Настя Пальчикова. Среднестатистический

Я был самым банальным из всех возможных банальных людей. Я имел достаточно смазливое лицо, чтобы не вызвать отвращения. Но этого было недостаточно, чтобы вызвать восхищение. У меня был в меру мужественный подбородок. В меру средние уши. И в меру глубокие глаза. Не в меру была только моя банальность. Меня все время «где-то уже видели», «встречали раньше», «были знакомы». Я знал, что никто меня раньше не видел, просто у меня такое лицо… такое удобное лицо, которое можно нацепить на всех, кого «где-то встречал». Лицо, которое существует как бы вне тебя, отдельно.  Банальным было не только мое лицо, но и мое тело – обычное, среднехилое, с мышцами, которых видно, но которые не хочется трогать. Банальным также был мой ум. В школе – одна тройка, в университете – почти все четверки. Я никого не радовал и не огорчал. В моей университетской характеристике было написано: «Темп развития - средний». Средний – слово, которое было выбито на лбу моей жизни. В среднем, я имел три половых акта в месяц. И в среднем, все они заканчивались утром следующего дня. Самое безжалостное, что я даже не мог назвать себя несчастным или неудачником. У моего соседа, например, вообще не было связей с женщинами. И он был особенным, он мог гордо вынести себя из графы «среднестатистический мужчина». Среднестатистический мужчина имеет от двух любовных актов в неделю до  одного акта в два месяца. Так что я смело мог поставить себя в этой среднестатистической категории примерно в середину. Кстати, пишу я тоже банально, так что я не обижусь, если вы дочитаете мой рассказ примерно до середины.
Единственное, что у меня было небанального – это моя душа. Потому что ее это все не устраивало. Она все время протестовала против среднего положения, тщетно взывая мой ум, лицо или тело хоть к какому-нибудь продвижению. В общем, к 25 годам я твердо решил совершить что-то, чтобы раз и навсегда вырваться из своего болота.
По банальности ума я сначала хотел рвануть вверх по шкале. Я пошел учиться петь. Но услышав от педагога, что у меня неплохой средний голос, я больше к нему не ходил. Потом я решил завести девушку. Среднестатистическая блондинка из метро меня не устраивала – она бы оставляла мое существование во все той же средней полосе. Я подумал, что мог бы завоевать какую-нибудь особенную девушку… даже самую лучшую. Я проштудировал все журналы и остановил свой выбор на Жанне Фриске. По-моему, она вполне подходила под то, что я назвал «прорыв». Я даже не могу вам передать, сколько нечеловеческой ловкости и отнюдь не среднего ума я потратил, чтобы раздобыть ее электронный адрес.  В результате я нашел его в одном агентстве, сказав, что я хочу заказать Фриске на свой день рождения. Для этого мне понадобилось два месяца копить на хороший пиджак, потом еще терпеть презрения  продавщицы. Потом еще я брал уроки актерского мастерства, чтобы убедительно сыграть богатого человека. Пришлось каждый раз мириться со своими «средними талантами», о которых говорил мастер. Но, надо сказать, особенность моего лица (видите, я все-таки употребляю слово «особенность» по отношению к себе)   - особенность моего «раньшевиденного» лица мне пригодилась. Девушка в агентстве долго меня изучала и спросила, где она могла меня раньше видеть. И я ответил (актерские курсы не прошли даром!) – я ответил, что, вероятно, в журналах, куда я пару раз попадал, впрочем, не на первые страницы. Короче говоря, я-таки раздобыл электронный адрес Жанны Фриске, а в придачу приобрел этот новый пиджак и телефон девушки из агентства, которой не позвонил. Собравшись с заурядными мыслями, я написал Жанне письмо, полное проникновенных объяснений. Я нарочно не стал  прибегать к помощи специалистов или книг, а написал письмо сам – мне казалось, так будет искреннее. Я описал ей весь ужас своего положения и всю силу своей любви. В последнем абзаце я пометил, что не жду от нее ответного чувства, но если она уделит мне хотя бы пару вечеров (я готов взять на себя расходы по ресторану и отелю) – то она спасет одну среднестатистическую душу. Мне казалось, Жанна (я уже так мысленно ее называл) должна была проникнуться банальностью моего положения и (я рассчитывал), что хотя бы ее тщеславие заставит ее помочь мне. Ее должна согреть мысль, что только она – такая особенная, единственная, лучшая, - была выбрана мной для спасения. Неделю я промучился в ожидании ответа. И ответ был дан. «Спасибо, что написали. Ваши письма очень важны для меня. Ведь именно для Вас я каждый день выхожу на сцену и записываю новые песни. Ваши письма помогают мне создавать новое. Большое спасибо за преданность моему творчеству. Жду Вас на своих концертах. С самыми теплыми пожеланиями, Жанна Фриске». Ответ мне показался до невозможности банальным. Проверки ради я попросил своего соседа тоже написать ей письмо. Он написал: «Жанна, я дрочу на тебя каждый день». Ответ пришел через неделю: «Спасибо, что написали. Ваши письма очень важны для меня. Ведь именно для Вас я каждый день…» - ну и так далее. Короче, я был разочарован. Затея моя провалилась. Жанна Фриске никогда не подарит мне радость спасения. Однако я так быстро не сдался.
В безнадежной попытке прорваться наверх, я пошел к своему начальнику и попросил повышения статуса вместе с повышением зарплаты. Он посмотрел на меня поверх компьютера и спросил: «Простите, вы у меня работаете?.. Ваше лицо мне кажется знакомым». В бессилии я вышел вон. 
Я понял, что выше по шкале я вряд ли продвинусь и стоит попытать свое счастье ниже по шкале. Несчастный   неудачник – это, по крайней мере, не середняк. Я решил, что смогу хотя бы бросить вызов. Пусть будет провал, неудача, скандал, но я заставлю себя запомнить.
С такой злой решимостью я опять пошел к начальнику. Я громко хлопнул дверью, я сел без приглашения и положил ноги на стол. Со всем возможным после актерских курсов хамством я заявил, что не намерен  больше унизительно работать под его руководством, что он плохой руководитель, что он козел и прочее, прочее. На всякий случай, я еще пнул его бумаги так, что они разлетелись по всему кабинету. В кабинете, кстати, находился еще один сотрудник. Он совершенно неожиданно поддержал меня. Присоединился – сказал, что действительно, больше «нет никаких сил работать на козла». Начальник вызвал охрану. Мы побежали, возбужденные своей смелостью. Охранники побежали за нами. На третьем этаже мы решили разделиться. Я заскочил в левый коридор, потом в туалет, сел в кабинку и стал ждать. Ждал я долго. Решив, что переждал достаточно, я вернулся в свой кабинет. В кабинете я узнал, что того, второго, сотрудника поймали и сразу же уволили. Что вся фирма смотрела на него, как на героя, хоть и молчала. Что все хлопали его по плечу, пока он собирал вещи. И он гордо вышел на улицу, провожаемый восхищенными взглядами бывших сотрудников. «О нем долго будут помнить» - закончила моя коллега. Я не верил своим ушам. Это ведь я, я, я закатил скандал, нашел смелость, совершил! «Конечно, мы все, все, - ответила мне коллега, - но по-настоящему это сделал только он». Проверки ради я снова решил сходить к начальнику. Взял первые попавшиеся документы и пошел. Начальник, еще взбудораженный после такого инцидента, пил кофе у окна. Я остановился на пороге, ожидая узнавания, гневного взгляда, повторного вызова  охраны, восклицания «вот ты где!». Ничего такого не последовало. Начальник вернулся за стол, просмотрел мои бумаги. А потом не выдержал и пожаловался: «Вы представляете, какое хамство? Прямо у меня в кабинете! Кошмар. Надеюсь, вы, друг мой, такого никогда себе не позволите. Я всегда знал вас как хорошего работника». И он посмотрел мне в лицо с еле заметным сомнением – по-моему, он вообще меня не помнил.
Это было фиаско. Поражение. Крах. Еще пару часов назад я орал ему в лицо гадости про него и его работу. А теперь он как ни в чем не бывало предлагает мне кофе, пока просмотрит мои бумаги. Второй раз повторить те же гадости я не решился.
Я был возмущен. Ну, ладно, допустим, стать удачливым бизнесменом, политиком, артистом – это сложно, для этого нужны усилия, звезды, дар, - то, что мне неподвластно. Но стать неудачником, плохим парнем, негодяем! – уж этого у меня никто не мог отнять! Я стал придумывать новый – более изощренный - способ. Мое желание выйти из своего среднего веса стало одержимостью. Я ежедневно советовался с соседом – потому что он-то был самым неудачником изо всех неудачников. Помимо отсутствия девушек, о которых я уже говорил, его ото всюду увольняли, регулярно проверяли в метро паспорт, постоянно били в подворотне нашего дома (меня, били всего два раза, что -!! – считается средним показателем для нашего района). Однако по примеру многих гениев, сосед безупречно творил сам, но не мог научить другого.
В результате я  прикинул так – самое верное – совершить преступление. Например, украсть. Не желая на этот раз попасть впросак, я придумал сделать все наверняка. В час пик я зашел в метро и вырвал у какой-то женщины сумочку. Вырвал и побежал. Это сейчас я понимаю всю банальность своего замысла. Ведь столько раз уже этот способ отчаявшихся был описан и опробован. Он неизменно ничем не заканчивался. Никогда, никогда не посадят в тюрьму того, кто страстно хочет туда сесть. Но в то время, мне казалось, это был верняк. 
Я вырвал сумочку и побежал (если вы все-таки дочитали до этого места, то заметили - я часто повторяюсь в своих предложениях и словах. Поймите, я не писатель. Вернее, у меня средние способности в прозе, поэтому примите их и дочитайте до конца, раз уж вы осилили четыре страницы). Вопреки моим ожиданиям, женщина не закричала, а побежала за мной. Обернувшись, я понял, что бежать на каблуках ей нелегко, и я сбавил темп. Она меня в конце концов догнала. Я приготовился, я уже ощущал на своих руках сталь наручников. Но она вдруг улыбчиво нахмурилась, припоминая мое лицо.
-Это ты… Ты похорошел. Зачем ты так? Мог и позвонить.
«Кто – ты? Господи, кто – ты? Тупая корова, она что, решила, что я ей так в любви хотел признаться?!»
-Я у вас сумку украл, - сказал я со слабой надеждой.
Она улыбнулась еще больше.
-Ну, конечно. И бежал так медленно, что я смогла тебя догнать. - игриво сказала она. -Я твое лицо сразу узнала.
«О, Боже. Скажи, Господи, если ты существуешь, за что мне все это? Ведь, по слухам, ты даровал людям зрение и еду. Ты делал их счастливыми и являл свои чудеса. Так неужели тебе трудно посадить меня в тюрьму? Или, давай так (я согласен на компромисс) пусть мне каждый  день какает на голову ворона. Не раз в год, по средним данным, а каждый день. Тебе ведь это легко, Господи, все твари под твоей десницей (я не вполне был уверен в значении слова «десница», поэтому пояснил – под твоей «дланью»). Ты ведь легко можешь попросить ворону срать мне на голову каждое утро, когда я выхожу на работу. А о большем я тебя и не прошу. Давай договоримся, я даже готов некоторое время стоять в условленном месте, только пусть это чертова ворона насрет мне на голову. Прошу тебя, Господи!».   
Излишне говорить, что Господь остался глух к моим молитвам. Ни одна ворона не подлетала ко мне, когда я шел на работу по утрам. В отчаянии я позвонил в милицию и сказал, что в Кремле, прямо под креслом Медведева, заложена бомба. Вопреки моим ожиданиям, меня вычислили. Она пришли ко мне – слава им, вечным работникам милиции! – и арестовали. Я не сопротивлялся. Эта лестница  - с пятого по первый этаж – была недолгим триумфом моей жизни. Меня спускали в долгожданных наручниках. И соседи выглядывали из дверей, чтобы увидеть, кого это забирают в милицию. Меня, меня! Меня, Ивана Петровича Скворцова (вот тоже злая шутка – ведь даже если бы меня звали Петр Петрович или Иван Иванович или Иван Петрович Иванов – это уже было какая-то особенность). Но что мне теперь было до моего имени и фамилии, если они будут занесены в милицейские хроники. Он, Иван Петрович Скворцов, имел наглость пошутить, что в Кремле бомба! Да. Это я.
В милицейском участке меня допросили. Я честно отвечал на все вопросы. И на вопрос «почему вы это сделали» - ответил – «потому что хотел, чтобы президент был взрован». Вообще-то мне было все равно, взорвут президента или нет. Даже скорее больше хотелось, чтобы не взорвали, чем, чтоб взорвали. Но я подумал, так они быстрее меня посадят. Отягчающие обстоятельства. Потом меня надолго оставили в покое. Я сидел в комнате в ожидании психиатра. Сидел я долго. Час или два. Потом мне надоело ждать, и я вышел. Вышел в коридор, постоял там. Пару раз мимо меня проходили милиционеры в разных чинах, но ни один не обратил на меня внимания. Наконец, я увидел того, кто меня сюда привез. Он  шел по коридору с каким-то подсудимым в наручниках. Подсудимый – или точнее, пока еще просто подозреваемый – был в доску пьян. Мой милиционер допрашивал его. Я ненавязчиво преградил им дорогу. Милиционер посмотрел на меня взглядом, знакомым до боли, и спросил: «Вы что-то хотели?». Да, черт возьми, хотел! Я хотел, чтобы меня посадили, чтобы обо мне написали в газетах, пусть мелкими буквами, чтобы в меня показывали пальцем, хотя бы редкие знакомые, чтобы мое лицо, наконец, стали узнавать, тупица!
Я был растерян, подавлен, убит.
Совершенно беспрепятственно я вышел на улицу. Дежурный милиционер даже сказал мне «до свидания». Стоя на ступенях участка, я услышал разговор двух младших чинов. «Ну чего, потеряли ведь документы… по этому, как его… который Кремль взрывал»  - «Совсем? Может, отправили уже?» - «Гибло. Случайно выкинули вместе с мусором, не заметили». – «Бля, и что теперь делать?» - «Да *** знает что. Может, еще раз попадется». – «Может, фоторобот дать? Ты помнишь, как он выглядел?» - «Да ну, такое у него, типичное лицо».
Я сошел по ступеням и пошел к черту. Теперь к моим многочисленным характеристикам прибавилась еще одна - «типичный». Типичное лицо, типичный человек, типичная жизнь.
Я решил покончить собой. А что еще делать? Где-то в душе я чувствовал, что даже покончить собой мне не удастся. Для этого надо обладать хоть толикой особенности. Даже моему соседу-неудачнику не удавалось покончить собой. Его каждый раз спасали. И тут мне в голову пришла неожиданная для меня оригинальная мысль: я решил прыгнуть с высоты. Я решил так – если я разобьюсь, значит, все удачно, я навсегда избавлюсь от своих мучений. Если я как-то неожиданно зацеплюсь за ветку и спасусь – это будет нетипично и странно. В любом случае, я достигну своей цели. Радуясь, что я так обманул Бога, я забрался на верхний этаж своего дома, открыл окно и прыгнул.
Я прыгнул довольно удачно. Не повредил позвоночник, -  что соответствует среднестатистическому показателю. Но сломал обе руки и ноги – что довольно типично для такого случая. В палате меня навещали коллеги по работе. Они приносили мне – как положено – апельсины и сок. И я узнал, что в среднем семьдесят процентов попыток самоубийства заканчиваются неудачно. Я снова попал в среднее обезличенное большинство. Бога обмануть не удалось.

Спасение, как в среднем и бывает, - пришло неожиданно и глупо. Я уже неделю как выписался из больницы и ходил на курсы к психиатру, когда ко мне зашел сосед. Он мечтал вырваться из разряда неудачников, я – из разряда средней статистики. И обоим нам вдруг подфартило. Дядя моего соседа был ювелиром. Это редкая профессия – но везет же кому-то быть и вне статистики. Короче говоря, дядя навещал моего соседа (а делал он это нечасто) и по старческой рассеянности забыл у него дорогое колье, которое ему оставили для ремонта. Идея была проста – продать это колье. Продать – и наконец-то зажить другой жизнью – редкой, особенной, полной волнующих неожиданностей и выдающихся людей. Сосед не хотел это делать один, потому что всю жизнь был неудачником и боялся, что и здесь неумолимый рок подкинет ему какую-нибудь шутку. А на мою надежную типичность можно положиться – если вдруг затея провалится, со мной не случится ничего из ряда вон выходящего.
Но затея удалась. Через одного знакомого с тех актерских курсов я смог продать колье без огласки. И вот – представьте – на руках у нас была баснословная сумма денег. Мы даже счастью своему не верили. Другу все казалось, что деньги окажутся фальшивыми, а мне… мне уже ничего не казалось. В любом случае – поступок был из ряда вон. Я сидел с честной половиной этих денег у себя в комнате и пил за здоровье того, кто услышал мои молитвы. 
Сосед потратил деньги с умом – он не хотел больше быть неудачником – часть он вложил в акции, а часть – в предприятие, которое непременно должно приносить доход.
Я не был таким продуманным, да мне и не хотелось. Я просто стал тратить деньги. В казино  -  и представьте, выигрывал, в магазинах -  и продавщицы больше не смотрели на меня с презрением. Я даже устроил свой день рождения и пригласил Жанну Фриске.
Но первое, что я сделал, - я сменил себе имидж. Я пошел и попросил сделать что-то такое с моим лицом, чтобы оно было особенным. Я покрасил волосы, сделал новую стрижку и стал носить цветные линзы. Я также стал носить экстравагантную одежду. Я появился в некоторых журналах – впрочем, не на первой странице. Но все-таки меня стали узнавать. И что еще важнее – запоминать. Еще я сменил себе фамилию. Я стал Иван Скворец. Иван Скворец. Я повторял это себе каждый день – и упивался необычностью этих слов. Иван Скворец – это нетипично. Ивана Скворца не встретишь каждый день. Иван Скворец на дороге не валяется. Иван Скворец – один. Потом случайно я узнал, что есть еще один Иван Скворец – простой слесарь из Фрязево. Его дочь была моей новой домработницей и, соответственно, - Машей Скворец. Это меня слегка подкосило. Я решил снова изменить фамилию и сократил ее до трех букв. Я стал Иван Скв. Сначала я расстраивался, что пришлось менять фамилию из-за этого слесаря. Но потом даже порадовался. Иван Скв – это еще оригинальнее, чем Скворец. Иван Скв - это гарантия нетипичности. На всякий случай, я заглянул в интернет. Больше Иванов Скв там не было. Я ликовал. И еще я радовался, что моему начальнику (о, теперь уже другому начальнику. Понятно ведь, что я пошел на повышение. Тот начальник, что раньше  был мой начальник, теперь был мой подчиненный). Так вот, я радовался, что моему новому начальнику было нелегко произносить мою фамилию. Он каждый раз запинался, говоря: «Скв, зайдите ко мне». Скв.
Так я жил три года и два месяца. У меня было много женщин. Одна оригинальнее другой. Нетипичности ради я поделил их на две половины. С одной половиной я  проводил пару ночей, с другой сохранял более длительные отношения. У меня было три машины. Одна желтая, одна розовая и одна - раскрашенная долларами. Я каждый день менял галстуки. Я занимался разными вещами – пел, ездил в путешествия, сочинял стихи, даже снялся в кино.  И… Боже, кто в те блаженные дни мог упрекнуть меня в серединности! Эти три года и два месяца я зашкаливал в своей оригинальности.

Беда, как и радость, пришла от соседа. Который уже не был моим соседом, потому что оба мы, понятно, купили другие квартиры. Я – самую неординарную, он – самую комфортабельную, в престижном районе. Короче говоря, в один вечер, когда я остался дома, а не поехал по клубам (чтобы остаться особенным и исключительным я поступал иногда и так) – ко мне пришел бывший сосед. Занять у меня денег. Я удивился. А он объяснил, что фирма, которую он создал, разорилась, а деньги, вложенные в непрогораемые акции, прогорели, потому что акции упали на бирже и все такое. Он снова был бедным.  Жена, которую он успел себе завести, ушла, потребовав половину имущества. Ему нужны были деньги на первое время, пока он устроится каким-нибудь дворником-сварщиком. Я был в шоке. Не от его горя, нет. А от предчувствия. Что моя неудача – это лишь дело времени, что цепная реакция, которая началась с соседа, дойдет и до меня. Из суеверия я не дал ему взаймы, а выгнал. Но беда все равно пришла. Пришла в виде статьи из Интернета.
Всю эту ночь я не мог уснуть, все думал. Страхи банальности опять вернулись ко мне. Я садился на свой диван, сделанный в виде спящего жирафа. Я брал в руки вазу новой японской школы, выполненную в виде инопланетянина. Я хватал свои вилки с ручками в виде мужских членов и даже постоял у холодильника, которым особенно гордился – холодильник изображал Деву Марию, стоящую на коленях. Прямо под носом у нее была ручка, а дверь приходилась на ниспадающее платье. Так, что когда вы открываете дверцу, вы как бы снимаете с нее платье – и видите обнаженное тело, в котором стоят купленные мной йогурты, соевый соус и протухшие грибы-хе. Холодильник был эксклюзивом, произведением английского художника, всего десять таких экземпляров разошлось по всему миру. Перед моими глазами было наглядное доказательство моей несреднестатистичности – и я постепенно успокоился.
Успокоившись, я сел за компьютер, который, впрочем,   был вполне обычным, зато зеленого цвета, -  и стал копаться в Нете.
Копаясь в Нете, я часто набираю свое имя – Иван Скв -  чтобы почитать о себе. А обо мне там теперь было не мало написано – на такой-то вечеринке, «эпатажный», «редкость наших серых будней», «безудержный и всегда новый», «такие, как он, дают нашей жизни перчинки» – вот что обо мне было написано! И вот на этот раз, пролистывая многочисленные упоминания об Иване Скв, я вдруг наткнулся на статью. Даже – какую там статью – школьный реферат. Какая-то старшеклассница в виде внеклассного задания исследовала человеческие психотипы на материалах современной жизни. Очень хороший был реферат, я сразу увлекся, стал читать. Она писала, эта старшеклассница, про городских типчиков, которых я и сам встречал нередко. Очень остроумно писала. Пару раз я смеялся до слез. Она буквально разбирала их по косточкам – это общество: певички, ставшие звездами в одночасье и рассуждающими со сцены о природе таланта, продюсеры, делающие на этих певичках деньги и рассуждающие о природе успеха, бизнесмены, обсуждающие цены на нефть и верящие в свое превосходство над остальным миром, жены этих бизнесменов, которые учат правильной жизни в телепередачах и рассказывают, как они начали вдруг писать картины. Эта чудесная девочка  приводила конкретные примеры. Так она умно все это писала… Как вдруг я увидел свою фамилию. Новую фамилию. «Иван Скв – писала ученица – еще один типичный представитель такого слоя». Дальше я понимал смутно. «В среднем представители этой касты имеют машины желтого или другого необычного цвета»... «статистика показывает, что количество их любовных связей»… «количество их оригинальных поступков»… Она даже писала, что у нас есть среднестатистический набор оригинальностей. И приводила пример еще одного – какого-то Михаила Уя - который устроил свой день рождения в католической церкви. Дальше она вспоминала, что я сменил фамилию – и это тоже было типичным. И еще писала, что я снялся в кино. «Очень типично для этих людей вуалировать свою банальность каким-нибудь творческим актом – писать книги, сниматься в фильме или даже ставить фильм. И книга, и фильм, разумеется, выходят посредственными, - однако у них психологически остается ощущение, что они сделали нечто выдающееся».  Потом она еще разбирала, с точки зрения психологии, почему да отчего это происходит. Но это я уже не стал дочитывать.
Вот уж не думал, что мне снова придется испытывать этот ужас, это разочарование, эту пропасть усредненности. Но я именно это и испытал. Я такой же, как многие. Я такой же, как был. Я - типичен. Средний представитель какой-то касты. Какая разница – какой? Той, что работает в офисе с 9 до 7, или той, что красит машины в розовый цвет. Я пошел бродить по улицам. Я размышлял, почему эта злая девочка написала такой реферат? Кто ей вообще дал это чертово внеклассное задание? Неужели им мало задают в классе, чтобы еще писать рефераты на дому? Возможно, она это сделала, чтобы как-то выделится среди одноклассников? Возможно, она тоже хотела стать особенной – не той, что пишет на тему «Причины татаро-монгольского нашествия» или «Тема родины в творчестве Пушкина», а хотела выбрать какую-то оригинальную тему, эта остроумная злая школьница? Так или иначе, двумя короткими абзацами – а я весь поместился у нее в два коротких абзаца – она вдребезги разбила мою жизнь. Так же, как я сейчас разбил вазу-инопланетянина перед тем, как выйти на улицу. Надо сказать, ваза оказалась прочной, - не то что я. Мне пришлось колошматить по ней минут десять, прежде чем вытянутая безглазая голова отлетела к чертям.
В злости и незаметно я добрел до своего прежнего дома. Сел на скамью во дворе. Уже светало, и еще мало кто проснулся. Я смотрел на редкие горящие окна и думал – какие люди там живут? Стоят ли они в любой статистике в средней графе – или им, счастливчикам, удалось забраться выше или ниже хоть по каким-то показателям? Короче, я задавал себе кучу вопросов – типичных в такой ситуации вопросов.
«Господи, за что? За что ты дал мне эти счастливые три года и два месяца? Эти полные неожиданностей, чудесные дни. Чтобы теперь еще больнее меня ударить в грязь? Зачем было давать мне этот розовый Форд, чтобы потом твоей – о, я не сомневаюсь, что эта школьница писала твоей дланью – впечатать строчки про типичность розового цвета? Ну почему ты так обманул меня, Господи? Ведь я просил по-хорошему – посади в тюрьму. Это было куда проще, чем свалить на голову злосчастную роль в кино и женщин с крашеными волосами! Почему ты тогда не посадил меня? Почему позволил мне купить диван в виде спящего жирафа, а потом искромсать его руками злой девки?»… В этот момент я осекся в своих молитвах, потому что мне на голову накакала ворона. Одна из тех ворон, что все время кружат в моем старом дворе.  Я снял с головы теплый и жидкий ее помет. Так и есть – накакала. Я посмотрел на свои испачканные руки. И улыбнулся.
Если не думать о ночном моем горе, то, в среднем, я был счастлив.







Москва, 2008г.