секунду не задумался бы изрешетить пулями, предать, распять меня, Вепря, Зефа, Раду, всех моих друзей и любимых».

И главное именно в подобном духе все это, как правило, и объясняется всем уж самым отъявленным на этом свете палачам.
Ну а те после данных довольно-то наспех преподанных им уроков новой морали всенепременно вскоре пойдут творить ужасный погром, убивая при этом буквально всякого, кто им только под руку праздным случаем, даже и невольно явно еще попадется, включая женщин, стариков и младенцев – ничего нового в этом, в сущности, нет.

327
Причем сами те словно гусеницы танка весомые рассуждения Стругацких о том, что у кого-то и впрямь есть этакое исконное право уничтожать беспомощных людей, словно блох, если уж являясь неким тем единым монолитом, они безо всякого стеснения беззастенчиво травят буквально все разом вокруг себя…
Нет, то как-никак, а одно лишь совсем неприглядно наглядное производное мыслительного процесса, выработанного в тисках на редкость приземисто восторженного тоталитаризма.
Ну а уж точно не того полноценно настоящего и подлинного гуманизма, что великодушно и проникновенно радеет буквально за весь этот невероятно широкий и блаженный мир.
И дай только Бог, чтобы через пару другую тысячу лет какое-либо снисхождение предоставлялось бы даже и наиболее мерзким существам человеческого происхождения.
Другое дело, что их сколь обязательно надо бы весьма надежно от всех и вся тщательно изолировать!
Еще раз и все о том же!
Убивают бессмысленно, беззащитных врагов одни лишь отъявленно зверствующие палачи.
Ну а наказывают кое-кого чисто физически – люди, попросту уж всячески старающиеся четко и ясно объяснить смрадным гадам, как там и что, на том единственно доступном их скудному пониманию – отвратительно скотском языке.
Правда, на все, разумеется, есть и свои самые закономерные и вполне естественные исключения.

328
На то всякое безупречно железное, а никак не золотое правило, собственно, и существует во всей той совсем неоднородной природе ныне ведь существующих вещей.
Однако нечто подобное и близко никак неприемлемо для тех, кто весьма истово жаждет той необычайно возвышенной чистоты, да и высокой духовности, в том самом обществе, что попросту никогда не было к тому приспособлено всеми теми наиболее изначальными своими общими задатками.
Но некоторым явно не в меру зачитавшимся литературы глазам сколь искренне кажется, что ласковые увещевания и есть порою самая наилучшая защита от большинства форм лютой дикости…
Ну а светлое добро, ясное дело, до чего только всего эффективнее будет привито реалиям жизни именно бешеной силой, и это, кстати, и будет максимально во всем справедливо…

329
Да только всем тем неистовым и бесшабашным насилием можно было разве что от чего-либо плохого и впрямь-то весьма поспешно фактически враз справедливо вполне отгородиться.
Да только даже и в тех пространных мыслях никак нельзя было бы яростно насаждать суровой силой буквально-то все на этом свете удивительно полезное, радостное и хорошее.
Причем, в том числе и по отношению к своим собственным малым детям никак нельзя применять всякое крайне недоброе принуждение.
Да даже и ради самого доподлинного насаждения, куда поболее светлого в них начала…
Отсутствие желания умываться по утрам и делать зарядку еще можно хоть сколько-то воспринимать как чьей-либо злой каприз, а вот явное нежелание знакомиться со светлым миром книг – вовсе-то, конечно же, нет.
Мир до чего, несомненно, можно познавать совершенно по-разному.
А потому и сущая привязанность лишь к одному из каких-либо видов искусства никак не является фактором, возвышающим чью-либо душу.
Людское сообщество – оно и безо всякого повального увлечения чтением художественной литературы, в конце концов, непременно когда-нибудь станет, куда поболее гармоничным и, безусловно, так, куда явно ведь поболее праведным.
И это именно во имя того дабы оно и на самом-то деле, а не на каких-либо праздных словах, и стало некогда таковым, его и надобно было вполне осознанно «закодировать» как воспитанием, да и надежно впитанной в плоть и кровь этикой социального поведения.
И хоть сколько-то ко всему тому его подготовить было возможно одним лишь посредством самого полноценно разумного насилия, по возможности никак и близко не связанного с чьим-либо самым конкретным убийством.
И это все должны видеть!

330
Экзекуции (не убийства) на больших площадях – лучший, пусть и до чего неприглядный, пример, могущий действительно поспособствовать укрощению самих корней социального зла.
Поскольку явная наглядность подобного и впрямь крайне непритязательного зрелища обязательно кое-кого усмирит и успокоит.
Ну, а всякое слащавое прекраснодушие порою сколь объективно, затем и выливается именно, что в форму самой неистовой жестокости, когда что-либо более чем внезапно нарушает неспешный ход времени для всех тех, кто непременно желает видеть картину жизни в одних розовых тонах.

331
И столь, несомненно, вредна даже и сама мысль о том, что весь наш человеческий мозг нужно бы беспрестанно держать в том самом явном переизбытке сугубо внешней и крайне так отрадно светлой духовности.
А между тем — это одно сердце свое и надо бы постараться оставить как можно подалее от всех нас беспрестанно же окружающей мерзости, доставшейся нам от всех прежних подвально-темных веков.
Хотя вот и это наше нынешнее время – оно тоже совсем не такое ведь радостно светлое!
И если есть среди нас такие лица, что и впрямь отчаянно желают в единый миг переменить весь этот мир к одному тому чему-то весьма давно всеми нами искомому и самому удивительно же наилучшему…
Ну, так им в ответ совсем безапелляционно и надобно сколь сходу на редкость веско заметить, что уж как тут не крути, а всеми теми их совсем необычайно благими намерениями и будет затем вдосталь устлана та никак недолгая дорога в ад и вместо булыжников в ней будут людские сердца.
Причем в особенности тут немыслимо вредны как раз-таки мысли о каком-либо великом общественном переустройстве!
Любой архитектор вам более чем незамедлительно скажет, что прежде чем перестраивать старое, обветшалое здание, надо бы наиболее тщательным образом досконально вникнуть во все недостатки его сегодняшней конструкции.
Причем, конечно, всего этого можно никак так не делать, а именно сразу и на глазок спешно начать ту самую незамедлительную реставрацию, лишь бы прямо уж ныне и сейчас внешний вид его стал, куда поболее ласкать всем нам до чего давно наметанный глаз.
Поскольку дело-то ясное, в это наше нынешнее и просвещенное время всякому тому или иному зданию, считай так положено было иметь куда наибольший слащавый лоск, чем то было когда-либо прежде, во все те безнадежно злосчастные и нечестивые времена сущего засилья грубого невежества.
Нет уж, никак ныне нельзя чему-либо столь отчаянно невзрачному, собственно, ведь раз и навсегда оставаться в плену всех тех ныне совсем истлевших от древности обычаев.

332
Однако весь уж вопрос – он как есть, собственно, в том, а не рухнет ли неимоверно большое общественное здание, коли ему довелось ныне пребывать в самом неистовом разгаре сколь давно будто бы чертовски назревшего своего общего переустройства?
Ну а тем более — это будет именно так, когда нечто подобное до чего сходу попытались беззаветно провернуть со всею той великой Российской империей…
Нет уж при подобном бравом раскладе, дикое крушение было бы считай уж фактически неминуемо, раз «верхние этажи», как то оказалось, и близко не имели хоть какой-либо настоящей кровной связи с тем извечно «плавающим в нестойком грунте» фундаментом.
Именно это более чем верно подметил и отобразил Достоевский в своих «Записках из Мертвого дома»:
«Мужик, переселенный из Таганрога в Петропавловский порт, тотчас же найдет там такого же точно русского мужика, тотчас же сговорится и сладится с ним, а через два часа они, пожалуй, заживут самым мирным образом в одной избе или в одном шалаше. Не то для благородных. Они разделены с простонародьем глубочайшею бездной, и это замечается вполне только тогда, когда благородный вдруг сам, силою внешних обстоятельств, действительно, на деле лишится прежних прав своих и обратится в простонародье. Не то хоть всю жизнь свою знайтесь с народом, хоть сорок лет сряду каждый день сходитесь с ним, по службе, например, в условно-административных формах, или даже так, просто по-дружески, в виде благодетеля и в некотором смысле отца, – никогда самой сущности не узнает. Все будет только оптический обман, и ничего больше. Я ведь знаю, что все, решительно все, читая мое замечание, скажут, что я преувеличиваю. Но я убежден, что оно верно. Я убедился не книжно, не умозрительно, а в действительности и имел очень так довольно времени, чтобы проверить мои убеждения. Может быть, впоследствии все узнают, до какой степени это справедливо».

333
И, однако же, тем, кто всегда искал, да и по сей день все с точно тем бравым усердием ищет ту самую невообразимо призрачную общемировую справедливость…
Причем им при всем том искренне глубоко наплевать на ту пропасть, что и впрямь неизбежно разверзлась меж их и тем крайне плоским простонародным сознанием.
Поскольку главное для них было заключено считай ведь в той ярчайшим и неземным светом сияющей идее, а потому и напрочь было оно оторвано от всяческой почвы обыденной реальности.
А между тем ясно, как Божий день, что исключительно же беспрестанно так и кося головы тысячеголовой гидры, всех тех чудовищно зловредных последствий самого повседневного зла, человечество и близко не добьется ровным счетом никаких довольно существенных, да и весьма незамысловатых положительных результатов.
Причем кто-то вполне может предложить крайне с его точки более верную и надежную тактику…
А именно будто бы ради доподлинного искоренения самой же возможности лишь некогда затем грядущего возникновения жарких и дымных костров некоего нового инквизиторства и будет необходимо без конца и края расстреливать и расстреливать тех людей, что настолько ведь беспроглядно отягощены старыми принципами общественного бытия…
Да вот, однако, на самом-то деле нечто подобное никак не решение проблемы, а как раз наоборот самое верное условие для всего их только затем последующего чисто повседневного рьяного раззожения.
Именно пылающим огнем веры в самое незамедлительное улучшение всей общественной жизни и можно уж было их весьма самозабвенно повсюду разжечь.
Ну а во имя наилучшего будущего явно требовалось бы неспешно устранить, саму как она есть первопричину всего того исторического, а можно даже сказать – эпохального разожжения адовых жаровен ныне давно так, минувших лет былого Средневековья.
Причем коли с прошлым покончить вовсе и близко нельзя, то и те будущие костры, которые будут некогда затем разожжены после того самого чудовищного ядерного конфликта пока вот не поздно бы ныне заранее же погасить…
Ну а сделать нечто подобное чистыми руками будет столь ведь одинаково легко, как впрочем и найти в большой грязной луже маленькую иголку Кощеевой смерти безо всяческого вообще «магнита».
А ведь им может весьма полновесно оказаться разве что самое непримиримо твердое осознание всего того, а чего это там, в принципе следует изыскивать, дабы не разгребать понапрасну голыми руками все те считай необъятные горы мусора, что нам достались от тех дьявольски тяжких прежних времен.

334
Да они были переполнены болью и печалью, однако грусть в них никак не преобладала над естественной радостью бытия, ну а теперь потомки тех, кто агрессивно тревожил старые раны народа, в точно той манере совершенно отстраняются от всякого его представительства, пред теми и по сей день невероятно всесильными органами власти…
Можно сказать, что российская интеллигенция ныне попросту явно переняла ту до чего давнишнюю позицию стародавней столбовой знати, тоже ведь знать не знавшей всякий свой народ.
И уж дело тут само собой всецело ясное, а именно в чем — это вообще тут как раз и была весьма остро заключена та наиболее главная загвоздка.
А между тем целиком ведь она состояла именно в том, что всякое как-никак даже и совсем невольное соприкосновение с какими-либо доподлинно кровными интересами простейших людских масс при всем том были бы вполне сходу чреваты самым непременным же столкновением с дикими нечистотами грязной и безыскусно скотской обыденности.
Ну а кое-кому все это было попросту никак исключительно ведь не по нутру!
Да и вообще так и теребя темное и грязное прошлое никогда не почувствуешь вкус светлого будущего...
А следовательно из всего того само собой весьма невзыскательно разом и следует, что уж во имя сохранения всей той утонченно возвышенной духовной чистоты до чего неизменно бы надобно фактически всегда тотчас сходу пренебрегать всей черной гарью нисколько неистребимого прошлого, причем буквально ведь всегда и везде!

335
Непримиримая позиция абсолютного невмешательства во все дела общественные при этом запросто может сочетаться у некоторых людей и с тем еще глубокомысленным и беспардонным вмешательством в чьи-либо сугубо личные дела со всеми теми (со своей колокольни) строгими моралистическими проповедями…
А между тем ради разумного, да и впрямь-таки действенного очищения от всей той старой скверны надо бы хоть сколько-то увереннее знать свой народ, а не отчуждаться от него, словно же черт от ладана.
И при этом некогда сколь немало сыскалось всех тех высоколобых кретинов, что по одному тому чисто своему никак недалекому прекраснодушию слишком усердно приравнивали толпу невежественных обывателей к самим-то, значит, лично близоруким себе.
Вполне искренне при этом, считая, что их (как оказывается) и вправду непременно так будет возможно, сколь запросто просветить некими теми чисто так абстрактными высокими идеями.
И главное – столь самозабвенно всем уж сердцем разом при этом, уверовав, что народное, как правило, вовсе-то неразвитое сознание весьма наглядно обладает всеми свойствами и качествами, которые могут быть в явном наличии (да и то далеко не всегда) только лишь у человека во всем полноценно образованного…
А между тем было нечто подобное гораздо хуже, нежели чем неким простым самообманом, раз вот стало оно именно лестницей в глубины ада и по этой лестнице рьяные лицемеры и пустили бессчетные толпы совершенно ведь безвинно убиенных своих жертв.
Причем для создания видимости пошагового продвижения к грядущему свету и возвеличивания одной той единственной личности эти миллионы загубленных душ были безупречно необходимы, считай, так как самая простая и на редкость весьма обыденная данность.
И ведь главное хоть сколько-то существенная всему тому альтернатива тоже вот никак не выглядела хоть как-то же вполне ведь безоблачно так светло и радостно.   
Раз некие те другие люди видели выход, в одной той осатанело яростной плети, а также еще и в самом беспрекословно трепетном следовании всем тем стародавним обычаям допетровской Руси…
А впрочем довольно существенная противоположность во взглядах между этими двумя отчаянно и непримиримо противоборствующими (до революции) группами интеллигенции и послужила одной из наиболее важных причин для всего того только же последующего возникновения тоталитарного государства на той бескрайне фантастически необъятной территории всей ведь как она есть шестой части суши.

336
И, разумеется, что той наиболее основной первопричиной для всего того совершенно ведь чудовищного духовного размежевания между самыми различными слоями интеллигенции сколь неизбежно стало именно то весьма же славное царствование Николая I.
И это как раз-таки оно само еще собой ознаменовало изощренное удушение всяческой вполне настоящей творческой мысли.
Ну а именно тем и была фактически заранее создана довольно грубая почва для всякого того лишь последующего злокозненного укоренения всем умом и сердцем помпезно серого царствования большевистского государя Сталина.
Да вот, однако, самого уж царя Николая I, не как ту большую историческую личность, а именно как обыкновенную серенькую суконно-солдафонскую душонку, без тени сомнения, и вправду где-то можно было разом понять.
Поскольку все то, что яснее ясного тогда послужило сущей первопричиной его яростного ожесточения супротив всякой яркой и оригинальной творческой мысли, никак не было связано с его природным жестокосердием или желанием превратить своих подданных в этакое стадо баранов, в полной покорности блеющих, даже когда их ведут гуртом на бойню.
Нет, все тут дело было как раз-таки в том, что на его голове волосы только вот не приподняли корону вверх в тот злосчастный момент его довольно-то никак не безоблачного, а куда скорее безмерно же проблематичного восхождения на российский престол.

337
И произошло это лишь оттого, что некоей крайне разнузданной от всей ее неуемной спеси и лени братии с чего-то вдруг захотелось явственно повторить опыт Французской революции.
Декабристы были всего лишь первым симптомом так и наползающей на российскую державу безумной анархии, в конце концов, и принявшей форму государственности сколь откровенно закрепившейся на новом, но, как и ранее вполне самодержавном троне.
И ясное дело, что после довольно короткой бузы всячески воспряли духом именно те, кто сколь умиротворенно доселе спали беспробудным сном.
И как оно вот, понятно все это кончилось ничем иным, а именно тем безотрадным пробуждением «Колокола» Герцена.
А «Колокол» этот стал явным предвестником холостого выстрела «Авроры» в 1917 году.
Три раза идеалисты – фанатики всеобщего людского счастья сколь усердно испробовали все свои силы, дабы на скорую руку внезапно осуществить безоблачно счастливое построение куда, значит, поболее во всем весьма справедливого общества.
Да только трижды в Англии, Франции и России все это совсем, безотрадно оканчивалось все, тем же безмерно кровопролитным побоищем попросту начисто обесчещивающей массы гражданской войны.
Режим Хомейни в Иране может послужить до чего прекрасным четвертым примером, ну а поболее их нам явно и не надо!

338
А между тем и безо всякой долгой гражданской резни подобное бравое дело уж без какой-либо может и полностью иной весьма продолжительной войны и близко так обойтись никак ведь не сможет!
Ну а началось все — это именно с того бесконечного ни на минуту несмолкаемого воя оптимистически настроенной философской и литературной братии, что на волне, куда исключительно большей, нежели ее было ранее, свободы и понесла всевозможнейшую дичайшую ахинею.
Ну а та вполне еще основательно была построена как раз-таки на тех чисто ведь прежних догматах старой инквизиторской и иезуитской логики.
Священные идеалистические постулаты были всего-то навсего, перенесены из благ иного мира в это наше неизменно бренное и чисто так земное существование.
Причем кому-то, может, и впрямь некогда захотелось создать из сущего ада рай.
Однако вышло из всего того нечто уж ровным счетом совсем обратное, и главное никак невозможно было, чтобы все это хоть как-либо могло затем оказаться на самом-то деле действительно вот вовсе иначе.

339
И главное все это было так, исключительно же потому, что кое-кому и близко не терпелось до чего незамедлительно воплотить во все реалии жизни те самые прекраснодушные идеалистические чаяния, сколь ярко и нарядно (или сухо и наглядно) описанные в западноевропейских философских книгах.
А в них подчас считай, уж той весьма многозначительно своей и вовсе ведь обособленной жизнью всегда существовали те цветные миражи, что были безнадежно во всем далеки от какой-либо так или иначе существующей во всем этом мире настоящей яви.
Или же данные творцы, сколь откровенные создатели весьма унылого людского бытия более чем искусно сгущали краски, так и предавая самым обыденным вещам некий тот крайне зловещий и драматический смысл.
А разве нельзя было совсем уж иначе взглянуть на весь нас окружающий мир, а именно – без каких-либо розовых или, скажем вот, черных очков, сменяя их разве что исключительно в угоду своему-то собственному весьма многозначительно праздному удобству?

340
Люди с чистой и светлой душой, до чего остервенело копошащиеся в липкой грязи в поисках некоего наиболее страшного первоисточника зла – это уж само по себе крайне удручающее зрелище.
Вагнер и Маяковский, по совсем так нескромному мнению автора этих строк, именно подобным образом и оказались, в сущности, уж теми, кем они вполне определенно некогда затем ведь и стали во второй половине всего своего большого творческого пути.
Более того, эти деятели высокого искусства весьма успешно распространили свои бесовски чудовищные убеждения на довольно широкие массы всей той денно и нощно их музыке и виршам сколь сладострастно внемлющей общественности.
И уж тем более российской интеллигенции в целом идеалистически нравилось разом ведь, так и придумывать себе мир, в котором утонченная чувственность и впрямь становиться чем-то фактически материальным и осязаемым.
Ну а нечто подобное непременно же ознаменует, самое абсолютное этическое неприятие всех сторон жизни, которые иногда (ну что тут поделаешь) нагло противоречат всяческой исключительно вот прекраснодушной книжной морали.
Причем все, то наиболее в ней выпученное, кричащее и сколь очаровательно сладостное всего-то навсего явный образец чего-то считай вот с мясом оторванного от всех тех или иных вполне настоящих реалий.
Ну а вычурно мрачные или наоборот безумно счастливые моменты там и сям так и мелькающие на страницах некоторых литературных произведений один образец крайне высокой чувственности в том сумбурном ее сочетании с диким смятением мыслей, которые в отчаянно раскаленной голове творческого человека подчас так и скачут незнамо куда и незнамо зачем.

341
И весь яркий свет души не может погасить пламень желания в единый миг спалить все существующие недостатки современного общества, а потому тот или иной писатель и может трезво захотеть сжечь весь смрад и темень в темных закоулках столицы огромной империи, будь то Древний Рим или та почти современная нам Москва.
И можно, считай в полный голос сколь громко и веско до чего меланхолично и задумчиво сходу произнести…
А именно разом ведь на гора и выдать, что люди, написавшие великие произведения искусства явно приподняли нечто человеческое до высот чего-то почти божественного…
Да вот, однако, сам автор – нисколько не небожитель, совсем недавно сошедший с вершины греческого Олимпа, и его душе точно так же, как и любой другой свойственны все те конфликты и муки, которые порой раздирают на части буквально каждого из нас.
Писатель он ведь и близко не выше всех окружающих его людей, а лишь явно полнее он чувствует ритм жизни, обладает богатой фантазией и готов поделиться ее плодами со всеми того хоть сколько-то действительно того желающими.
Однако тот еще самый его чисто личностный моральный уровень никак и близко не связан с тем, что он подчас весьма последовательно отображает во всех своих книгах.
Поскольку то уж на редкость разные вещи – создать полностью правильный и вполне разумный подход к жизни в своих литературных творениях или вот выказать его в тех исключительно обыденных условиях зачастую и впрямь подчас совсем нелегкой (у выдающихся людей) судьбы.

342
Причем именно тем сколь исключительно хорошим примером тут как есть, весьма несомненно, является житейское поведение Михаила Афанасьевича Булгакова, который, по свидетельству его киевских соседей, в своей личной жизни вел себя далеко не самым лучшим образом.
И вот, чего именно написал обо всем этом Виктор Некрасов в своем рассказе «Дом Турбиных» – первая фраза при упоминании имени знаменитого писателя Михаила Булгакова была таковой:
«На лице дамы выразилось еще большее изумление. “Как? Мишка Булгаков – знаменитый писатель? Этот бездарный венеролог – знаменитый русский писатель?”»
А далее:

«“Нет, дружить не дружили, он был значительно старше, лет на двенадцать. Дружила с самой младшей сестрой Лелей. Но Мишу помнит хорошо, очень хорошо. И характер его – насмешливый, ироничный, язвительный. Не легкий, в общем. Однажды даже отца ее обидел. И совершенно незаслуженно. У Миши там вот кабинет был. – Хозяйка указала на стенку перед собой. – Больных принимал, люэтиков своих. Вы ж, очевидно, знаете, что он переквалифицировался на венеролога. Так вот, у него всегда там почему-то краны были открыты. И все переливалось через край. И протекало. И все на наши головы…” Мы переглянулись. “Вы что, на первом этаже жили?” – “На первом. И все, понимаете, на наши головы. Чуть потолок не рухнул. Тогда отец мой, человек очень приличный, образованный и все-таки хозяин дома – квартиру-то они у нас снимали (мы опять переглянулись) – подымается наверх и говорит: «Миша, надо все-таки как-то следить за кранами, у нас внизу совсем потоп…» А Миша ответил ему так грубо, так грубо…”»

Причем автор как раз именно в том на деле абсолютно уверен – грубый ответ Михаила Афанасьевича Булгакова имел весьма определенное и самое прямое касательство к его повседневному труду, а куда поточное будет сказать – к тому самому, с чем ему и приходилось иметь-таки каждый день дело!

343
У всякого безупречно высокого таланта всею душою безумно жаждущего одного лишь наилучшего будущего, причем буквально для каждого из нас никак не может не быть и той весьма вот отвратно грязной стороны.
И так оно как раз потому, что она сама собой более чем непременно возникнет от самого постоянного соприкосновения с серыми и полностью ко всему равнодушными обывателями безо всякой единой мысли жующими свой повседневный хлеб насущный.
Да и вообще им более чем неизменно же свойственен именно тот дикий пламень страстей, когда они заняты делом, которому им довелось посвятить, можно сказать всю свою жизнь.
Ну а как раз потому нижайшие просьбы незамедлительно прекратить всякий шабаш, могут иногда вызвать одну лишь грубую и крайне так нелепую пошлость.
Однако все — это и близко никак не говорит о том, что великий Булгаков был и впрямь-то порой чрезвычайно низок и пошл.
Да только одно уж точно тут можно фактически так прямо ведь сразу сказать!
У людей невообразимо высоких, а не тех, что лишь слегка и немного были более чем сходу несколько приподняты внешней культурой над исключительно безликой толпой серых обывателей, все низменное находится на той же плоскости, что и действительно высокое.
И ко всему тому вполне еще возможно будет присовокупить и сущую слякоть бездушного недопонимания чьих-либо весьма ведь изумительно радостных, возвышенных чаяний!
Да вот, однако, это как раз-таки подобного рода люди, действительно имея, к тому самую уж весьма полноценную возможность действительно ведь некогда еще создадут нечто удивительно высокое и светлое.
Причем так оно будет совсем уж, несмотря на то, что внутри их души рядом с чем-либо весьма искрометно возвышенным всенепременно живет нечто низменное и очень даже подчас плоское и грязное.

344
И дело тут и близко не в том, что сколь многие их литературные персонажи, находясь абсолютно вовне реальных условий самого обыденного житейского существования, явно так поведут себя вовсе иначе, нежели чем повели бы себя некие живые люди.
Да и само собой сходу понятно, что в момент возвышенного творчества ни в какого того или иного на свете писателя нисколько так сходу не вселяется некий исключительно иной его величество дух.
Нет, уж просто во всех тех суровых реалиях людского быта сам их взгляд на любые события повседневности – радости, печали – по сути, в корне иной и как есть значительно, поменее пафосный, нежели то было более чем доходчиво во всех тех должных красках описано во всех некогда ими написанных хороших книгах.
Вот, к примеру, Сергей Снегов – отсидел же этот весьма выдающийся физик те самые свои долгие и безвинные девять лет в сталинской тюрьме.
Причем это и близко не сделало его хоть сколько-то иным человеком, однако при этом вовсе нет никакой настоящей причины до чего разом же утверждать, что это абсолютно никак не повлияло на само его творчество!

345
И вот у скольких тех или иных славных создателей чего-либо светлого и доброго был ведь именно тот исключительно тяжкий жизненный путь, и, кстати, полнейшее его отсутствие подчас более чем определенно расхолаживает людей.
Ну а как раз тогда их сходу разом потянет на самые всевозможные и дикие, варварские иллюзии.
А бывает и наоборот – ничем неоправданная жестокость обыденной жизни порою заставляет писателя и вправду начать же искать некий тот сколь действенный и чисто волшебный способ разом смягчить людские души.
А как раз потому он и начинает вдохновенно изыскивать способ действительно сделать их куда восприимчивее к светлым идеям того добра, что пока существует лишь довольно-таки совсем еще чисто абстрактно…
И вполне, то возможно, что как одно, да так и другое весьма вот однозначно имело же место в жизни великих прозаиков XIX века.

346
Достоевский, к вящему примеру, на деле прошел в свое время той безнадежно ужасной дорогой лютого каторжного несуществования.
Ну а затем явно уж находясь именно под тем довольно-то сильным влиянием исключительно внешних факторов, он и стал ни с чем непримиримо суровым странником-утопистом.
И вот Достоевский сколь зачастую черное и белое весьма яростно менял местами в самой прямой зависимости от всякого лично своего сиюминутного настроения.
И это именно Достоевский, несомненно, и выдавил наружу чрезвычайно же много всего того весьма разнообразного социального гноя.
Правда, Достоевский довольно-то частенько делает, в общем и целом остро отточенные и веские удивительно правильные логические выводы.
Однако при всем том явно уж ему не хватало душевных сил для каких-либо хоть сколько-то окончательных и полноценно взвешенных, да и безупречно разумных умозаключений.
А, кроме того, и вообще нельзя сравнивать нечто чистое со всем тем грязным на основе одного безмерно напыщенного, кичливого идеализма.
Поскольку тот практически всегда неизменно отделяет одно от другого одним лишь, тем никак неправым хирургическим путем.
Ну а в широком общественном смысле – это всегда означает целые реки напрасно пролитой крови…

347
Зло и добро жадно вбирают в себя одни и те же соки, причем практически всегда именно от одного и того, собственно, корня.
Ну а как раз потому их подчас нельзя разделить, не уничтожив при этом в совершенно ведь одинаковой степени свежие ростки как одного, да так и другого.
И все же светлое добро надо бы старательно выхаживать, ну а зло непременно прорастет само, дай ему только в том волю.
Причем некоторые люди безмятежно вдыхая аромат всего того ими в этой жизни восторженно прочитанного довольно-то искренне при этом явно думают, что души их считай благодаря всему тому и окажутся далее полностью освобождены от абсолютного большинства житейски стародавних миазмов широкого общественного зла.
Ну а на деле их сознание всего-то, что было от него и впрямь весьма тщательно подчищено, поскольку с их хорошо ухоженных ног фактически раз и навсегда были смыты даже и самые малые следы буквально любой и всяческой во всем этом мире естественной грязи.
А между тем нечто подобное никак не лучший способ до чего последовательного искоренения всего того крайне уж пронырливого адского зла!
Да и вообще то самое наиболее главное – это чтобы любая черная грязь была, как следует, весьма верно использована именно, как удобрение для немыслимо возвышенной духовности.
И при этом полностью абсурдна всякая попытка чисто так искусственно вытеснить всякую чертову темень всевозможными тщательно соблюдаемыми условностями, причем как раз за самую грань чьего-либо чрезмерно изысканного бытия.
Ну а тем более, когда нечто подобное происходит именно что в самой густой тени кем-либо недавно или давно прочитанных книг.

348
Однако вполне вот ныне существуют и подобного рода люди, что и впрямь до чего невозмутимо считают, что вся их величественная духовность более чем непременно чиста, а как раз потому-то она и свободна от всех дешевых пошлостей и мерзостей, свойственных всяческому крайне так низменному сознанию фактически любой серой толпы.
Ну а на самом-то деле они всего-то сколь значительно посложнее устроены, а так – все их духовное естество в целом в точности то же самое, что и у каких-либо остальных простых смертных.
То есть, тем наиболее главным их преимуществом пред всеми остальными членами общества было разве что одно то чисто уж искусственно расширенное подчас даже и вполне коллективное сознание.
И оно у всех образованных людей и вправду было более чем необъятно так шире и разностороннее, и это сколь во многом затем явно повлияет и на их духовно развитые души, да только отнюдь не самым всеобъемлющим образом.
Причем, да их на деле вознесли на самые небеса безупречно сторонние ко всему тому чисто внутреннему их естеству одни лишь внешние обстоятельства их внутрисемейной и общественной жизни.
Ну а именно в связи со всем тем они до чего полноценнее и глубже раскрыты и раскрепощены во всех своих, считай вполне обыденных человеческих качествах.
То есть, этим людям никак изначально не было свойственно то самое, более чем непомерно грандиозное величие по сравнению с неким, тем отчаянно примитивным людом, попросту на редкость безучастно копошащимся в своих отвратительно мелких и крайне суетливых делах.
Да только подобного рода суждения — это, конечно, полнейшая чушь и крайне корыстно заносчивая неправда!
Правильное и всесторонне продуманное воспитание могло бы помочь очень многим людям, хотя, конечно, тут надо бы разом оговориться – далеко вот не всем.
Будущность человека, она буквально во всем совсем так незамысловато зависима именно оттого, в какую это среду он нынче попал, а потому и экстренно обелять или донельзя очернять людей по каким-либо абстрактным принципам самодостаточной и всезнающей морали совершенно уж нисколько нельзя.

349
И вот еще в одном из фантастических рассказов Сергея Снегова, который назывался «Бритва в холодильнике» ученый изобрел прибор, способный более чем отчетливо читать чужие мысли, однако, поскольку тот был на редкость узконаправлен, ему попадались одни чрезвычайно тщеславные, грязные и мелочные мысли других людей.
И вот именно на этом-то довольно шатком основании он вполне однозначно и сделал для самого себя все те необычайно же далеко идущие выводы, причем сразу обо всем человечестве в целом.
И главное, чего — это тут ведь можно поделать в этой жизни нечто подобное на самом-то деле порою бывает, причем безо всяческих ухищрений и приборов которые можно будет создать разве что в некоем весьма отдаленном грядущем!
И в чем-то фактически любой до конца состоявшейся настоящий фантаст действительно зрит в самый корень грядущего.
Да вот, однако, при всем том ныне, как есть нужно бы полагаться разве что на то, что и впрямь-то будет возможным еще так конкретно пощупать руками.
Но некоторым будет, куда приятнее видеть вокруг себя одни лишь те безумно прекрасные картины, созданные богатым воображением людей наделенных именно тем, до чего уж весьма определенным творческим даром.
И все бы тут без тени сомнения было явно вполне хорошо, однако вовсе никак не из них и вправду вот сшито все то величайше необъятное полотно всей этой нашей испокон века существующей действительности.
Поскольку, прежде всего оно состоит из очень даже грубого материала никак не поддающегося абсолютно никаким попыткам его переделать во что-либо чистое и крайне возвышенное.
Да только кому-то все - это видится совсем ведь безукоризненно же иначе.
И это как раз из всего того довольно разнообразного художественного вымысла некоторые идеалисты, собственно, и делают до чего специфические выводы, по-свойски, препарируя при этом всю общественную жизнь, сколь четко же разделяя ее на что-либо исключительно чистое и отвратительно грязное.
А между тем все темное и низменное - отнюдь не удел одних лишь наиболее явных и беспринципных подлецов!
И есть ведь авторы – скажем так, к примеру, на веки вечные великий Булгаков – которые и впрямь старательно отображают всю эту нашу жизнь именно таковой, какова она на деле есть, вовсе не препарируя людей, словно лягушек, деля их на добрых и злых, милых и жестоких.
И вся тут главная разница на самом-то деле в том и состоит, что хорошие люди попросту умеют через силу совладать практически с тем же набором мерзостей, что повседневно встречается у тех из нас, кто во многом грязен и плох во всем своем диком и нисколько недоразвитом духовно естестве.

350
Однако в той весьма односторонне освещающей всю ныне существующую действительность идеалистической литературе людские качества довольно-то частенько строго распределены по тем более чем безупречно удобным чьему-либо крайне узко мыслящему сознанию полочкам.
И те, что весьма ведь безнадежно плохие, как то уж вполне, само собой разумеется, уж до чего сходу фактически достанутся одним лишь всяческим моральным уродам, ну а хорошие – разве что тем, кто их и вправду, так на деле достоин.
В то самое время, как в той безупречно житейской реальности все и впрямь зачастую совсем невообразимо перемешано, ну а потому и зависит от одних сложившихся на данный момент времени каких-либо сугубо внешних обстоятельств.
И все это уж исключительно, считай только потому, что как жизнь к человеку повернется – так он, в сущности, себя затем и проявит.
Ну а в особенности все — это будет именно так в том уж изумительно ярком эмоциональном восприятии до чего многих других людей.

351
На войне подлый трус уж еще вполне запросто может получить боевую награду, а храбрец – пулю в лоб за дезертирство.
И это именно так, раз всю эту нашу жизнь ни под какой-либо военный устав, ни тем более под чьи-либо донельзя суровые моральные устои и близко ведь наскоро вовсе-то никак явно уж вовсе совсем не подгонишь.
И именно — это и надо бы кое-кому явно же постараться на самом-то деле, куда и впрямь так ответственнее сколь еще сходу разом понять.
Правда, всего того безупречно простого и грязного это и близко никак ведь не в едином глазу не касается.
Поскольку — это разве что чего-либо уж несколько так совсем необычное и может еще до чего яростно, затем ведь потребовать довольно-таки вдумчивого разбирательства.
А именно потому и надо бы подчас более чем основательно и последовательно выявлять глубоко сокрытые причины не во всем еще чудовищно неблаговидных поступков, вместо того чтобы брать в руки камни и кидать их в кого-либо такого всенепременно ведь считай так за всех единолично же виноватого.
Как там было у Александра Галича в его «Балладе о чистых руках»?
Безгрешный холуй, запасайся камнями,
Разучивай загодя, праведный гнев!

352
И уж тем более в той исключительно обыденной и мирной жизни вовсе ведь не стоит искать трусов и подлецов среди людей, у которых сама жизнь явно пошла совсем никак до чего еще неестественно кривым путем.
И надо бы более чем старательно подчас изыскать в себе силы весьма уж хорошенько довольно так медленно обдумать, а не скорый суд вершить.
Тем более что времени и сил на разбирательство в условиях мирной жизни вполне должно было оказаться, куда несравненно сколь значительно больше, чем его есть во времена буквально-то нависшей над всеми и впрямь невыразимо никакими словами великой беды.
А впрочем, как оно сходу разом понятно совсем не у кого и близко не хватит души и нервов весьма ведь обстоятельно в чем-либо самом отвратительно грязном более чем подолгу же ковыряться?
Однако во всем том и близко не надо на редкость сильно копаться, выискивая тайные причины для чьих-либо безмерно грязных и совершенно житейских подлостей.
Однако совсем уж другое дело – когда речь идет о сущей невоспитанности, развязности, отсутствии должного умственного развития при всех тех самых явных ко всем тому врожденных задатках.
А то ведь всякое исключительно же широкое общественное брожение иногда ведь более чем невольно поддерживают люди, попросту и впрямь некогда совсем несправедливо обиженные, причем как раз из-за сколь наивного своего невежества в сфере каких-либо социальных взаимоотношений.
Ну а без них все еще само собой вскоре бы явно так непременно утихло.
Поскольку всякая та серая толпа безо всякого катализатора до чего быстро полностью успокаивается, да и постепенно возвращается к своим прежним будничным делам и заботам.

353
Она, собственно, от них и во время разгула лютого бунта никуда далеко не отходит, да только при подобного рода делах она неизменно откапывает все свое весьма давнишнее первобытное родство с тяжеленой дубиной и слепо идет крушить всех, кто жить людям как надо явно уж не дает, буквально-то всячески их заедая.
И та совсем бестолковая, неимоверно погрязшая во всем своем отъявленно диком буйстве толпа свирепо безумствующих одиночеств – все и вся только же крушит никак не за здравие демократии, а за один самый ее незамедлительный упокой!
Причем демонстрации без убийств, надругательств над женщинами, а также именно что бесчисленных выбитых витрин и окон – это никак не погром, а яркое торжество подлинной народной воли, которой надоела немыслимо коррумпированная, вконец проворовавшаяся власть.

354
А из всего того следует сделать только тот сколь однозначный вывод, а именно что всякому тому или иному современному государству могут где-то впереди издали же мерцать не одни те многочисленные огни костров в единый миг вновь возникшей инквизиции, но и действительно совсем иное изумительно наилучшее светлое будущее.
Причем как раз-таки тем наиболее наихудшим сценарием, что вполне поспособствует до чего непременному возникновению вовсе же нескончаемых пожаров как раз и случиться именно после полностью все и вся взаимоуничтожающего обмена ядерными ударами.
Причем то на редкость бесславное дело поддержки всех тех отчаянно силовых методов точно ведь никак не касаемо одних лично политиков или военных, но и всего того невероятно широкого клана интеллектуально развитых людей.
И все — это с чего только разом и впрямь ведь еще начинается?
Нет, уж никак тут не приходится сомневаться с чего это именно. 
И вот доколе та необычайно возвышенная духом и плотью интеллигенция так и будет всею душой светиться стремясь сходу отыскать в той насквозь бездушно обезличенной суете, в которой она обыденно прозябает, ту жар-птицу, что всем нам подарит свет того явственно же другого, куда поболее достойного мира?

355
А между тем данное занятие подчас наделяет человека полноценно так образованного совершенно неописуемым высокомерием по отношению ко всякому ближнему, попросту и близко не получившему какой-либо должной подпитки от всего его ближайшего окружения.
Ну а посему эту часть мнимого забытья от всех тех великих трудностей жизни вполне должно бы окрестить самым явным отрывом от сколь необъятно широкого общественного бытия.
Потому как вовсе нельзя его праведно назвать чьим-либо единолично всем так его интеллектуальным трудом вполне достойно ныне заслуженным благом.
И сама первопричина насущной для всякого интеллигентного человека необходимости славного забытья в мире светлого художественного вымысла явственно кроется совсем не в отсутствии друзей и близких, а в житье-бытье в век сумасшедшей скорости, когда многими людьми начисто была позабыта вся стародавняя неспешность их прошлого безо всяких рывков куда-либо плавно текущего существования.

356
И, конечно, когда-то, весьма задолго до всего этого нашего крайне непутевого прошлого, да и теперешнего куда-то безумно спешащего века, тоже порою иногда имели место ужасные войны, а также и всяческого рода стихийные бедствия и эпидемии.
Однако совсем уж никогда не бывало этакого неимоверного количества бытовых стрессов, какое, мы нынче беспрестанно имеем на этот наш до чего милый сегодняшний день.
И это как раз откуда-то отсюда и проистекает вполне естественное желание уйти от всего этого жуткого бедлама в свой собственный и заповедный внутренний мир.
Ну а нечто подобное как раз и отравляет всю окружающую нас реальность страстно восторженными иллюзиями и фантазиями, и близко не имеющими к ней ровным счетом совсем никакого хоть сколько-то существенного касательства.
Потому как всячески же развивая свои душевные качества параллельно сюжетам зачитанных до дыр книг, человек попросту ведь постепенно, как есть, затем потеряет буквально всякую цельную связь между реальностью и наивысшей точкой своего духовного сознания.

357
Растворяясь, как сахар в чае, в чьих-то благожелательно чужих красивых мечтах, люди могут совершенно искренне не замечать, как дымит и ужасно тем портит природу химкомбинат, построенный на берегу некогда ранее до чего живописной речушки, где, между прочим, ранее в сущем изобилии водилась рыба.
В принципе, этакий подход к жизни почти так свойственен одной лишь российской интеллигенции безо всякой связи с ее национальной принадлежностью.
В других же странах причины пренебрежения к природе и правам человека – они всегда несколько так подчас совсем иные: скажем, в Китае это самая  неизменная, можно сказать вековая привычка сколь неизменно стоять перед всякой властью на одних полусогнутых.
И если некто главный чего-то уж вовсе негромко сказал, то вот вмиг по его повелению все разом сходу сделают – и последний лес начисто вырубят, и мух всех до единой попросту скопом попередавят.
И чего они вообще только не сделают лишь бы душенька Великого кормчего, была бы к ним вполне благорасположена и буквально всем в этом мире бесконечно довольна…
И в подобных вещах более чем кто-либо другой были виновны как раз именно те, так и стоящие неподалеку от трона верные псы холопы…
Например, в той же России сама ведь та тугодумная и душевно черствая государственность еще испокон веков непременно стремилась вбить клин между самыми различными прослойками общества.
Но все-таки, к слову-то говоря, и сама по себе вольнодумная российская интеллигенция попросту ведь была совсем неизбежно склонна к идолопоклонству перед «святыми идеалами» не в меру воинственно радикального либерализма.

358
Так и разрываемая на куски между полностью противоположными силами реакции страна, что была вот способна (в чисто теоретическом, потенциальном смысле) оставить Японию где-то очень даже далеко, далеко позади во всем, что касалось всеобъемлющего технического прогресса, совсем внезапно обратилась в зону великого эксперимента бестрепетно проводимого буквально над всяческим людским долготерпением.
А между тем всякий и любой человек, безусловно, ведь никак не должен до чего безотчетно и безропотно вполне уж явно послужить самой настоящей подопытной крысой для любого рода социальных экспериментов, а в особенности – проводимых совсем безо всякого на то его хоть сколько-то сознательного согласия.
И вот еще что!
Политическое переустройство всего существующего общества может быть осуществлено одними только людьми всесторонне образованными, а также отлично знающими толк в больших государственных делах.
Ну а когда за нечто подобное берутся грамотеи закулисных интриг или догматики ненависти ко всему тому, что не мы…
То вот, как и впрямь оно тогда сходу окажется на деле смешно, если бы, право, то не было исключительно же гнусно – и шепотком даже хоть как-либо затем зашепелявить о каких-либо только возможных улучшениях самих принципов сосуществования истинно различных по всей своей природе людей.

359
Сама по себе смерть всего того никак небезгрешного и отвратительно плохого и близко уж явно не означает до чего незамедлительное порождение хоть чего-либо вполне до конца более-менее удовлетворительного, а тем паче – во всем ведь сразу несравненно достойного!
Поскольку на месте изничтоженного чисто физически чего-либо, крайне же чудовищно злодейского и зловредного вскоре обязательно заведется много ведь чего такого, куда поболее уродливого и крайне так безнадежно весьма поболее плохого.
Попросту, как есть считай уж исходя чисто из того, что все, то попросту невероятно большое переустройство всего того долгими веками и поныне существующего общества явно ведь надо бы начинать с самого что но на есть самого так себя.
И это разве что после обширного и широкого пожара люди, действительно ведь взявшись за ум, и смогут весь уж свой былой город фактически заново из одного огнестойкого камня, совсем не к спеху как есть, затем постепенно воздвигнуть.
Ну, а тем и будет им дано его, всецело же некогда воссоздать, да еще и в виде, куда поболее красочном, величественном и прочном, чем он был когда-либо ранее.
Но все это вполне всерьез могло быть касаемо разве что одной той или иной наиболее яркой архитектуры, ну а старое зло – его буквально-то никому и никак не растоптать, а можно лишь медленно и чрезвычайно же тщательно отыскать все его корни, а затем и посильно выдернуть их из сырой земли.
И сделать это окажется возможно, только-то полностью объединив все людские усилия, никак при этом, вовсе уж не отдавая какую-либо часть от существующего распорядка вещей на физическое растерзание во имя тех самых наиболее наивысших, «блекло-светлых» идеалов.

360
Причем у человеческого общества в целом и близко так не наблюдается каких-либо явных внутренних врагов, его основным и, кстати, наиболее страшным недругом в данное время является одно то чисто по-скотски самодовольное, да и крайне грубое невежество, ну а наука порой покорнейше преклоняет перед ним свои и без того пыльные колени.
Причем это никакая не злющая дерзость, а самый что ни на есть естественный факт всей этой нашей общественной жизни.
Да и вообще очень даже многое на данный момент времени сколь явственно ныне сотворено в сущей надежде на одно авось, и это самым принципиальным образом касается как медицины в плане создания новых лечебных препаратов, ну а в том числе еще уж и весьма бесшабашных поисков неких новых путей развития общества.

361
Проверка вредных влияний химических препаратов на человеческий организм вовсе никак при этом не учитывает весь спектр различных факторов, кои безраздельно объединяют в себе все те до чего грубые сочетания химических соединений, ранее вовсе еще доселе никак не встречавшиеся в природе и жизни человека.
А если, собственно, заговорить, о тех наиболее ведь ныне немыслимо продвинутых областях физики…
Нет уж, там вообще попросту явно творится самый полнейший бред и бедлам, а именно величайшая на всем этом свете дисгармония с самой природой всех тех доселе окружавших нас вещей.
Кому это, собственно, одним еще махом нужно – зажигать искусственное солнце, обращая уж при этом в прах все, то довольно-то мирно и безвинно никак вовсе незлобиво живущее на всей этой и поныне плодородной земле?
Самоубийственно мощная мегатонная, а не килотонная ядерная дубинка, как наиболее удобный способ максимально легкого разрешения всех тех ныне имеющихся политических разногласий, более чем наглядно ведь собою символизирует то, насколько человечество никак пока явно не готово к тем величайшим знаниям, которыми его сколь необычайно щедро одарили отдельные всемогущие гении интеллекта.

362
Создать настоящую многоклеточную жизнь самим из того еще самого считай первозданного коктейля аминокислот современным ученым пока уж вовсе-то явно и близко не под силу.
В то самое время, как и вправду беспрецедентно разрушить все, то на этом свете, над чем природа весьма вдумчиво и старательно поработала, причем никак не один тот еще миллиард лет…
Нет, уж именно с этим какой-либо проблемы вовсе вот никак явно не наблюдается…
Как говорится, если сама ситуация действительно нас до того уж разом припрет…
Однако то будет одно лишь самое величайшее безумие…
И ведь до чего-либо подобного ни в жизнь не дошла ни одна та фактически уж дышащая единственно так общим на всех живительным кислородом и близко никак совсем неразумная Божья тварь.
И надо бы между тем и то еще для всех тех никак совсем непонятливых весьма ведь веско и жестко, чисто так на редкость повторно более чем многозначительно же подметить.
Килотонная ядерная бомба – это всего лишь новое необычайно ужасающее всей своей грозной силой оружие.
Ну а мегатонный ядерный арсенал – это ведь считай то самое добротно заранее заготовленное дикарями в лампасах соломоново решение, что было уж до чего явственно порождено одним тем непомерно буйным и всеобъемлюще беспристрастно бесчувственным человеческим невежеством.
Потому что если от первого разом рухнет воля народа к сопротивлению, то от второго ни народа, ни сопротивления далее в этом мире попросту, ясное дело, уж нисколько и близко тогда совсем не останется.

363
И само по себе всесильное же силовое ядерное сдерживание более чем однозначно может именно так разом со временем стать, именно тем считай, что цианистым калием, раз и навсегда безнадежно ведущим к почти же мгновенному прекращению всяческого вообще дыхания на всем этом белом свете.
Ну а повсеместное и грубое истребление всего того былого зла путем самого бестрепетного насаждения суровой и единственной правды могло ведь более чем сходу фактически сокрушить в темную бездну безвременья сами основы праведности и правопорядка, а никак не создать из сущего ничего куда поболее светлую чем ранее совсем иную жизнь.
Поскольку все те безумно прекрасные слова только лишь и лили воду на мельницу совершенно так полностью пустозвонной говорильни…
Ну а как раз-таки, именно поэтому и все те прекраснодушные веяния, если и были в состоянии хоть чему-либо затем поспособствовать так это разве что одному лишь созданию весьма продвинутой вперед одними лозунгами пролетарской власти с гротескно подчеркнутыми прежними господскими замашками, ну а также и новыми до чего беспардонно отвратительными плебейскими свойствами.
И как-либо иначе то и быть никак не могло, поскольку пресловутые низы и близко не смогут сменить верхи, не переняв при этом всю их необычайно гнусную сущность, да и вконец несносно ханжеский характер отношений с тем чисто по-прежнему, а то и впрямь сколь поболее нынче нищим народом.
Причем этим самым пресловутым низам никогда было вовсе совсем не перенять всю задушевность, нравственность и благородство самых наилучших из тех сразу вот отныне полностью же бывших господ…
Да нет, скорее всего наоборот, они разве что значительнее усилят все те отвратительные свойства имевшие место у того сугубо ныне будто бы прежнего лютого барина.
Причем, прежде всего именно благородя всему-то своему чуть ли не до земли некогда ранее крайне во всем приниженному самому так чистопородному холуйству.
Да и вообще, сколько ни пытайся разом улучшить человеческое сообщество буквально-то любыми разрушительными действиями, направленными не против отдельных людей, а против всей системы в целом, а никакого добра от этого ни в едином глазу вовсе затем нисколько не жди.
Нет, коли чего из всего этого и выйдет, то ведь будет это фактически наоборот весьма вот значительное усиление всего того от века на редкость прежнего невероятно застарелого зла.

364
Причем изумительно новые идеи послужили до чего еще преотличной приправой в тот же, что и прежде, борщ из гнилых овощей былых легенд о том самом некогда вполне имевшем же свое место и время первобытном рае, что между тем и оставили свой след в эпосах многих народов земли.
То есть, как-никак, а на деле произошел некий тот чисто же новый виток каких-то ведь тех крайне застарелых социальных отношений с точно теми, до боли прозаичными бытовыми сценами, осатанелым упорством догматиков, елейным лакейством холуев и лизоблюдов, озверелой истерией доблестных, и более чем толково и верно знающих свое дело подручных палачей.
Причем в виде той, сколь незыблемо верной и чисто идеологической всему тому первоосновы и оказалось более чем откровенно вот взято как раз именно то скверное учение, от первой и до последней буквы беспардонно выхолощенное из откровенно голой правды от тех самых бесплотно абстрактных философских материй…
И сам Ильич тем еще считай неимоверным усилием воли вполне ведь конкретно и властно и по сей день строго указывает, куда это именно нам следует широким шагом разом пойти, а, по мнению автора, все тут предельно так, собственно, ясно!
Идти предлагалось и предлагается именно к тем, кто знаками между собой безо всякой тени элементарной вежливости некогда так и рыча почти по-звериному изъяснялся.
А в принципе, чем это, собственно, отличается советская коммуналка от пещеры кроманьонцев?
Небось, бытовые сцены были в точности именно те же.

365
А впрочем — это как раз большевики совсем бестрепетно и зашвырнули весь тот частной народ в жаркие объятия ко всему тому многозначительно так прежнему житью-бытью, причем даже и не к феодальному рабству, а к той технически вполне надежно же развитой первобытности.
И, конечно, для всего того полностью ведь затем потребовался очень и впрямь-таки большой и до чего немало до самой чрезвычайности раздутый энтузиазм, но кино, радио и газеты такой величайшей мощью подчас обладают, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
Как показала история ХХ века, все те новоявленные технические средства попросту оказались, как есть наилучшим орудием отъявленно лживой пропаганды, уж для того всецело и созданной дабы кое-кому разом так еще удалось весьма благополучно вернуть в этот мир несносно уродливые проявления не столь и далекого от наших дней бездушно сурового Средневековья.
Причем оказалось все это и близко никак не простым повторением до чего непременно некогда уж пройденного и пережитого в прошлом, а стало оно беспрецедентно модернизированным и в духе нового времени вполне ведь обновленным лютым недобром.

366
И времена всяческих чудовищных лихолетий всенепременно так при всем том разом сопровождались именно, что новыми факторами и близко ведь совсем не присущими ни одной из тех некогда бывших же прежде ныне далеких эпох.
И технический прогресс при всем том, несомненно, ведь послужил наиболее основной базой для создания новых, куда поболее совершенных методов сколь тщательной обработки всей человеческой психики в целях самого последовательно в нее вдалбливания всех грандиозных достоинств тоталитарной политической системы.
Причем, в особенности, именно в смысле до чего доходчивого и самого уж как-никак подробного разъяснения буквально-то всех ее всецело возвышенных идеалистических целей по вычищению всего этого мира от «дьявольской скверны» сколь пасторального и полностью так безыдейного существования.

367
При этом наружно все это выглядело вполне же благопристойно, да вот, однако, за аляповатыми плакатами в нелепое и несветлое будущее тогда так и катилось не своим ходом, а прицепом коммунистических или нацистских бредней столь безнадежно ведь прежнее грязное недобро.
И дело-то само собой абсолютно ведь ясное, а именно что никак не бессребренно оно состояло именно из всего того до чего стародавнего варварства и судорожно, считай на весь мир разом так и оскалившегося тупого невежества.
Писатель Андрей Платонов в своей повести «Сокровенный человек» пишет об этом так:
«Поэтому они жили полной общей жизнью с природой и историей, – и история бежала в те годы, как паровоз, таща за собой на подъем всемирный груз нищеты, отчаяния и смиренной косности».

Но зато вот дорога та была для довольно многих людей и впрямь-таки предельно же ясная, светлая и отчаянно доблестная…
Да только — это как раз именно большевизм весьма смело перешагнув через столетие, и создал все условия для возникновения в той как никогда извечно прежней России, считай ведь именно тот на редкость заклятый марксистский капитализм.
И уж не то ли это самое, по высказыванию персонажа Чебурашки пера известного писателя Успенского, «мы строили, строили и наконец построили»?
 
368
Ну а все те нынешние, лишь с одного виду куда поболее солидные и весьма же осанисто представительные Шариковы той еще разнузданной и нахрапистой толпой безо всякой тени стеснения разом и пролезли в прорабы строительства всего того будто бы доподлинно настоящего капиталистического быта…
Но это не только в них, беспринципно цепких до всего того отныне ведь совершенно же ничейного добра и заключалась вся сколь принципиальная загвоздка с тем самым более-менее верным и разумным построением истинно рыночных взаимоотношений.
Раз все тут дело было именно, в том, что сама сложившаяся еще издревле система отношений никак не подразумевала свободу маневра и инициативу снизу.
Ну а кто дергает за все ниточки партком, райком, горком или вот новоиспеченный хозяин города это ведь и близко, по сути, никак нисколько не важно.
Важна лишь суть существующих взаимоотношений, а не кто это именно сегодня, так или иначе, правит бал.
Правда те, кто устанавливал, да и по сей день устанавливает правила игры, всегда уж на все глядят ласковым взором и им действительно кажется, что они создают некий порядок и несут людям свет в души.
Они раздают главные должности своим людям, и создают правила общественных отношений и им кажется, что таким образом они как раз и создают условия для должного соблюдения твердого закона, держа всех и вся у себя в кулаке.
Только вот для настоящего процветания обществу вполне же нужна экономическая свобода, а точно также и свободы политические, и только тогда Россия станет более чем полноценно процветающим и чисто современным государством.
Ну, а все те, кто томно мыслил о тех в самую дальнюю даль весьма ведь спешно верную рукой направляемых несметных массах простого народа сходу так и вогнал всю свою страну в болото глубокого экономического застоя.
И мы в эти-то наши сегодняшние «светлые дни» вполне пожинаем плоды чьих-то очень даже благих и, кстати, искренне праведных чисто теоретических намерений.
А между тем одних лишь сколь ярых поисков правды и справедливости было и близко никак явно же недостаточно для того полноценно настоящего улучшения всех тех и поныне крайне ведь тяжких условий людской общественной жизни.
А все потому что для того чтобы на деле, а не на словах принципиально так изменить к лучшему самую обыденную практику еще издревле существующих исключительно вот застарело собственнических межличностных отношений, нужно было продуманно воспитать новое поколение детей, а не убивать миллионами и миллионами их родителей в дикой бойне гражданской войны.

369
И уж именно то при всем том без малейшей ведь тени сомнения чисто так навек и вправду бесспорно…
Нет, как это там не крути, а наше нынешнее человечество во всех тех своих чисто житейских потребностях довольно-таки сколь еще плотски поверхностно, и столь полностью однородно.
А, кроме того, и близко никак оно пока не восприимчиво к каким-либо чисто теоретически на редкость всемогущим и более чем существенным же переменам.
А еще вот всему человеческому роду явно так именно начихать на все те пламенные восторги возвышенных идеалистов, откуда-то издали нащупавших ту самую связующую нить, при помощи которой и должно будет (исключительно так будто бы естественным путем) со временем еще посильно объединить всех людей в некую единую дружную семью.
Потому как всему тому на деле сможет же помочь одно наиболее вот максимально полное развитие каждой личности, а весь общий конгломерат душ ставших единым целым не может быть сгустком единой воли, а должен быть монолитом общих желаний и мыслей.
Нет, чего-либо подобное и вправду может ведь стать вполне естественной частью всей той несколько уж иной действительности только ведь одним лишь путем постепенного расправления крыльев всякой индивидуальности.
Причем, при всей своей внешней серости и бесцветности, людское море явно так точно столь разнообразно, как и коралловый риф, и копошится оно себе в своих маленьких делах, не обращая при этом никакого внимания буквально-то ни на какие великие философские течения.
А впрочем, да если посмотреть на массы откуда-то сверху, то все они на одно лицо и коли уж есть между ними какие-либо едва приметные мелкие различия, то это проявляет себя лишь в довольно-то мелких тонах настроений и чувств.
Ну а сам тот еще мыслительный процесс у довольно-таки многих простых людей крепко-накрепко увязан именно со всем их фактически каждодневным житьем-бытьем.
Ну а как именно потому и мышление их серо, но только с одного виду совсем уж нисколько так вовсе невзрачно.
И всех же представителей того крайне примитивного населения нужно бы самым должным образом подчас ведь рассматривать именно так сугубо как каждого в отдельности.
А в особенности, когда дело — вот вполне еще будет касаться более чем широкого переворота в глубинах предельно же ныне узкого людского сознания.   
Ну а коли кому-либо и впрямь ведь охота, явно уж видеть в неких простых обывателях считай так одно единое стадо, то тогда и пастухи будут к нему, считай, рефлекторно сколь до конца во всем равнодушны.
И если некие благородные господа либералы во весь же свой голос так и проклинали до чего непомерные страдания простого народа то вот он вопрос так вопрос, а не удесятерили ли они его извечные страдания после так и накликанного именно всеми их стенаниями чисто бандитского октябрьского переворота?               
Ну а коли более-менее праведно жалеть же людей, то только считай что каждого в отдельности, а народ в целом жалеть совсем так попросту незачем, потому как от такой жалости может быть один несносный вред и не единого грамма пользы.
Да вот и еще что уж чисто извне вполне успешно навязать серым и крайне невежественным массам некий тот светлый и радостный, а главное единственно верный путь попросту никак будет вовсе же невозможно.
А только ведь и можно будет разом дать им руки долгими веками угнетения опаленное красное знамя.
Однако вот всякий честный и праведный революционер вскоре еще разом споткнется да и ударит сходу лицом в грязь.
Ну а, в конце-то концов, он уж точно «раскинет мозгами» после выстрела «Маузера» приспособленца, что нагло всеми силами разве что притерся ко всей той его совсем же слепой еще от рождения идее.
Да и сам по себе коммунизм Карла Маркса есть гримаса отвратительно злобной насмешки над всею той нас, так или иначе, повсеместно окружающей реальностью!
И данный миф до чего глубоко же впитавшее его людское невежество до сих самых пор и несет над собой, будто бы он и есть истинный символ доблести и совсем ведь невиданной когда-либо ранее свободы.
Люди, смотрящие сколь строго вперед при этом попросту напрочь же отказываются видеть, что та дутая химера, всего-то лишь некогда до конца пропитала целое поколение соками напрасных и вовсе несбыточных как и чисто эфемерных надежд.
А всем тем простым и наивным людям попросту так было до чего еще совсем безнравственно же внушено, что все эти мнимые свершения вскоре как-никак, а непременно дадут всему человечеству тот самый неимоверно гигантский скачок в светлые дни грядущего всеобщего счастья.
И всему тому ведь должно было само так собой при всем том весьма непосредственно, вскоре и проявиться, и прежде-то всего в максимально обыденном смысле, куда поболее легкого достижения материальных благ, как и в той немаловажной мере вполне всерьез улучшенных условий их самой повседневной работы.
Причем некий блик всего этого несбыточно светлого будущего попросту был фактически обязан блеснуть как-то совсем безупречно и более чем уж как есть наглядно и незамедлительно.
А то ведь иначе в него никто и никогда попросту и близко так вовсе ведь совсем не поверит.
И разве могут в том быть хоть какие-либо серьезные сомнения, что буквально-то все великие диктаторы ХХ столетия были и впрямь самыми изумительными иллюзионистами?

370
Ленин со всеми своими ближайшими соратниками по пятой колонне до чего воинственно наобещали народу, прежде всего тот немедленный и безоговорочно бесповоротный конец всякой войны, которая в то время буквально всем и каждому в отдельности считай уж до смерти надоела в той еще бывшей никак не двужильной старой Российской империи.
Тут важно бы еще учесть и совсем так беспардонную вражескую агитацию.
Деньги, выделенные на революцию в России – а было их около 11 миллионов марок – были истрачены с самым великим толком и помпой, полностью как-никак до конца оправдав ожидания немецкого кайзера.
И вот оно то, всем тем сколь еще вдоволь в те времена имевшимся неистовым германским проискам самое неопровержимое свидетельство со стороны полностью же достойного уважения воспитателя царских детей – Пьер Жильяр, «Император Николай II и его семья»:
«Я уже выше объяснил, что берлинское правительство еще осенью 1915 года отдало себе отчет в том, что никогда не покончит с Россией, пока она будет сплочена вокруг своего царя, и что с этой минуты оно задалось одной лишь мыслью – вызвать революцию, которая привела бы к свержению Николая II. Ввиду того, что задеть самого царя оказалось затруднительным, немцы направили свои усилия против царицы и под рукой очень ловко повели клеветническую кампанию, которая не замедлила принести свои плоды. Они не останавливались ни перед какими поклепами. Они воспользовались старым, классическим приемом, не раз испытанным в истории Европы и заключающимся в том, чтобы поразить монарха в лице его супруги. На самом деле, всегда легче повредить репутации женщины, особенно, когда она иностранка! Понимая, какую выгоду можно извлечь из того обстоятельства, что императрица была германской принцессой, они старались очень ловкими провокациями создать ей репутацию изменницы России. Это был лучший способ скомпрометировать ее в глазах народа. Это обвинение было благоприятно встречено некоторыми русскими кругами и сделалось опасным оружием против династии».

371
Ну так да, конечно, все вокруг только и делают, что лгут, один лишь Ильич, стоя на броневике, правду-матку пред всем честным народом большущим же топором весьма вот верно и справно рубил, а слова его разлетались, как щепки подливая масло в огонь…
А между тем самое вот бестрепетное шельмование России как страны дикой, умственно отсталой и злой всегда уж как-никак совсем так неотъемлемо разом и было, тем самым довольно-таки на редкость же прозаичным занятием для до чего неисчислимо многих западных европейцев.
И надо бы сколь еще упрямо раз за разом снова и снова сходу так повторить, что уж было ведь у тех весьма вальяжных «представителей благородной белой расы» где-то внутри еще изначально так глубоко заложено некое чувство собственного превосходства над всеми теми людьми третьего мира.   
То есть были те чванливые, западные европейцы именно теми кичливыми господами, кто и у себя-то дома далеко не всегда вели себя во всем по-людски, а именно вполне ведь на деле достойно и полностью до конца так прилично.
А если уж и впрямь начать исключительно же здраво и взвешенно рассуждать, как раз-таки про то, до каких это самых-то нелепых, никакому здравому уму и близко не постижимых мерзостей они столь преспокойно подчас доходили в диких дебрях всяких далеких стран…
Однако про то явно ведь никому совсем уж никак и не ведомо.

372
Даже Джек Лондон при всей огромной своей великой смелости во все, то совершенно и близко нас вовсе не посвятил.
И главное – у тех белых господ сколь благотворно несущих свет первобытным людоедам всегда ведь были умиленные лица, и все они для самих себя и впрямь-то были можно сказать чисто же ангелами во плоти.
И это одна Германия, которая во всем том почти не принимала никакого особого своего брутального участия и заслужила себе славу бесславной уничтожительницы доброй трети целого народа.
Кто спорит, роль эта крайне плачевная, однако, когда те другие европейцы покоряли далекие страны, они разве что никак не планировали полного (то есть поголовного) физического уничтожения всех тамошних жителей.
Однако речь тут совсем не идет о каком-либо человеколюбии и милосердии.
Нет, попросту и близко еще не дошла тогда до нужной кондиции та самая крайне отягощенная веригами утонченно серой схоластики философская мысль.
Ну а впрочем, и техническая база была во всем уж весьма ведь явно пока более чем слаба.
Однако все то, что происходило с XV по XIX века в тех весьма отдаленных от Европы местах, было вопиющим кошмаром, образцом самой доподлинной бесчеловечности, а иногда и театром дичайшего абсурда, основанного на самом явственном желании скорейшей христианизации первобытных племен.

373
Причем лютая и воинственная дикость порою намного человечнее цивилизованной и крайне ведь пресыщенной сытостью тупости!
И чем только поболее при всем том будет проявлено как раз именно той самой надменной цивилизованности, тем лишь явственнее и отчетливее само собой и станет тогда проглядывать та немыслимо всемогущая уверенность именно что, считай так в своей абсолютной ведь правоте.
Причем полностью как есть нелепо столкнувшись с самым полнейшим и безотрадным отрицанием всех своих великих духовных ценностей, сытое благородство и встает более чем сходу отчаянно на дыбы и сколь свято же мстит всеми доступными ему цивилизованными способами, о которых оно весьма бесподобно как раз и имеет наиболее верное и, кстати, крайне веское представление…
Правда, все те самые еще изначальные намерения, как правило, абсолютно так чисты и  благородны.
Цивилизованная и крайне чванливая сытость всячески желает полностью так истребить всю ту нерадивую дикость первобытного примитива.
Причем именно дабы та вовсе никак далее не мешала бы ей на редкость славно наслаждаться и нежиться под ярким солнцем подлинного гуманизма, даря свет и тепло тем из людей, кто и вправду всего того всецело достоин.

374
Однако подобным и впрямь-таки сколь "глубокомысленно мудрым" проявлениям всей той широченной души современного человека, как правило, весьма откровенно же помешают всякие те намертво вколоченные в землю законы давно ведь крепко-накрепко устоявшегося общества.
Да только вот вдали от родных берегов все это было, несомненно, во всем полностью так явно иначе…
Причем надо бы тут прямиком уж бесцеремонно до чего сходу заметить, что буквально любые те или иные нравственные постулаты восторженно фарисействующего католичества, уж в особенности явно потворствовали выведению примитивных дикарей из сущей тьмы их будто бы «сатанинского невежества».
Да только, яснее ясного, что для них между тем ничего лучшего и близко бы не было, нежели чем полностью разом его извести под тот еще корень, словно бы сорную траву.
Причем людей к сорнякам причислять начали именно те кто еще с античных времен были всецело затронуты духом всякой той или иной имперской цивилизованности.   
И дело же само собой ясное, что это как раз данного рода чудовищно ведь смрадным веяниям нашей нынешней «чудной» современности и было до самого глубочайшего отвращения свойственно, сколь сладкоречиво вычищать буквально всякую душу от каких-либо любых крайне мучительных сомнений, да и остатков совести в придачу.
А впрочем, именно ведь почти точно также оно было и некогда ранее…
Но той самой безоблачной веры в абсолютную свою безгрешность некогда ранее вовсе так еще попросту не было.
Она появилась весьма так значительно позже, и наиболее веской причиной тому стало как раз-таки то самое самообожествление, что более чем безгранично же свойственно людям до конца ограниченным рамками своей бесподобно обожаемой ими личности.
И именно разом превознося самих себя до самых небес они вот до чего злонамеренно готовы буквально утопить весь этот мир в крови тех кто продолжения своей жалкой жизни вовсе никак по их мнению совсем недостоин.            

375
И все это, как и понятно, в чьих-то душах зародилось совсем так нисколько не вчера…
А потому вот коли бы западные европейцы, и вправду имели возможность лет еще триста назад совсем до самого последнего истребить всех тех никак не того (свободолюбивого) цвета кожи людей… они бы тогда от этаких планов ни в жизнь бы точно уж никак бы не отказались…
Да только осуществить нечто подобное на большом материке было бы в те времена делом на редкость весьма затруднительным, а между тем тот же Гаити и близко не всегда был почти исключительно негритянским островом.
Местное население было там практически полностью вырезано, а вместо него завезено новое, как и понятно на сей уж раз всецело покорное просвещенной белой расе.
И, в принципе, то же самое могло произойти и в обеих Америках, однако, явно так не дошла еще тогда цивилизация до тех великих технических чудес, что соизволили почти неприметно, но верно полностью низвести религию до некоего чисто прикладного уровня зачастую лишь механически заученных, привычных с детства обычаев.

376
Да уж, уроки Макиавелли (не был он злодеем, поскольку предназначал все свои мысли одной той узкой сфере политической деятельности) пошли кое-кому некогда полностью впрок.
И это именно в ХХ столетии все вот как есть и вывернулось фактически же вполне наизнанку.
Пусть и не сразу!
Питаемая общими хищническими настроениями Германия, весьма вот жадно до чего долго и голодно облизывалась, глядя на колониальные успехи своих западноевропейских соседей, а потому и решила она их самих за горло прихватить железным обручем всесильной верховной власти.
И чему-либо подобному должно было быть осуществлено как раз-таки во имя того, дабы во всем том дальнейшем времени и можно было вот прекрасно сочетать всю свою ничем и близко не излечимую патетическую любовь к фатерлянду с тем вполне успешным освоением на редкость далеких от родины новых земель.
Однако сколь еще весьма дальновидные правители европейских колониальных стран, да и Америки в придачу, сделали буквально все, чтобы вероломно стравить Германию с другим «дикарем» Европы – Россией.
Причем уж сделано это было именно, как есть во имя того, дабы взаимно ослабить, а то и уничтожить оба эти именно ведь благодаря своим армиям чудовищно мощные государства…

377
Однако при этом силы противоборствующих сторон были и близко никак не одинаковы, причем не только из-за самого безусловного численного превосходства российских войск, но и из-за воинского духа, до которого германцам было, в принципе, как и всем остальным западным европейцам весьма так явно во всем далеко.
Ясное дело, что если бы военное руководство российской императорской армии было несколько поумнее, да и куда поменьше заботилось об интересах своих западноевропейских союзников, Россия вполне могла закончить войну в Берлине еще в 1916-м точно так же, как она закончила ее в Париже, низвергнув с трона доселе никем непобедимого императора Наполеона.
Да и сам конечный исход всех сражений в 1917-м с российским в том участием был уже заранее предрешен и, безусловно, ведь во всем заранее однозначен.
Ну а как раз потому Германия и пошла по пути того еще строго так хитромудрого решения проблем с войной на два фронта – и все равно рухнула оземь, чисто экономически, вовсе-то не проиграв Первую мировую в великом ратном деле.

378
И России при этаком раскладе никак не досталось даже и ржавой копейки от всех тех немыслимо огромных репараций, что были в первые послевоенные годы выплачены Германией всем тем другим, куда явно поменее, чем Россия, воевавшим западноевропейским странам.
Правда, кое-чего России все-таки совсем уж с лихвой и вправду еще перепало, если, конечно, действительно взять в расчет те деньги, при помощи которых Германия заразила Россию чумой, от которой та до сих пор и поныне никак до конца не оправилась.
Россия (в некотором чисто политическом смысле) – страна всевидящих памятников, а потому, пока не похоронили нетленного и незабвенного Ильича, а также нисколько не снесли навек уж подчистую все те вдоволь расставленные по всем городам и весям сколь нелепо посвященные его непревзойденной личности совершенно так типовые статуи…
Нет, вот пока этого еще не произошло…
Коммунизм в одной отдельно взятой стране никак пока вовсе ведь не умер своей действительно окончательной смертью.

379
И, кстати, та самая Кайзеровская Германия во имя насильственного сокрушения российской государственности использовала как раз-таки деньги извечно же пресыщенных всею своей крайне надменной сытостью - заносчивых американцев.
И они никак неспроста своими кровными с той еще кайзеровской Германией попросту так взяли, да и на редкость спешно разом вот поделились.
Им-то, наверное, было нисколько так неприятно само же присутствие на политической карте мира непомерно огромного государства российского, в котором американцы (не весь народ), безусловно, тогда угадывали своего грядущего соперника за все то еще общемировое господство.
А таким образом, именно западный ветер перемен и принес на европейскую почву семена жуткого новоявленного варварства, причем лучше всего оно прижилось опять-таки в той до чего неизменно прежней России.
Вот как ни прискорбен данный факт, а никуда от него вовсе-то никак не денешься.
Нацизм и в подметки не годится коммунизму во всей его безумно варварской же жестокости ко всем тем, кто и вправду являл собой саму, как она есть базовую опору, костяк для бесконтрольно деятельного существования только-то и самонареченного «народным» диктаторского советского режима.

380
Ненависть ко всем чужим низшим расам действительно (в некотором смысле) явно так сочеталась у нацистов с исключительно внешней ярко выраженной любовью к тем, кто будто бы и впрямь для них был буквально-то в доску всегда ведь своим.
То был, конечно же, один сплошной популизм, однако факты уверенно говорят о том, что не только разве что в нем одном тут все было дело.
То есть некогда еще изначально у верхушки нацистского рейха сколь наглядно имелось к тому вполне ведь искреннее устремление…
То есть да у всех этих подлых гадов – фашистских вождей – и в самом-то деле никак не было в планах…
Попросту никак не устраивала их самая неизбежная сколь еще массовая гибель немецких солдат на поле брани.
По крайней мере, до тех самых пор, пока вконец не проржавела сталь их полнейшего же довольно искреннего оптимизма…
Да и потом почти что до самого конца, в принципе, все-таки тоже…

381
Гитлер, к примеру, поначалу совсем так наотрез отказывался использовать немецких летчиков в качестве японских камикадзе, а это доподлинно всем нам говорит как раз-таки о том, что он свой народ если и не любил, то хотя бы немного жалел.
А впрочем, пожалуй, одних лишь исключительно выдающихся его представителей – коими в глазах фюрера и были асы немецкой авиации.
Правда, под самый конец явно же собственноручно им и проигранной войны он безапелляционно отдал тот страшный приказ о полном разрушении всей немецкой инфраструктуры, но то могло случиться и от помрачения его разума, когда он попросту разом совсем беспомощно засел, словно крот, в бункере.
И все ж таки все это в целом и близко не делает из него истинного кормильца донельзя же изголодавшихся масс простого немецкого народа, что были на редкость измочалены чудовищными репарациями тем и впрямь будто бы «малоимущим» странам бывшей Антанты.

382
Гитлер – он ведь просто-напросто только лишь откормил всю свою нацию навроде того бычка, перед тем как отчаянно же злодейски услать до чего многих жителей Германии на общемировую бойню.
12 миллионов немцев, погибших во Второй мировой войне, могли бы жить и здравствовать, если бы не это великое общемировое побоище, а сколько же еще миллионов немецких граждан прошли через все ужасы той страшной войны?
Стоило ли все это нескольких лет относительного благосостояния в связи с популистским решением проблемы безработицы путем обилия военных заказов и строительства автострад?
Цыплят – их всегда только по осени считают!
Если в конечном итоге нация покрыта несмываемым позором, навсегда утратила немалую часть своих исконных восточных территорий, а также была на долгие годы насильственно разделена колючей проволокой…

383
Да этакого бесноватого политического шарлатана вполне следовало бы повесить вверх ногами, причем никому ведь иному, а его же собственному немецкому народу.
Ну, а кроме того как оно, само собой разумеется сделать нечто подобное вполне следовало как раз именно что вместе с его во всем до конца ему преданной верной подружкой жизни Евой Браун.
И о чем это тут вообще же конкретно ведется речь?
Ну, так как раз о тех сколь давно как есть непримиримо спорных с Францией территориях Лотарингии и Эльзасе, которые после Второй мировой войны были намертво закреплены вовсе не за побежденной странами Антанты Германией.
Существовала проблема с польским коридором, безрадостно разрывавшим целостность германских земель…
Ну а после Второй мировой войны эта проблема была фактически раз и навсегда всецело вот ликвидирована, так как Восточная Пруссия окончательно стала Калининградской областью.
Да и вообще, где теперь немецкие города Данциг и Штеттин?
Что они так и остались на карте?
Да только теперь они нынче стали польскими городами с самыми уж полностью типичными славянскими названиями – Гданьск и Щецин.

384
Гитлер – он разве что некогда перед всем миром лишь всячески ославил Германию, но не вернул при этом ни единой пяди исконно немецкой земли ее столь безнадежно униженному версальскими соглашениями, враз же вконец тогда обнищавшему народу.
Более того, колючая проволока целых сорок лет отделяла одних немцев от других.
Да и вообще, собственно, как уж то на деле и вправду так до чего еще сходу всецело выходит?
Диктаторская идеология – это именно тот самый камень, тупо брошенный в житейскую лужу, в которой по той или иной причине бессильно барахтаются обыватели, нисколько никак уж не ведающие, а как это им из нее вообще еще выползти, дабы хоть сколько-то на деле немного обсохнуть.
Ну а круги, яростно расходящиеся в разные стороны – это же вящие отклики на нее.

385
Это цунами, безусловно, так стряхивает с людей все их обычные представления о совести и морали, и они явно при этом становятся рабами всячески так и нагромождаемой вселенской лжи.
Самые доверчивые, как и наиболее жестокие на словах или в том никак не ратном деле (а это отнюдь не одни и те же люди), неизбежно затем сходу и предстают в виде чудовищных апологетов нового режима, который безо всяких долгих дискуссий и прений начисто лишает свой народ всякого его исконного разума.
И ведь в точности теми же методами руководствуются и махинаторы липовых финансовых сделок.
Разница – она, можно сказать, в одном лишь более чем несравненно большем промежутке времени и масштабах, как есть еще на все те грядущие века донельзя же плачевного, да и гораздо, куда ведь поболее во всем само так собой преступного явления.

386
Спасение утопающих в пучине житейских невзгод – вообще сколь наиболее любимое занятие всяческого рода нахрапистых и ушлых жуликов буквально-таки всех разных мастей.
У них всегда еще непременно отыщется (в виде отмычки для чужих карманов) тысяча и один способ, как бы это лоху быстро и безо всякого труда разом так выкарабкаться из довольно-то ныне весьма же затруднительного финансового положения.
Ну а в результате фраер остается с носом и с вконец опустевшими карманами, будучи до чего наскоро облегчен на тот иногда весьма ведь солидный капитал, который при нем все-таки доселе хоть сколько-то, уж на деле и впрямь ведь явно имелся.
И это уж точно совсем никак не самое худшее из всех явлений общественной природы.
Подобные дела, несомненно, учат людей только лишь тому, что жадность и глупость в тот самый лишь только затем последующий раз, сколь непременно для них обойдутся никак не менее дорого.
Однако когда в роли фраера оказывается вся же отчизна и вытряхивают из самых ее недр отнюдь не денежные знаки, а подлинную веру в светлые мечты.
Нет, уж нечто подобное вполне необходимо бы разом признать никак не каким-то еще там крайне ведь неудачным экспериментом по всему тому грядущему наилучшему переустройству жизни всех граждан отдельно взятой страны…
Нет, уж речь тут идет именно о том наиболее грязном мошенничестве, что когда-либо до чего вот совсем так неправо эксплуатировало, тот еще сам как он ныне есть весь же дух людской.
Ну а заодно и осуществлялось все это именно эдаким наиболее на редкость удручающим образом – собственно, сразу во всех и впрямь-то сколь еще невероятно разноликих вопросах мечтаний, веры и светлых надежд.

387
Человеческое общество – это совсем так вовсе нерушимая и ничем вот никак неизменяемая структура, которую попросту вовсе так невозможно будет сходу переменить никакими резкими скачками и всполохами чьего-либо больного воображения, да еще и теми подчас чрезвычайно яркими видениями, порой уж явно возникающими в сущем тифозном жару.
И кстати, сама по себе бацилла коммунизма забрела же в Россию именно как раз из траншей Первой мировой войны.
Причем никак уж совсем не могло на деле ведь оказаться даже и самого малейшего проку от всего того порожденного ею горячечного революционного бреда…
Поскольку более чем всерьез имеется лишь одна та никем так явно вовсе вот совсем не оспариваемая возможность разве что только ведь временно поставить общество с его ног на сколь вот весьма бессмысленно буйную его голову.
Однако вот между тем всецело так прежнее его состояние вскоре еще разом вернется именно что как есть на круги своя, к тому же приобретя при этом все черты невероятно ведь более устойчивой, то есть именно что, куда и впрямь значительно, так поболее прочной чисто железобетонной конструкции.

388
Причем дело ясное, вследствие тяжелого сотрясения всех его внутренних основ в нем непременно же разом затем и возникнет тот никак вовсе невосполнимый дефицит всяческого так вообще здравого смысла.
И попросту и близко вот никак нельзя всецело изменить все общество к чему-либо лучшему и светлому, высыпая ему на голову целые массы красивых цитат и сколь чудовищно пламенный сонм необычайно возвышенных чувств.
И это только один лишь чисто личный пример и способен затронуть всякую человеческую психику этаким вовсе незаурядным и, надо бы прямо сказать, самым же наглядным образом, дабы все в ней совершенно окончательно разом утряслось, став вовсе никак не привычкой (второй натурой), а вполне устоявшимся внутренним естеством.
И все же этот более чем разумный и доходчивый пример должен был оказаться на редкость так долговременным и вовсе не случайным.
Ну а посему заживление извечно гниющих язв общества – это тяжелый и крайне затяжной процесс, поскольку для него еще надо бы, чтобы и вправду сменились десятки поколений, живущих в условиях, явно так максимально отличных от наших сегодняшних, пока довольно-то на редкость примитивных житейских условий всей этой нашей нынешней общественной жизни.

389
И тот же технический прогресс в конечном итоге действительно сможет сколь еще несколько так обременить жизнь всякого рода воров и хулиганов, поскольку поймать их станет, куда только весьма значительно легче.
Да и вообще, все вот уж дело не только в этом, но и прежде всего в том, что любую страну на всем земном шаре вполне возможно будет довольно ведь споро усовершенствовать во всем ее политическом переустройстве, когда данным вопросом и вправду займется современная империя с довольно-таки значительно развитой внутренней демократией.
Однако будет абсолютно вот невозможно за какие-то считанные годы, всерьез изменить к лучшему сами как они есть этические принципы, до этого складывавшиеся долгими веками.

390
Нерушимость оков стереотипов мышления никак уж невозможно побороть простым и доблестным промыванием неких чужих мозгов.
Эра милосердия может наступить только ведь после на редкость долгих десятилетий материального благоденствия и куда так поболее правильного воспитания детей и молодежи.
И никому бы явно так вовсе не стоило с самого уж крутого наскока буквально так сразу ведь, и начинать расставлять частокол всяческих сколь изысканных моральных постулатов.
Ну а затем вальяжно вещать в те самые наглухо запертые повседневной суетой уши народа, что, мол, ему отныне отмерено от сих и до сих, ну а далее – чтобы вот ясное дело совсем так никак и никуда.
А между тем каждый человек непременно еще должен все осознать именно сам, безо всякого внешнего насильственного воздействия, если, конечно, к тому вполне всерьез его не принуждают все те крайне так сколь весомые внешние обстоятельства.

391
Но при любом раскладе хорошее в человеке весьма надежно приживается, только лишь придя вместе с крайне так совсем уж нисколько ненавязчивым добром.
НУ А ВСЕ НАСПЕХ ЗАУЧЕННОЕ ИЛИ ВНЕДРЕННОЕ ВНЕШНЕЙ СИЛОЙ, В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ, В КОМ-ТО БЕССИЛЬНО ЗАСТРЯНЕТ ДО САМОГО БЛИЖАЙШЕГО В ЖИЗНИ ДАННОГО ИНДИВИДУУМА ВЕСЬМА УЖ БОЛЕЕ-МЕНЕЕ КРИТИЧЕСКОГО МОМЕНТА.
Ведь все привитое исключительно извне вмиг слетает с человека в некий яркий момент истины, когда у него и вправду возникает самая насущная необходимость незамедлительно определиться, хороший он человек или подлый негодяй, готовый абсолютно на все что угодно, дабы спасти свою собственную до чего вот бесценную для него самого шкуру.
В человеческом обществе все либо да, либо нет, и нужно разве что только суметь сделать наиболее правильный выбор, как и вообще, понять саму необходимость его совершенно так незамедлительного явного осуществления.
Неверный выбор или же отсутствие всякого разумного умения его вполне же осознанно материализовать, несомненно, является пустоголовым невежеством, а оно, в свою очередь, приводит к крайне неблагоразумным поступкам.
Сознательная и целенаправленно созидательная воля, направленная во зло, свойственна одним лишь людям развитым, ну а толпа всегда готова в пароксизме чувственного упоения ставить памятники еще ведь при жизни всякому тому, на кого ей чьим-либо вальяжным перстом непременно так будет всевластно разом указано.

392
Страны подлинной демократии ничем таким действительно серьезным в этом вопросе от всех тех остальных прочих в самом-то уж своем корне нисколько не отличаются.
И речь тут не идет о некоем еще изначальном скудоумии буквально всякого на этом свете народа, а скорее о его отягощенном веками бесправия и произвола правящих классов невежестве и самой дичайшей ограниченности…
Человек – он, как и всякое другое высшее млекопитающие, неизменно приобретает все свои социальные навыки только лишь от своих родителей, а потому и его способность выучить что-либо ранее для него совершенно неведомое во всяком его зрелом возрасте довольно-таки зачастую вполне еще возможно будет приравнять к одному лишь тому абсолютному нулю.

393
Автор имеет в виду никак не механические навыки, а именно новые свойства интеллекта у тех самых простых людей, что вовсе не затронуты высокой культурой, а также еще и большими, и впрямь основательно впитанными, как и до самого конца полноценно освоенными знаниями.
Простые люди они же безо всякого конца и края всегдашне опутаны всеми-то тяготами и заботами их, безусловно, скотского, до чего еще самого обыденного существования…
Однако сами как они есть новые веяния в области материальной культуры – из весьма ведь, пожалуй, другого, куда поболее развитого мира – вполне же между тем разлагают все те чисто прежние, давным-давно сложившиеся в отсталом людском сообществе традиции древнего людского быта.

394
И понятное дело, что в случае, если бы европейцы не проникли буквально во все наиболее отдаленные уголки планеты, там вплоть и до наших дней так и процветало бы все то же лютое людоедство.
Однако речь тут идет как раз о сущих крайностях, да и том изначально же первобытном строе общества, а такие люди в своем большинстве всегда ведь наивны, словно малые дети.
Западный мир огнем и мечом научил их куда большей цивилизованности, порядком при этом их изничтожив…
Однако не столь уж и все в нем действительно плохо!

395
Да, конечно, западная массовая культура – это всего-навсего сладкая, хотя и почти начисто лишенная всяческих витаминов, жвачка для крайне незрелых умов.
Она действует довольно разлагающе, приучает к потребительскому подходу к жизни.
Однако если взглянуть на вещи в несколько ином их аспекте, то вот тогда именно же то самое полноценное отрицание БУКВАЛЬНО-ТО всяческих и любых свойств весьма обыденного потребления как вполне естественного, совсем на редкость извечного так обыденного фактора всецело свойственного всяческой человеческой особи…
Нет, уж нечто подобное как раз-таки впоследствии и послужит до чего  значительно большему усилению тяги ко всему чисто материальному, как и самому безмерно так дьявольскому его сущему преумножению.
И имеется тут в виду как раз то самое псевдосоциалистическое государство, в котором абсолютно все совершенно же преднамеренно направлено против всякого мещанского обихода, а всецело наоборот, как только возможно ярче всячески подчеркивается вечное служение во благо всего общества в целом.

396
И это в то самое время, когда даже и у наиболее возвышенных натур все их стремление отдать свою жизнь за родную отчизну во время всякой той еще кровопролитной войны извечно зиждется на одном только элементарном эгоизме.
Причем при той и впрямь совсем однозначно до чего нелепейшей попытке приподнять мораль явно ведь превыше всей той как она ныне есть обыденной для всякого человеческого сознания ступени разом и возникнет та весьма разноликая многоплановость, в принципе, одного и того же, по-простецки житейского эгоизма.
В своих наивысших своих формах он непременно проявит самый доподлинный душевный энтузиазм и будет действительно готов враз совершить некий великий подвиг интеллектуального мученичества во имя некоего абстрактного общественного блага.
Однако на некоем бытовом уровне он довольно-таки запросто сможет в себе обнаружить некую отъявленно подлейшую и примитивную сущность, причем именно ту, что однозначно будет готова разорвать в мелкие клочки буквально все, что на деле тормозит приближение светлого будущего, что на редкость ласково ему грезится в розовых лучах восходящего солнца.

397
Причем, в сущности, все может обстоять и того еще, весьма ведь значительно хуже, поскольку у подобного человека вполне могут запросто оказаться в наличии именно те две разноликие души.
И одна из них – во всем непременно же радостно живущая как раз-таки во имя вселенского добра, ну а другая всенепременно окажется мелкой, амбициозной и донельзя воинственно глупой.
И будет сидеть она где-то глубоко внутри и оттуда и впрямь смело командовать парадом в тех самых случаях жизни, когда и возникнет до чего острая необходимость с кем-либо по-свойски действительно разобраться.
Раз уж этот злодей доставил кому-либо (вовсе-то никак не сопоставимые со всеми своими мелкими размерами) довольно-то на редкость крупные неприятности.
И может еще случиться, к примеру, и так, что дикая черная тьма разом нахлынет на некую светлую личность, причем как раз вот когда ей сколь сильно чего-либо захочется, а добиться этого будет никак и близко так явно нельзя.
А как раз именно потому доподлинная высокая духовность и должна зиждиться исключительно на одном безупречно естественном для всех нас, наиболее во всем элементарном, добротном эгоизме.
Всякое возвышение над ним столь же противоестественно, как и попытка превратить общество в единый организм с всецело общими для тех или иных составляющих его частей желаниями и устремлениями.
Причем, как оно и понятно, при подобных делах для любых его ячеек вполне естественно и впрямь-таки надобно будет тогда добиться совершенно ведь принципиально призрачного равенства, а также и одного на всех полностью же «единоутробного» добра и счастья.