Настя Пальчикова. Я и Бэла Передвижкина

Бэла любила всех своих мужей. И первого любила, и второго, и последнего. И хотя сейчас она была совсем без мужа, фотокарточки всех пятерых стояли на комоде вследствие того, что Бэла их всех очень любила. Может показаться, что Бэла легкомысленная женщина, но это не так. Бэла женщина очень серьезная, потому про нее и речь. Вообще-то правильнее ее было бы называть Бэла Анисимовна. Потому что ей уже пятьдесят. Но, следуя моде и авторскому нежеланию печатать отчество, отчество можно опустить. Следует, наверное, Бэлу описать, чтобы читатель понимал, с кем имеет дело. Имеет он дело с женщиной привлекательной, хоть и не молодой. Бэла  изящная. Она носит множество шарфов и колец. У Бэлы темные, коротко стриженные волосы, и это ее молодит. Можно подумать, что раз у нее имя Бэла, она совершенно какой-то не той национальности. Но зря вы так думаете. Бэла русская от корней, и никакой примеси не имеет. И даже имя свое получила за то, что ее отец Анисим очень любил русского писателя Лермонтова. Оказалось, правда, что Лермонтов не совсем русский, а имеет какие-то шотландские корни. Но Анисим, отец Бэлы, этому не совсем верил. И справедливо не верил – Лермонтов очень русский писатель.
В общем, про Бэлу автор начал говорить именно потому, что Бэла решила стать писателем. Не просто как-то так себе решила, не просто ей это как-то в голову взбрендило. Она решила это, подумавши. Всю жизнь Бэла была чем-то вроде кинокритика. Критиковала разные фильмы. Критиковала она много, всегда по делу и с цитатами. Бэла часто общалась с великими режиссерами и прочими, посещала и до сих пор посещает разные заведения, где курят и пьют. Любила называть режиссеров по имени, водить знакомство запросто, и вообще была дама образованная. Однако к пятидесяти годам Бэла стала замечать, что она становится не нужна, что она уже нечто вроде памятника. И что ее все больше спрашивают не о критике фильмов, а об ее знаменитых современниках. Как жил тот-то, что говорил тот-то, как учился тот-то. Это Бэлу начало раздражать, потому что выходило, что она прожила свою жизнь ради того, чтобы быть свидетельницей чьей-то другой, более знаменитой,  жизни. Бэлу все это задевало за живое.  И в конец концов Бэла плюнула и решила, что пора и ей стать кем-то, у кого будут брать интервью про нее саму. То есть писателем. (Читатель может возразить, что можно было решить стать знаменитым музыкантом или художником. Но автор на это возразит читателю, что в пятьдесят лет учиться играть на гитаре или рисовать пейзажи средней полосы это, знаете ли, не картошку сажать).
Бэла погуляла по книжным магазинами и пришла к выводу, что книгу написать несложно.
Надо сказать, Бэла никогда не писала. То есть она много писала разных критических отзывов, но тонкий читатель, конечно, понимает разницу между написанием романа и стряпанием критической статьи. Короче говоря, опыта романического у Бэлы не было совсем. А она решила написать именно что роман, не размениваясь на всякую мелочь. Проштудировав купленные в магазине новинки, Бэла разделила их на «написанное специально», «написанное внезапно», «написанное бездарно» и «написанное неплохо, но все равно бездарно и непонятно зачем». Здравый смысл подсказал Бэле, что за рамки найденных категорий она выйти не сможет. Потому Бэла определила  себя в категорию «написанное специально». Если прикинуть, так оно и было – писать она решила специально, чтобы прославиться.
Бэла отключила телефон и два дня нежно курила, сидя в кресле. По окончании этих двух дней Бэла решила, что писатель – это прежде всего его жизнь, и лучше ей писать роман о том, что она хорошо знает. Это было разумное заключение.  Не писать же ей, в самом деле, о шахтерах, о которых она не знает ровным счетом ничего кроме того, что лица их черны как уголь,  а души крепки как сталь. И Бэла вполне справедливо решила писать о своих мужьях. И вот возникла главная проблема. Бэла была женщиной неглупой, она понимала в драматургии. Она отлично знала – чтобы роман вышел удачным, в нем должен быть конфликт. И страсти  должны быть, и ненависть. А Бэла, как автор уже неспроста упомянул, мужей своих любила. Никаких претензий она к ним не имела. Страстей особых там не намечалось – под поезд никто не бросался,  в окно не прыгал, из пистолета не стрелял. Все довольно мирно разошлись. Даже на суде не ссорились, и из-за денег тоже не ссорились. Имущество всегда делили поровну. Один раз только Бэла уличила третьего своего мужа в измене. Да и уличила как-то мелко, случайно. Пьяный ее третий муж по имени Борис лапал помощницу режиссера за кулисами театра. При внезапном появлении Бэлы Борис отпрянул от помощницы режиссера и пошел на сцену, как и должен был, потому что был актер. А помощница одернула кофту и извинилась. Конфликтов, в общем, кот наплакал.
Бэла целый день разглядывала пять фотокарточек на комоде, стараясь вызвать в себе столкновение. Но столкновения не было. Бэла их  и в самом деле  любила.  Любила ровно, одинаково и с нежностью. Для жизни это неплохо – одинаково любить бывших мужей. Но для романа совсем не годится.
Когда Бэла это осознала, то со злости чуть не расплескала кофе, который  элегантно прихлебывала. И все-таки Бэла не отчаялась. Она прекрасно знала из истории литературы, что конфликты бывают разные. И внутренние тоже бывают. И бывают романы повествовательные. Совсем, прямо скажем, бесконфликтные романы. Вроде бы как идет себе рассказ, идет, - а в конце отчего-то за горло сжимает. Но и тут загвоздка: Бэла не очень-то верила в свой талант, который мог сжать читателя за горло после простого перечисления мужей.
В общем, Бэла сполна познала то, что именуется « творческий кризис».
Вышла из него Бэла, как и подобает даме ее круга, - изящно. Бэла сообразила  записать себя во вторую категорию –  «написанное внезапно».  Она  решила просто сесть за компьютер и печатать: куда мысль, туда и клавиши. (надо сказать, этим способом неоднократно пользовался автор - и небезуспешно) . 
Роман Бэлы начался словами: «Я, Бэла Анисимовна Передвижкина, родилась в 1959 году». Начало было многообещающим,  потому что было про нее саму. А именно про себя саму Бэла и хотела.
Писала она долго, месяца два. А потом отнесла все это, не перечитывая, знакомому издателю - в надежде. 
Вы, может быть, подумайте, что издатель все раскритиковал и выбросил. Нет. Издатель пришел в восторг. Он даже посокрушался, что сам не догадался  предложить Бэле книгу.  И немедленно стал ее издавать. Названия Бэла придумать не успела, поэтому издатель взял это на себя. И через некоторое время (автор не знает, какое, потому что его самого никогда не печатали, и он понятие не имеет, сколько нужно времени, чтобы издать книгу) – через некоторое время книгу издали. И было множество народу на презентации книги. И фужеры были, и шампанское в этих фужерах. И сама Бэла в шарфах и кольцах. И книга, с приятным названием: «Мемуары Бэлы Передвижкиной. Я и Они».  Под словом «они» имелись  в виду великие режиссеры, современники Бэлы.  Великих современников  Бэлы  набралось около десятка. Каждого из них Бэла знала близко, и каждый занимал по целой главе. 
Насколько Бэла осталась довольна названием, сказать не берусь. Если и была недовольна, то умело это скрывала за широким шарфом и облаком сигаретного дыма. 

Читатель, может быть, решит, что рассказик у автора вышел морализаторский. Что, дескать, Бэла так и не смогла написать роман про себя, потому что вся она была - только знакомства с другими. И что, дескать, автор имел в виду мораль «кто какую жизнь проживет, тот такой роман и напишет». Но это не так. Потому что тогда выходит, что автор -  проживший какую-никакую, а жизнь,  - написал, во-первых, не роман, а какой-то рассказик. А, во-вторых, не про себя, и даже не про великих современников, около которых отирался, а вообще про какую-то Бэлу Передвижкину, которая отиралась около современников. А это, уж, извините, какое-то унижение для автора. А унижаться автор не намерен. Поэтому морали тут нет, одна только внезапность.



Москва, 2009г.