Настя Пальчикова. По подобию собаки

Клавиатура компьютера точно попадает в ритм дождя. Капля-клавиша, капля-клавиша. Попадет в ритм. Ритм. Рит-по-рит-по-в-ритм-попа-да. ет-ет-ет. Я сидел за столом и пытался написать статью в журнал. Но даже и того не мог. Слова кончились. Истончились, я бы сказал. На кухне кот пролил молоко из плошки. И в голове у меня разлилась эта гладкая белая жижа. Рит-по-рит-по. Статья была про кино. Кино я не смотрел. Статью писать не хотел. Но все-таки сидел перед ноутом. Молоко медленно перетекало от одного уха к другому. Я постарался не мотать головой, чтобы молоко, наконец, остановилось. За окном капал дождь. Так начинается много рассказов. За окном шел дождь, за окном лил дождь, дождь бил, не переставая, за окном начался дождь, серая пелена заслонила город. И еще непременно – капли бились о карниз. У меня нет карниза. Только ржавый кусок, наполовину отвалившийся. Молоко, наконец, перестало разливаться. Оно застыло. И я застыл. Полюбовался идеальным белым в своей голове. Я подумал включить настольную лампу и сунуть под нее голову, чтобы молоко там внутри засохло, как буквы Ленина. Вы ведь помните, что Ленин писал молоком на бумаге, чтобы ничего не было видно, а Крупская потом эти буквы высушивала под лампой – и на белой бумаге проступали желто-коричневые бессмертные строки? Я представил, как молоко в моей голове застывает желто-коричневой коркой, хрустящей, с трещинками. Корочка молока. Зазвонил телефон. Олеся.
-А мы гуляем. Мы на крыше. Тут клее-е-ево.
Мне казалось, буква Ё в ее клёво тянется бесконечно. К трубке прилепили жвачку и тянут, тянут.
-Приезжай!
-Я не могу, мне статью надо дописывать.
-Ой, да, ладно, знаю я, как ты статьи дописываешь. Где у тебя вискарь? Слева или справа?
Я оглядел стол. Вискарь был ровно посредине, но я не отпил ни глотка.
-Нигде пока.
-Ну вот и не жди его появления. Бери машину и гони к нам на Чистые.
-Попробую.
Я отключил звонок. Пока я разговаривал – забыл про молоко, и когда наклонил голову, чтобы положить телефон на стол, оно вылилось. Я с облегчением сел. Клавиатура теперь вся была залита белым молоком. Зато в голове было пусто. Я закрыл ноутбук и встал. Одной статьей меньше.

На улице шел дождь. Острый и теплый. Зонтик я не взял. Привилегия живых забывать про зонты и не интересоваться погодой. За уши сразу натекли теплые капли и остыли. Я вышел на обочину. В ларьке продавали шаурму. И сочная продавщица устало сидела у окна. Шмотки почерневшего мяса крутились рядом с ней на вертеле. Медленно, как будто издевались. Мне хотелось подойти и прокрутить их побыстрее. Но я сдержался. Продавщица была русская. Один глаз у нее был светлый и большой. Второго я не рассмотрел, потому что она подперла его рукой, и мизинец сжал веко так, что вместо глаза была узкая пухлая щелка, похожая на влагалище. От носа до самого уха. Я отвернулся. Как раз остановилась машина. Мне даже не пришлось поднимать руку. Сама остановилась, и водитель спросил куда.
-На Чистые.
Я сел.

Сиденье было мягким и приятно охлаждало задницу. До чего ж я люблю холодные сиденья. Я представил, что я сиденье.  Вот такое прохладное и мягкое. Сиденье бомбильщика. Он останавливается, и на меня садятся разные. Противные, толстые, хорошие, убийцы, жертвы, женщины. Я чувствовал, как мои колени наливаются тяжестью от тех, кто на них сидит, как на сиденье. Худой парень вот  едет на Чистые. Он поерзал на мне, чтобы устроиться поудобнее. Не пристегнулся. Парень высокий, с короткой стрижкой, которая не скрывает тонких ушей. Куда он едет на Чистые? К друзьям? Зачем? Просто так. Общаться с себе подобными. Я так подумал – и сразу испугался. Ведь парень – это я, а я  - сиденье. Общаться с себе подобными сиденьями. Все они сиденья. И не знают об этом. Они гуляют на чьей-то крыше. Как-то их туда занесло, они пьют дорогую водку и коньяк, а Олеся, наверняка, пьет белое сухое, и воображают себя эдакими свободными протестующими независимыми. И не знают, что они сиденья. Что на самом деле они зависят от каждой задницы, которая на них садится. Что в зависимости от задницы они прогибаются, не прогибаются, быстрее протираются, отдыхают или изнемогают под тяжестью чьих-то крепких ягодиц. Надо их скорее предупредить. Но шофер не спешит. Я посмотрел в зеркальце. Увидел усталые коричневые глаза. Шофер смотрел на дорогу, молчал. Просто вез меня до Чистых и больше ничего. Я, как зеркало, отразил шофера. Отразил его высеченное лицо и густые русые брови. Я увидел сытный ужин, который жена разогрела перед тем, как он вышел бомбить. Котлета, макароны, какой-то салат, - я не смог разглядеть, какой именно. Увидел детей, которые легли спать, когда папа ушел. Я позавидовал шоферу, что он не сиденье, а человек.
Окно машины стало в мокрую крапинку. Работали дворники. Ты-че-ты-че – говорили дворники, но не договаривали. Не могли договорить, потому что нарушили бы ритм. Ты-че-ты-че. Разве я че? Да. У меня ведь тоже могут быть жена и дети, которые ложатся спать. Могут быть, если я захочу. Я подумал, на ком бы я мог жениться. Мог бы жениться на Жанне. Жанна работала редактором как раз в том журнале, куда я не написал статью. Почему бы нет, почему бы не жениться на Жанне? Она, кажется, была замужем. Ну неважно. Я буду ее вторым мужем. В конце концов, я ее люблю. Жанна станет моей женой. И будет мыльно улыбаться, когда я буду возвращаться домой раньше обычного. И однажды станет ходить с брюхом, набитым человечиной. Я увидел в зеркальце коричневые глаза шофера. И мне показалось, он завидует, что я – сиденье, а он человек. Человеком быть нелегко.
На секунду я сбросил с себя все и просто посмотрел на дорогу. На асфальт с мокрыми разводами светофора – красный, красный. Мы стоим. Как давно это началось? Когда я перестал ощущать себя собой? Не помню. Не-по, не-по – заработали дворники. 
Может быть, год назад. Мама приехала меня навестить.
-Ой, кошмар, какой у тебя бардак!
Я вел ее в квартиру, а сам распихивал вещи по полкам.
-Ой, ужас.
Мама потрогала кончик стула и села. Огляделась снова и снова, как будто надеялась, что беспорядка станет меньше. А я ведь не специально, я просто не знал, что она придет. Когда она мне позвонила, она уже стояла возле моего подъезда. Хотела застать меня врасплох.
-Да уж, не приучили мы тебя с детства убирать игрушки. Вот и аукнулось. Ну, как дела?
Я очень боялся, что мама снова заведет разговор о том, что хорошо бы мне жениться и сделать им внучат. Она так и говорила – сделать. Как будто я их должен выстругать, как Буратино. Но увидев, как ее раздражает беспорядок, я понял, что говорить долго она не сможет. Так и вышло.
-Как ты живешь? – она повторила свой вопрос, глядя на меня. –Ты перестал звонить, и мы с папой подумали, что у тебя появилась девушка.
-Девушки у меня всегда были.
-Нет, я имела в виду, нормальная, постоянная.
Мы с папой – была любимая мамина фраза. Конечно, все решала она. Но всегда говорила – мы с папой. Как будто это должно было придать солидность ее словам. И придавало. Когда она говорила – мы с папой, - я хотя бы отвечал на ее вопросы. Отца я не видел уже очень давно, он стеснялся визитов ко взрослому сыну. Мы встречались только на их с мамой днях рождениях. А ко мне всегда ходила мама. То, что отца не было, добавляло ему трагизма. Как будто он был покойником, как будто он умер. И мама прибегает к последнему средству, чтобы заставить меня говорить, она как будто сообщает: если бы отец был жив, он хотел бы узнать. И я боялся осквернить память покойного. Я отвечал.
-Нормальная, постоянная. Мам, ну что вы заладили.
Мать вздохнула.
-Тебе нужно...
Она снова огляделась и прервала сама себя.
-Нет, это невозможно. У тебя хотя бы есть тряпки или пылесос?
-Мам, не надо, я сам.
-Да, уж, я вижу, как ты сам. Сам ты навел срач. Сколько стоит домработница?
-Мам, не знаю. Ну откуда я могу знать?
-Найми себе домработницу. Я готова сама за нее платить, лишь бы у тебя было удобоваримо.
Мама любила такие слова: нормально, удобоваримо. Она не говорила – отлично, здорово. Всегда только средний вариант.
Она нарочито пошла в ванную и стала там греметь. Нарочитость – одно из врожденных женских свойств. С годами оно усиливается. Женщины часто делают нарочито. Когда я жил с Олесей – нормальной и постоянной, как бы сказала мама, - она всегда нарочито вешала мою одежду, чтобы подчеркнуть, что я ее повесить забыл. Она нарочито пересчитывала деньги, чтобы дать мне понять, как мало я заработал. Нарочитость удается женщинам удивительно здорово. Я не видел ни одного нарочитого мужика.
Мама пришла из ванной со старой футболкой и горшком из-под цветов. Ни тряпки, ни ведра у меня не было.
-Я взяла твою футболку, все равно ее уже не отстираешь.
Я кинулся к матери и отобрал у нее тряпку-футболку.
-Мам, ну я тебя прошу.
-Что? Дай сюда, я хоть полы вымою.
Я злился. Конечно, она понимала, что я не смогу спокойно сидеть на диване, глядя, как мать моет полы тряпкой, задрав кверху зад. При том, что мыть она их будет нарочито – кряхтя и задевая углы.
Я обмакнул футболку в горшок из-под цветов. Увидел раскисшую надпись fuck you. Мать ненавидела все эти надписи. Я шмякнул тряпку на пол, и вокруг сразу появилась жижа.
-Ну кто так выжимает? Дай сюда.
Мать выкрутила тряпку так, что мне стало жутко. На секунду мелькнули гестаповские застенки. Руки у матери были белые и крепки, сухие. Она бросила тряпку на пол. Та даже не распрямилась. Так и осталась лежать скрюченным жгутом. Мне стало противно, я боялся притронуться к этому жгуту. Мне казалось, что это истерзанное пытками человеческое тело. Но, если бы я не притронулся, мать бы схватила тряпку и стала вытирать пол сама. А это куда хуже. Вот тогда я впервые и вышел из своего тела. То есть я подумал, что я не я, а домработница. Это случилось легко и само собой. Так, наверное, человек, за которым гонится орава с автоматами, вдруг легко перепрыгивает двухметровую стену. На краю необходимости включаются какие-то дополнительные возможности. Я стал тетей Галей, которая приходит ко мне каждую неделю, забирает ключ и вылизывает углы. Я наклонился и стал мыть пол. Я чувствовал, как рабочий халат режет мне икры, когда я делаю слишком широкий шаг.
-Ну и срач у этого парня, что он, вообще, что ли не убирается?
 - подумал я.
А потом зашел еще дальше.
-Леня приболел, надо будет зайти в аптеку и купить этот последний аспирин, который рекламировали.
Я мыл пол. Мать села на диван, подогнув ноги.
-Под столом протри. Как следует, что ты тряпкой машешь. В детстве ты одной тряпкой мыл все три комнаты. Тебя невозможно было заставить убираться.
В первую секунду я даже не понял – кто это ты? Тетя Галя в детстве мыла все три комнаты одной тряпкой. Если бы я остался собой, я бы не справился. Когда я домыл, мать встала.
-У тебя это заняло пятнадцать минут. Неужели так сложно находить пятнадцать минут хотя бы раз в неделю?
-Нет, легко.
Теперь я знаю, что легко. Стоит только стать тетей Галей. Тетя Гале легко может убираться хоть каждый день. Я огляделся. Пока я мыл, мать успела собрать мусор, носки. Комната стала нормальной, удобоваримой. В ней теперь может поселиться покойник – например, отец.
-Санечка, мы тебя так любим.
Мать вдруг расплакалась и полезла целоваться. Она и вправду переживала, что я не женился, не устроился толком в жизни, не завел детей. Она часто приводила мне в пример друзей детства, которые. У матери была ухоженная кожа. Но только пока ты на нее смотрел. Когда мать прикасалась к тебе, чувствовалась, какая она старуха. Мне стало ее жаль.
-Отцу привет.
Когда мать ушла, я лег на диван. Тряпка вяло висела на горшке, и вода была вся грязная. Мне казалось, это меня выстирали в холодной тесной воде. Я стал тряпкой.

Возможно, это началось и раньше. Когда мы с Олесей занимались сексом. Когда мы уже три года занимались сексом. И я стал представлять не Олесю. Сначала это были расплывчатые представления. Просто обнаженная тетка в чулках. Потом картинки стали конкретней. Пока, наконец, в один прекрасный день я не кончил в Жанну. Олеся, кажется, ничего не заметила. Но мы все равно через два месяца расстались.

А теперь я еду на Чистые, где Олеся и другие мои друзья-сиденья гуляют и празднуют свободу. Мы уже подъезжали. Я вдруг подумал, как же я выйду из машины, если я сиденье. Одна моя девушка научила меня выходить из машины с легкостью. Она говорила, это придает шарм. Теперь шарм у меня не выйдет. Сиденью выйти с легкостью не просто. Придется попросить шофера меня выдрать. Но обязательно нужно выбраться, чтобы сказать моим друзьям, что они сиденья. Я представил, как позвоню Олесе, чтобы уточнить дом, заберусь на крышу и скажу: Привет, сиденья. Они заржут. Они точно заржут. Весь секрет жизни заключается в том, чтобы поддерживать пир во время чумы. Чума всегда. А где чума, там и пир. Весь смысл в том, что не смотреть в зеркало и не напоминать, кто ты. А если им кто-то напомнит, она выгонят его взашей и скажут, что он дурачок. Поскольку я им нравился, меня они не выгонят, она будут думать, что я шучу. Им можно сказать все, что угодно: вы уроды, вы пустышки, вы неудачники, вы никчемные отбросы. Они будут ржать. Они не хотят думать, кто они. Но я-то думаю.
-Везите обратно.
-Что? – глаза шофера оживились.
-Везите обратно домой, на Сокол.
-Чего ты мне голову морочишь?
В шофере заговорили плохо переваренные котлеты, и я пожалел, что он человек и что человеческая жена может сделать такие плохие  котлеты.
-Я заплачУ, не волнуйтесь. Просто, друг прислал смс-ку, что вечеринка отменилась. Хорошо еще, что выйти не успел.
Шофер удивленно проехал еще метров сто и стал разворачиваться. Здесь светофоры мигали желтым. Желтый предупреждал.
Я поеду домой и буду сиденьем сидеть на стуле. Зачем говорить друзьям, если они все равно будут ржать. Вдруг раздался визг тормозов. Машина резко остановилась и меня подбросило. Я перестал быть сиденьем. Сиденье было подо мной, и я только что больно об него стукнулся.
Шофер выскочил из машины и через секунду вернулся. Он был бледный, как рассвет. И, если бы попытался сейчас прикурить, руки бы его затряслись, как в рассказах.
-Собака. ****ь. Охуела. Я, уж, подумал, ребенка сбил.
Я открыл дверцу и вышел. Прямо у колес лежала собака. Дворняга. Клоки шерсти торчали непричесанными. Тело было худым. Уши были сложены конвертом. Она была довольно большой. Она лежала на боку и вяло подергивала ногой. Глаза ее были открыты и были такими же коричневыми, как шофера. Я скинул куртку и наклонился к собаке. Она вяло ощерилась. Но ничего не сделала. Я обернул ее в куртку,  и куртка сразу пропиталась липким и красным. Я собрался сесть обратно в машину.
-Эй, ты че, охерел, что ли? Давай вылезай. Сначала туда его, потом сюда его, теперь еще с собакой везти.
-Ее надо в ветеринарку.
-Надо - иди пешком. Придурок.
Он хлопнул дверью и с визгом развернулся. Уехал. Ты-че-ты-че – еще работали в ушах его дворники. Я посмотрел на собаку. Держать ее было тяжело. Она свесила лапы и тихо-тихо скулила. Я не видел ни раны, ни дырки. Но крови становилось все больше. Откуда-то она течет. Я совершенно не знал, что делать с раненой собакой. С раненым собой. Я видел, как лежал на дороге. Без ран и без дырок. И как из меня тихо выливалась кровь. Я смотрел на пыльную шину, которая об меня стукнулась. Шина еще не остыла, была горячая. И на ней не было ни капли крови. А кровь была подо мной. На асфальте. На мокром от дождя асфальте казалось, что это не кровь, а краска светофора, который, наконец, заработал и вместо желтого включился красный. Надо было притормозить. И вдруг какой-то парень – высокий, с тонкими ушами подбежал и снял с себя куртку. Он обернул меня курткой и поднял. Он взял меня неудобно, кровь полилась сильнее. Руки и ноги мои свисали с двух сторон. Зачем он обернул меня в куртку, какой от нее был прок? Мне было не холодно, мне было больно. Парень подбежал к такси, которое стояло у Макдональдса.
-Надо в ветеринарку, быстро. Мою собаку сбили.
-Пятьсот.
-Поехали.
-Куда ехать, знаешь?
-Сейчас сообразим.
Парень сел на заднее сиденье. Он достал телефон и позвонил Олесе.
-Сохо, ты прибыл?  Мы тут, у нас сюрпри-и-из.
И снова жвачное долгое И.
-Лесь, быстро, мне нужен адрес круглосуточной ветеринарки, ближайшей к Чистым, быстро! Спроси у Дени, он знает.
Олеся заржала в трубку.
-Ветеринарка тебе не поможет, детка. Тебе нужнО Кащенко.
Парень отключил звонок. И вообще отключил телефон. Шофер пожевал губами.
-Я знаю одну круглосуточную, жена кота возила, но она на Варшавке. Не близко.
-Гони, вариантов нет.
Шофер погнал. А я лежал, завернутый в куртку. И мне было неприятно, что человек трогает меня. И гладит и успокаивает. Кровь стала течь не так быстро. Я лежал в мокрой куртке. Я собака. Я-со-я-со: в этой машине тоже работали дворники. Парень весь промок, пока бежал к такси под дожем. Волосы его торчали над ушами, а уши стали еще тоньше. Он замерз без куртки. Но ему было лучше, чем мне.

В клинике было пусто. Я сидел на стуле в пустом коридоре. Сбоку стоял стеклянный шкафчик с рекламными плакатами кормов, и лекарств, и добавок. Мне хотелось разглядеть их названия, но я не мог. Не мог оторваться от мраморного пола. Я молча сидел и держал в руке куртку, пропитанную кровью. Я сжал ее в кулаке. Кровь засохла. Я попробовал было разжать руку, но рука издавала резиновый звук и куртка коркой отдиралась от нее. Я не стал. Женщина, медсестра, предложила мне пойти в туалет и отмыться. Но я не мог. Мне казалось, если выброшу куртку и отмоюсь, что-то необратимо изменится. Лучше уж сидеть так, как есть. Куртка приросла к моей ладони. Я не шевелился. Ноги затекли, но их я тоже боялся подвинуть. Холодные лампы под потолком были, как холодный пол. Они заливали мрамор светом, и непонятно было, что светит – пол или лампы. Белый был везде. Где-то я уже видел такой цвет. А, ну да, сегодня – лужа молока в моей голове. Такой же чистый белый. Я вспомнил, что в кармане у меня так и остался лежать листок с фамилиями режиссера, актеров и сценариста. Того фильма, который я не посмотрел, про который должен был написать статью, которую еще не написал. Я не живу в настоящем. В прошлом или в будущем, а настоящего у меня нет. Я сижу в ветеринарке и здесь воняет спрессованным отчаянием. Это настоящее? Или вот: я делаю над собой усилие и все-таки сдвигаю ногу под стул. Подвинул – это тут же стало прошлым. Далеким прошлым. На мраморе пола не осталось даже следа. Никакого подтверждения, что я только что (или полчаса назад, или год назад) шаркнул кедом по белому. Я и сам уже забыл. Никто не поверит мне. Никто этого не видел. Мне стало так обидно. Совершенно бездоказуемая моя жизнь. Дверь в конце коридора открылась. И вышел врач. На нем был легкий синий костюм. Ткань костюма была почти прозрачной. И я видел, как она обтягивает его ляжки, пока он ко мне шел. Ко мне идет мое настоящее. Все это время оно существовало параллельно со мной в другой, дальней по коридору, комнате.
-Не смогли, к сожалению. Мы хотели предложить вам ее усыпить. Но она и так умерла.
Я молчал. Я умер. Меня забрали из покрасневшей куртки, меня отнесли в операционную. Надо мной наклонились врачи. А парень отказался меня держать. Я ведь не был его собакой. Ветеринары просят подержать своих питомцев, пока делают им укол. Так проще. Питомцы знают хозяев. Но меня этот парень не знал. Он даже не разглядел как следует мое лицо. Только заметил, что глаза у меня коричневые, как у шофера. Мне всадили укол. Я не заснул, я просто отупел. И блестящая лампа заливала комнату. И непонятно было, откуда светит – от окна, с потолка или от пола. Я собака. Я почувствовал, как пол уходит из-под ног. И ветеринар в синем качается под лампой. И губы его качаются тоже. И я вдруг понял, что не хочу быть собакой. Не хочу умирать.  Не могу умирать. Я должен что-то сделать, чтобы не умереть. Я сжал куртку в своем кулаке. Ведь это я снял куртку, обернул собаку, принес в лечебницу. Бесполезно. Ничего не почувствовал. Чужая рука сжимала дорогую ткань. Я попробовал засунуть руку в карман и нащупать телефон. Нащупал. Кто-то нащупал телефон в моем кармане. Я смотрел на врача. Я не хочу умирать. Не хочу. Почему-то не хочу. Почему – не знаю. Никаких особенных причин жить у меня нет. Хотя есть. Мне нужно закончить статью в журнал. Статью. Мне нужно отдать ее редактору Жанне, девушке, которую я люблю.
-Вы хотите ее забрать и похоронить?
-Нет, - я испуганно замотал головой. –Нет.
-Мы можем ее кремировать.
-Да, давайте.
-Тогда пройдите в кассу и оплатите.
Пройдите в кассу и оплатите кремацию. Я даже не хочу на нее еще раз взглянуть. Я прошел в кассу.
-Вы хотите взять пепел с собой?
-Нет! – я готов был заорать.
-Без урны дешевле, - заметила кассирша.
Зачем она это сказала? Чтобы меня ободрить. Хоть что-то положительное. Без урны дешевле. Я сэкономлю пару сотен. Без урны. Я отсчитал деньги. На урну бы и так не хватило. Вот.
Кассирша вдруг улыбнулась.
-Я вас понимаю, у меня месяц назад умер попугайчик. Простудился. Умойтесь.

Я зашел в туалет. Уже два человека предложили мне умыться. Надо было последовать совету. Я включил воду, выбросил куртку в урну. Другую урну, бесплатную. И посмотрел на себя в зеркало. Тут же отвернулся. Но посмотрел снова. Видишь, ты не собака. У тебя не коричневые глаза. Какие? Ну, голубые, серо-голубые, мама считает, что зеленые. Руки были в крови. Я стал отмывать – и вода полилась ржавчиной. Испортил воду зачем-то. Я скреб руки, а вместе с ним и весь этот вечер. А с ним и прошлый вечер, и тот, когда мама пришла меня навестить, и тот, когда мы в последний раз занимались с Олесей сексом, и тот, когда я встретил Жанну, и тот, когда мы познакомились с Олесей, и тот...
Я вымыл лицо, вытерся туалетной бумагой. Я не человек, я не собака, я не сиденье. Кто я? Меня зовут Саша. Саша – это я. Я Саша Гороховский. Я стал повторять это. Саша Гороховский, Саша Гороховский, я Саша Гороховский, я Саша Гороховский, я Саша Гороховский. Твердил и твердил, не подлаживаясь ни под журчание унитаза, ни под зуд лампы. Я задавал свой собственный ритм. Я Саша Гороховский. Я включил телефон и позвонил Жанне. И, не успев затормозить, выпалил в трубку:
-Я Саша Гороховский.
Жанна помолчала.
-Я знаю, у меня есть определитель в телефоне.
-Привет.
-Привет.
-Разбудил?
-Нет, конечно. Я правлю статьи. Ты свою когда пришлешь?
-Вот я поэтому и звоню. Никогда. Я ее не напишу.
-В каком смысле?
-Я не могу. Слова истончились, и клавиатура вся в молоке... то есть она не в молоке... в общем, не напишу.
Я помолчал и добавил:
-Лучше выходи за меня замуж.
-Ты что, напился?
-Нет.
-Ты где?
-В ветеринарной клинике.
-Где?
-В ветеринарной клинике.
-Что ты там делаешь?
-Привез собаку, которую сбила машина, на которой я ехал.
-Ты сбил собаку?
-Нет, не я. Шофер. Я взял машину и поехал к друзьям, но потом передумал, попросил его повернуть. Он развернулся и сбил собаку. Я завернул ее в куртку и привез в клинику.
-С тем шофером?
-Нет. Уже на другой машине.
-И что она?
-Умерла.
Я затаил дыхание и ждал, как Жанна на это отреагирует.
-Бедная.
Я выдохнул. Хоть кто-то ее пожалел. Мне на секунду снова захотелось стать собакой, чтобы и меня пожалела Жанна, но я тут же повторил:
-Я Саша Гороховский.
Повторил, видимо, вслух.
-Ты что, опять сахарку (1)  наелся?
-Нет, Жанна, я абсолютно чистый. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
-Я уже замужем.
-Разведись и выйди за меня.
-Я подумаю над этим. Твои шансы увеличатся, если ты пришлешь статью.
-Я понял. Я пришлю.
Я повесил трубку.
Я вышел из клиники. Светало. Собаку уже, наверное, отнесли на кремацию. Сожгут. Я глупо оглянулся на здание клиники – искал, из какой трубы пойдет дымок. Чур.
Я вышел на дорогу. Денег не было. Но через полтора часа должно открыться метро. Все хорошо. Я не сиденье, я не человек, я не собака, не тряпка, не тетя Галя, не урод, не безумец, не подлец, не герой. Я Саша Гороховский. Я напишу статью, отправлю ее Жанне, и она выйдет за меня замуж.




 (1) Сахар-рафинад один из распространенных способов употребления ЛСД


Москва, 2009г.