Настя Пальчикова. Прогулка в воскресенье

Бывают в Москве такие дни, когда не поймешь, какое время года. Осенний асфальт, усыпанный листьями, тающий лед - весенние проталины, девочка в короткой летней юбке, а по календарю – декабрь. Вот и сегодня небо низко висело над городом, принимая в себя серо-черные выхлопные газы машин, и грязноватый снег иногда открывал теплый асфальт. Можно было  никуда не торопиться, так как было воскресенье. Я шел вдоль дороги. Мне все время хотелось свернуть куда-нибудь, потому что когда идешь вдоль дороги, кажется, будто тебе надо куда-то уехать. Ноги так и тянут на остановку, а рука так и тянется поймать машину. Но ехать мне было решительно некуда, поэтому я  искал закоулок, чтобы свернуть и избавиться, наконец, от этой шестиполосной змеи, ползущей рядом в медленной пробке.
Подходящий переулок подвернулся метров через двести. Он был узким и живописным – то, что надо. Невысокие дома стояли, скосившись, как бы кланяясь прохожим. Я пошел вдоль домов, заглядывая в окна.
Вдалеке, в конце улицы, виднелась церковь.
Я вдруг представил, что эта улица никогда не кончится. Я все буду идти, идти по ней. И церковь все будет виднеться на таком же расстоянии. Я зависну вне времени и вне пространства. Все станет неважным, кроме одного мига – поднятия ноги и опускания ее на асфальт, и кроме одного пространства – куска растаявшего снега под ногой... Наверное, все дело в утренней порции марихуаны – подумал я.
Мой друг Бориска ходил все время без денег, я одалживал ему небольшие суммы и знал, что он никогда их не отдаст. Бориске было совестно. И он все время таскал мне марихуану – у него была возможность брать ее по себестоимости. Я раньше почти не курил, так, изредка, на какой-нибудь вечеринке свободных художников, когда не курить было бы признаком дурного тона. Не то чтобы марихуана как-то по-особенному действовала на меня. Я никогда не понимал всех этих киношных кадров обкуренных молодых людей, которые размахивают длинными волосами и кружатся, и смеются. По-моему, это какая-то фальсификация. Возможно, они так неестественно ведут себя из-за того, что их снимают на камеру. Да, скорее  всего из-за этого. Я знаю, когда человека снимают на камеру, он смущается, - и даже в нормальном состоянии выглядит как обколотый.  Я ни разу не видел, чтобы после гашиша или марихуаны человек был бы невменяемым. Лично у меня происходило некоторое смещение пространства и времени. Оно то растягивалось до невероятных размеров – казалось, проходят часы и километры, то сокращалось  до миллисекунд и миллиметров. Так вот, я марихуаной никогда не увлекался. Но с тех пор, как Бориска задолжал мне денег, все изменилось. Должен же он был хоть чем-то оплачивать долг – поэтому пришлось курить. Теперь марихуана была у меня постоянно. Сегодня с утра я вытянул косяк, поэтому меня чуть кружило по переулку. Я посмотрел вперед – церковь стала чуть ближе.
Эта улица почему-то напомнила мне место, где я вырос. Такие же обшарпанные дома. Такой же асфальт в трещинах, только церкви не было.

Когда я родился, моему отцу было уже пятьдесят. Я был его седьмым ребенком от четвертой жены. Родных братьев и сестер у меня не было. Из всех сводных родственников я общался только с сестрой от второй жены. Это была милая девушка, старше меня на шесть лет. Она научила меня целоваться и играть на барабанах. Ее парень был барабанщиком. И его установка стояла у нее дома. Мы занимались сексом на этой установке. Она говорила – это помогает сосредоточиться. На чем – я не знал. Я никогда не мог сосредотачиваться во время секса. Наоборот – расслаблялся. Потом я играл на барабанах, а она мной руководила. Включала какую-нибудь музыку. Как правило, Битлз, - и я играл под их песни. Потом она перешла на Пинк Флойд. Под Пинк Флойд играть было легче. А потом ее парень нас застукал. Он пришел как раз в тот момент, когда она делала мне минет, оперевшись на малый барабан. Парень был в ярости. Он сказал, что только такой урод, как я, может кончать на малый барабан.
Больше я никогда не занимался сексом рядом с установкой.
Когда мне исполнилось семнадцать, я ушел из дома. Вернее, мне пришлось уйти. Потому что дом сгорел. Полностью. Со всеми вещами и моими пластинками. Жить нам было негде, поэтому семья разбрелась кто куда. Папа ушел к предыдущей жене. Мама пошла работать в детский сад, и там ей дали маленькую комнатушку в подвале. Я сначала жил у своего школьного друга. Его родители работали в другом городе. Друг был немного слабоумным. Я недавно посмотрел Форест Гамп – это как раз про моего друга. Родители купили ему квартиру и каждый месяц высылали некоторую сумму. Еще каждый год они присылали ему открытку на день рождения. Правда, все время путали день – вместо 17 марта, когда у Цацы (так звали моего друга) был день рождения, они поздравляли его 22 апреля. Не знаю, почему. Короче говоря, Цаца был предоставлен сам себе. С ним никто не дружил, кроме меня. Поэтому когда я попросился к нему, Цаца был не против. Он снабдил меня парой штанов, двумя рубашками и одной футболкой. Мы с Цацой варили по вечерам макароны и обсуждали планы на будущее. Мы только что закончили школу. Цаца – почему-то - с золотой медалью. А я с двумя тройками - по алгебре и по физике. Но разница была небольшая, потому что поступать все равно было некуда. Городок, в котором мы жили, был маленький. В нем был один филиал московского университета по программированию, две высших школы экономики, одно швейное училище и один юридический колледж. Поэтому почти все в нашем городке были либо юристами, либо экономистами. И еще небольшой слой швей, как правило, девчонок. Выбор небольшой. Ни в одно из этих мест нас с Цацой не тянуло. Тем более, с точными науками у меня было плохо. Но самое неудачное, - это было как раз такое время в стране, когда все стало неофициально платным. Я знал, например, - чтобы поступить в швейное училище, нужно было заплатить 5 тыс. рублей. Чтобы в высшую школу экономики – 25 тысяч. Не представляю, сколько брали за университет. У нас с Цацой и в помине не было таких денег. Так что с учебой получался облом. И вот тогда я вспомнил про барабанную установку. Рассказал все Цаце.
-Можно, - говорю, - пойти в музыканты. Там вряд ли взятки платят. К тому же математику знать не надо. Организуем свою группу, будем по клубам играть.
Цаца снова оказался не против. Проблема была одна  - в нашем городе нет музыкального училища. 
- Тогда поедем в другой город, - очень просто решил эту проблему Цаца.
Мне было все равно. Я раньше никогда не выезжал из нашего городка. Как-то папа хотел взять меня с собой в Чехословакию – тогда это была еще Чехословакия, и папа ездил туда в командировку - но я отказался, побоялся ехать. Мне казалось, в дороге обязательно что-то случается. Например, меня могут потерять, так как я очень маленького роста. Или наши чемоданы могут отправить в другое место. Или мы заблудимся – и нам придется остаться в Чехословакии навсегда, жить на улице и питаться отбросами... Короче говоря, в Чехословакию я тогда не попал. Теперь, когда мы с Цацой решили уехать в другой город, я тоже немного боялся. Но, во-первых, теперь была цель – музыкальное училище, во-вторых – мне все равно негде было жить, а в другом городе, возможно, дадут общежитие. Не вечно же сидеть у Цацы на шее.
Мы очень быстро собрались, так как вещей у нас почти не было. Квартиру Цаца сдал своему знакомому юристу. И мы уехали.

Я остановился... Странно. Вроде я давно уже иду. А еще не дошел до конца улицы. Может, я все это время топтался на месте? Или шел так медленно. Я поднял голову. Небо было все таким же низким и серым. Казалось, что это надо мной не небо, а цементный пол. Я посмотрел вперед. Церкви не было. Как это так? – подумал я. Только что она стояла – и вдруг исчезла. Может, я незаметно для себя свернул в другой переулок? Я оглянулся – да нет, те же дома, тот же асфальт. Странно. Вон белый дом, похожий на Акрополь. За ним как раз и были купола церкви. Но теперь их там нет. Может, пока я шел и вспоминал прошлое, церковь успели снести? На всякий случай я решил спросить.
-Не подскажите, где здесь церковь?
Какая-то бабушка в черном платке дружелюбно улыбнулась, но ничего не ответила.
Может, я шел так быстро, что прошел эту самую церковь? Я повернул обратно...

На чем я остановился? А, да. Мы с Цацой уехали в другой город.
Понятное дело, в музыкальное училище мы не поступили. Там надо было знать кучу всякого дерьма, которого мы не знали и надо было иметь диплом музыкальной школы.
-А вы не подскажите, где такое музыкальное училище, чтобы не нужен был диплом музыкальной школы? – спросил я толстенную тетку из приемной комиссии.
-В ****е – ответила она мне.
Я это так понял, что она хотела нас оскорбить.
-Может, тогда отправимся туда вместе? – предложил я ей.
И она швырнула в меня стулом.
На пороге училища нас догнал какой-то парень в потертой кожаной куртке и спросил, на чем мы играем.
-Ну, я немножко играю на барабанах. Цаца вообще-то ни на чем не играет, но у него большие способности и он может научиться. – ответил я за двоих.
-Отлично, - парень хлопнул меня по плечу, - нам как раз нужен барабанщик, а эти мудаки из училища не хотят играть в начинающих группах. Пойдешь?
-Только если вы найдете место и для Цацы.
Парень задумался.
-Пусть играет на бубне.

Я перешел дорогу на красный свет. Проезжавшая машина лихо обрызгала меня грязью. Вы никогда не задумывались, почему древние египтяне строили пирамиды по принципу золотого сечения? В этом есть что-то космическое, какая-то мировая гармония, которая помогает жить. Быть может, нам тоже стоит строить свои дома по принципу золотого сечения? Или пусть, скажем, количество цемента в растворе будет в три раза больше числа Пи. Возможно, тогда дома, охраняемые какими-то неведомыми силами, не будут взрываться, или люди в них будут жить счастливо...
Мне кажется, я заблудился. Я вышел куда-то совсем не туда. Асфальт потемнел. Уже не было Акрополя, зато появилась какая-то Эйфелева башня на подпорках. Я огляделся. Прямо под башней стояло четырехэтажное здание. Старое, все в трещинах. Желтое, как солнце в августе. Оно напомнило мне здание ДК, где мы репетировали. 

ДК тоже было старое. При стеклянных дверях стоял охранник. Но, по-моему, он стоял там только для виду. Потому что пропускал он всех подряд. А вечером с ним можно было выпить пиво и поговорить о бабах.
-Бабы – соль жизни, - так он всегда говорил.
Я его не понимал. Позже догадался, что он имел в виду.
Когда мы репетировали, охранник уходил на четвертый этаж, потому что не мог слушать, как мы играем.
А играли мы, действительно, херово. Как выяснилось, я в барабанах ничего не понимал. Лупил, что есть силы, не всегда попадая в ритм. Поэтому, вопреки сложившимся традициям, ритм у нас задавал гитарист. Он был самый крутой из нашей команды. Он раньше играл в клубах и мог импровизировать. Все остальные были самоучками. Тот парень, что нас пригласил, оказался бас-гитаристом. На его басу было всего три струны, но его это не смущало.
Мы репетировали в маленьком подвальчике. Там была куча всякого хлама. Старая продырявленная кровать. Два стола. Стены были выкрашены в синий цвет. Я ненавижу синий цвет.
Прямо за барабанной установкой находилась дверь в маленькую комнату – каменный мешок. Это был какой-то эвакуационный выход. В нем была огромная железная дверь, как в фантастических фильмах про космический корабль. Вместо ручки на дверь было приварено большое ржавое колесо. Предполагалось, что его надо поворачивать на 180 градусов, чтобы эвакуироваться. Думается, дверь эту не открывали с тех пор как поставили, и вряд ли кто-то смог бы выйти, случись что в здании.
В эту комнату все члены нашей группы водили девчонок. Там было негде ни лежать, ни сидеть, но все-таки это было отдельное помещение. Кроме того, звуки музыки заглушали все остальные. На девчонок мы выделяли два дня в неделю. Был уговор, что когда один из членов нашей команды приводит девушку, остальные играют свои партии, чтобы девушка не стеснялась. Один раз наш бас-гитарист был в той комнате с девчонкой, а мы играли. Уже не помню что, - кажется, Сатисфэкшэн. Дойдя до кульминации, мы вдруг остановились, потому что у гитариста лопнула струна. И в этот момент из каменного мешка раздался нечеловеческий вопль девушки... И меня осенило.
-Давайте так и сделаем, - говорю, - будем доходить до кульминации, резко останавливаться, и пусть какая-нибудь девушка вопит от срасти. В этом есть какой-то подтекст – произнес я единственное умное слово, которое слышал от мамы. 
Наш гитарист хлопнул меня по плечу и сказал, что у меня большое будущее, потому что я умею неординарно мыслить. Весь вечер ушел на то, чтобы решить, какая девушка будет вопить.
Так в нашей группе появилась  Ляля. Это была крашенная блондинка с огромными сиськами. Помимо грудей, у Ляли было в наших глазах еще одно достоинство – звонкий голос. Один раз я слышал, как она орала на бабку в автобусе. Мне даже стыдно стало.  За Лялей сразу все стали ухаживать, и она никому не отказывала.
Через месяц мы должны были давать концерт. В том же ДК, что репетировали. Мы развесили афиши с нашими фотографиями. Группа наша называлась – Харизма в жопе. Фотографии на афишах полностью подтверждали название – мы вышли какими-то неуклюжими улыбчивыми лохами.
Цаца волновался перед концертом больше всех. Он все боялся не вовремя вступить со своим бубном. Я его успокоил, сказав, что бубном песню не испортишь.
Лично я боялся только одного – что вылетят барабанные палочки из рук. Все остальное я готов был пережить с мужеством начинающего музыканта...

Черт. Куда меня занесло? Я огляделся. Множество дворов, перегороженных мусорными баками. Переулка не было и в помине. Даже Эйфелева башня – и то пропала. Меня все еще слегка кружило. Я прислонился к беленой стене электробудки. Задрал голову вверх. Небо стало прозрачным. Я стал прикидывать, где может находиться тот переулок, в который я свернул. Подумав, пошел направо. Сырая рыхлая земля путалась под ногами. Во дворе дедок гулял с собакой...

Я всегда хотел собаку. Большую. Овчарку, например. Мы с Лялей разошлись как раз из-за собаки. Я любил собак, а она - нет. Поэтому, как только я привел в дом какую-то дворнягу, Ляля включила свою сирену. Сказала, чтоб я выбирал – либо собака, либо она. Я выбрал собаку – не отводить же ее обратно на улицу. Ляля собрала свои вещи и ушла в тот же вечер. А собака через неделю умерла. У нее была чумка. Я   позвонил Ляле, сказал, что собаки больше нет и она может возвращаться. Но она уже нашла какого-то мужика, который работал на заправке.
Что это я вдруг вспомнил про Лялю? А, да.
Концерт, который мы тогда отыграли, был ужасным. Мы облажались по полной. Случилось все, что могло было случиться. У меня вылетели палочки, бас-гитарист полностью забыл партию в одной песне и наполовину  - во всех остальных.  Гитарист один раз сыграл в другой тональности, но я этого даже не заметил.  Цаца все время вступал со своим бубном не вовремя, и я понял, что бубном все-таки можно испортить песню. Даже Ляля подкачала. Перед концертом она простыла, поэтому крик в кульминации вышел каким-то сиплым.
После концерта наш гитарист сказал, что больше не будет иметь с нами никаких дел. Что мы мамочкины мудилы и не музыканты. В последнем он был прав. А за мамочкиных мудил мы ему набили морду. Причем, бас-гитарист бил за «мамочкиных». А мы с Цацой – за «мудил».
Так наша «Харизма в жопе» распалась. Каждый забрал из подвала все, что мог. Я забрал кровать. Установку я отдал гитаристу – он хотел организовывать новую группу, и ему барабаны были нужней.
Как раз в это время Ляля от меня ушла, и я потерял всякую надежду стать музыкантом. Странно, но почему-то именно с уходом Ляли я окончательно решил, что не буду играть на барабанах. Видимо, женщины всегда сильно влияли на меня. Например, когда я женился на художнице, то организовал акцию протеста против несвободы творческой мысли.
Во время группы мы с Цацой жили в заброшенном доме. Там было холодно и сыро. Зато были вода, электричество и много места. Мы могли ездить по этому дому на велосипеде, если б захотели. Иногда, чтобы позвать друг друга, нам приходилось орать, что есть мочи. Крики разносились по дому с ужасным эхом, и невозможно было разобрать ни одного слова. Поэтому когда Ляля стала жить со мной, она купила нам мегафон.
...Группа распалась, и заняться было нечем. Возвращаться в наш городок как-то не хотелось. Стало невыносимо скучно. Ко всему прочему неожиданно пошли дожди, крыша протекала. Весь дом был уставлен тазиками, кастрюлями, даже стаканами. Мы то и дело спотыкались о них, проливая всю скопленную за день воду на пол. Я нашел в углах какие-то старые книги и стал их читать. Я читал, не особо вдумываясь в содержание. Просто листал страницы и поглощал всю информацию, что там была. Именно в то время я выучил латынь, прочитал весь школьный курс биологии, узнал принцип строения коротковолнового приемника, проштудировал курс истории КПСС до половины (остальная половина размокла, и слова невозможно было разобрать). Я научился гадать на картах Таро и прочел основных русских классиков, включая Чехова.
А потом Цаца пропал. Он как-то вдруг внезапно исчез. Ушел выбрасывать мусор и не вернулся. Я пытался найти его. Но так и не нашел. Я думал, что он умер. И каждый год ставил свечку в церкви за упокой, так как Цаца был верующим. Спустя много лет мне пришло уведомление о посылке из Лос-Анджелеса. Это была барабанная установка от Цацы – полностью упакованная. К тарелкам было приклеено короткое письмо:
«Я недавно получил Нобелевскую премию. Это тебе подарок как лучшему другу».
Он, бедняга, думал, что  я все еще играю на барабанах. Но мне все равно было приятно. Я перестал ставить в церкви свечки...   

Я остановился, взрыхлив ногами снег. Марихуана почти перестала действовать. Пространство стало возвращаться на свои места. Время тоже. Все приобрело обычные уродливые формы. Я завернул за гаражи и выкурил оставшиеся полкосяка. Почувствовал привычный приятный холодок во рту. Ощупал зубы языком. Они стали огромными и выпуклыми. Мир вокруг сузился до размеров спичечного коробка. Мне было тесно. Я забрался на крышу гаража, чтобы быть поближе к небу. Пошел мелкий осенний дождь. Вот надо же. А по календарю – декабрь. Я надел капюшон и слез с гаража, так как в воздухе теперь толку не было. Он стал сырым и набухшим, дышать влагой было сложно. Надо выбираться, – подумал я. Все вокруг было чужим и маленьким. Я решил вернуться во дворы...

Примерно такой же сырой осенней зимой снова объявилась Ляля. И сказала, что беременна.
-А ты уверена, что это от меня? – спросил я ее.
-Уверена, - ответила Ляля (она уже развешивала в шкафу свои вещи). - У того мужика даже и не вставал как следует.
-Ну, для того, чтобы залететь, не обязательно вставать, - ответил я.
Ляля зависла с кофтой в руке.
-То есть как это?
-Вот  так. Сперма может вылиться и из расслабленного члена.
-Ты пошляк, моралист и прагматик,- заявила Ляля.
Ляля была уверена, что ребенок мой. Главный ее аргумент был – «мать чувствует».
Лично я чувствовал себя препогано. Ляля капризничала, требовала соленые огурцы и ежеминутно пыталась послушать свой живот. В тот момент я больше всего жалел, что у меня не было родителей, которые могли бы взволноваться от такой ситуации, надавить и принять решение за меня. В таком случае я мог бы свалить на них всю ответственность и еще даже сделать вид, что пытался бороться с этими старомодными предками. Но родителей не было. Всегда я считал это своим плюсом. Теперь понял, что все имеет две стороны медали. Подумав, я предложил Ляле жениться. Но жениться Ляля отказалась. Она требовала деньги на аборт. Какие уж там деньги на аборт! У меня даже на сигареты не хватало. Соленые огурцы для Ляли я воровал из ближайшего продуктового магазина. Я сказал, что у меня нет денег на аборт, так что придется рожать. Ляля назвала меня бесчувственным уродом, хотя на самом деле я довольно симпатичный молодой человек.
-Ты бесчувственный, хладнокровный  урод, каких мало, - так и сказала. Потом вдруг замерла и положила руку на свой живот.
-Ты чувствуешь, он шевелится. Мне кажется, он со мной разговаривает, малыш. Как думаешь, он похож на тебя? - Ляля улыбнулась.
Это было уже слишком. Я пошел искать работу. Один знакомый парень из обувной мастерской сказал мне, что в Москве хорошо платят. Я занял у этого парня денег и уехал в Москву.

Москва мне понравилась. Здесь до меня никому не было дела, и здесь каждый сам решал свои проблемы. Москва – это город друзей на час. Я ночевал у случайных знакомых и на следующий день забывал, как их зовут. Еще мне понравилось метро. Я любил класть руку на перила, и, пока едет эскалатор, чувствовать стыки между листами алюминия под резиной.
Я устроился работать грузчиком. То время я совсем не помню. Весь день я тягал ящики. Ночью падал без сил – не важно, где.
После двух месяцев работы я выслал Ляле денег на аборт. Она не ответила. Я остался в Москве, так как смысла возвращаться не было. Однако когда я решил окончательно остаться в Москве, - тут и начались проблемы. До этого все шло замечательно. Но этот приветливый для чужаков город сразу ощетинивается, узнав, что ты хочешь осесть в нем надолго. Меня вышвырнули с работы.
Я боролся с Москвой как мог. Для начала я бросил курить, чтобы сэкономить деньги на сигаретах. Теперь я был абсолютно свободным человеком. В принципе, деньги мне были не нужны. Один знакомый посоветовал мне жениться.
-А что? На москвичке. Женишься, сделаешь ей ребенка. Родки счастливы, что дочка в белом платье погуляла, внука нянчат. Ты – по обстоятельствам. Если жена ничего – можно и жить. Если дура или страшная какая – будешь мотаться. Главное, палку не перегибать. Раскаиваться вовремя, ну, мол, люблю, единственная, ошибки молодости, ***-мое. Бабы жалостливые, такую хрень любят.
Помня случай с Лялей, я отказался от этой затеи. Предстояло выкручиваться самому. Тут и подвернулся Тимур. Он сказал – есть работа, выгодная. К тому времени я уже неделю жил на вокзале, два раза ночевал в метро по знакомству и один раз даже залез в мусорку, чтобы забрать сладкий пирог, который выбросила какая-то тетка. Пирог оказался чуть прокисшим, но мне было все равно. Поэтому, когда Тимур предложил работу, я согласился. Надо было украсть с поезда партию героина.
Тогда я себе плохо представлял, что такое героин и что такое украсть с поезда, но очень хорошо представлял, что такое ночевать на вокзале и есть пирог из мусорки. Я выбрал неизвестность. Как вы знаете, она всегда манит.
Я действовал в паре с двумя другими парнями. Всю дорогу до железнодорожных путей они грузили меня рассказами о том, как себя вести в подобных ситуациях. Когда мы вскрыли двери товарняка, парни испугались и убежали. Мне нужно было забрать весь героин до того, как этот вагон придут проверять. Стук железок по колесам эхом разносился по станции. Все звуки смешались в какую-то кашу. Я никак не мог определить, близко проверяющие или еще нет. Мне стало страшно. Я начал выбрасывать мешки в канаву около путей. Иногда я успевал заметить оранжевые жилетки. Не знаю, что меня спасло тогда. То ли то, что я недооценивал опасность, то ли то, что я долго проработал грузчиком и у меня были навыки. Я довольно быстро все выбросил. Потом закрыл вагон и прыгнул в канаву сам. Потом лежал там, ощущая под собой тяжелые, туго набитые мешки. Почему-то они были очень жесткими, казалось, мне сдавили ребра свинцовыми сапогами. Помню, тогда я подумал: надо же, вроде героин  – это мягкий белый порошок. Проверяющие постучали палками по колесам моего вагона и пошли дальше. Они прошли так близко, что мне показалось - я  почувствовал запах перегара из их ртов. 
Поезд уехал, а я все еще лежал на мешках. Пошел дождь. Я испугался, что мешки промокнут и товар испортится. Я достал сотовый телефон, который мне дал Тимур, и попросил его приехать за товаром.
Через два часа я сидел в чьей-то квартире, пил коньяк и смотрел, как распарывают мешки с мукой.
-Ну, ты даешь, - усмехнулся Тимур, - зачем ты все-то выкинул? Надо было только меченные.
Оказывается, героин был только в трех мешках. Я выкинул десять. Поэтому остальные семь мешков мне отдали как премию.
Таким образом, я оказался с деньгами и с семью мешками муки. Что делать с таким количеством муки – я не представлял. Мне даже негде было ее хранить. Поэтому я загнал муку по дешевке знакомому продавцу с рынка.
Я боялся, что Тимур придет снова. Мне больше не хотелось лежать на жестких мешках под дождем. Кроме того, я опасался за свою жизнь. Но Тимур не пришел. Позже я узнал, что на этой партии наркоты их взяли. Получается, я прыгнул в вагон уходящего поезда. Или, точнее, вовремя с этого поезда спрыгнул...

Дождь усиливался. Капюшон промок. А ведь я покупал непромокающую куртку. 
-Самая непромокающая, - заверил меня продавец.
От природы ничто не спасает, - подумал я, - и это правильно, человек должен осознавать свою беспомощность перед миром.
Я остановился. Страшно хотелось есть. Но заходить в городские кафешки мне не особо нравится. К тому же, когда я поем, действие марихуаны ослабевает. Поэтому я пошел дальше. Меня почему-то настойчиво преследовала мысль о переулке, в который я завернул, и о церкви, купола которой были так близко. Мне хотелось снова выйти туда. Но вторые полкосяка давали о себе знать. Я ничего не понимал – сколько иду, куда, далеко ли ушел. Чтобы как-то отвлечься от дороги, я снова стал вспоминать прошлое...

После случая с Тимуром я пошел работать официантом в казино. Официант – работа для умирающих с голоду. Я был именно таким. Потому что деньги, которые мне заплатили за наркотики, скоро кончились. Попав в казино, я выбрался в благополучный круг. Круг молодежи, которая своими силами строит свое будущее. И если у тебя есть хоть какие-то способности и амбиции, ты обязательно его построишь. Выхода из этого круга нет. Я знал нескольких людей, которые не смогли выдержать гонки за счастье и покончили собой. Но я был слишком труслив, чтоб это сделать. Поэтому через месяц я стал старшим официантом. Довольно быстро я научился зарабатывать деньги на клиентах. Вы даже не представляете, сколько возможностей вас обобрать, когда вы приходите в ресторан. Мой вам совет – тщательно проверяйте чек и всегда платите наличными. К нам в казино часто приходили иностранцы. Говорили они по-русски с трудом и явно не умели читать. Поэтому за их счет отоваривалась вся наша бригада. Мы вписывали в их чек сигареты блоками, пиво бутылками, кое-какую еду. Однажды младший повар подозвал меня и говорит:
-Слушай, у меня тут недостача вышла. Угрей не хватает.
-Сколько? – спросил я.
-Десять кило.
-Десять килограмм?! Да ты с ума сошел!!
-Даже не представляю, куда они могли деться, - пожал плечами повар.
Десять кило – это было слишком. На хера ему десять килограммов угрей? Их даже в холодильник не поместишь. Я не представлял, на чей чек я мог списать такое количество угря. Но нам повезло – в этот вечер пришла огромная толпа китайцев. Все они ужасно напились. Поэтому пришлось им заплатить за десять кило угрей.
А потом случилось так, что я стал стукачом...

Я совсем перестал понимать, куда иду. Впереди стоит супер-маркет со снегурочкой у дверей. Чтобы избежать раздачи рекламок, я свернул. Улица, на которую я свернул, мне не понравилась. На ней было неуютно. Какие-то высотные безликие дома, которым не было до прохожих никакого дела. Я так не люблю. Я люблю, когда город интересуется теми, кто по нему гуляет. Хотя бы в воскресенье. Я уже хотел уйти с этой улицы. Но тут вдруг подумал, что можно забраться на крышу высотки и с нее посмотреть, в какой стороне церковь. Я открыл дверь подъезда. Конечно, лифт не работал. Я пошел пешком. Это ужасное дело – ходить пешком по лестницам. Меня всегда это раздражало. Я начал считать ступени, но потом сбился.  Поэтому снова стал думать.

Стукач – непростая работа. В нашем казино стукачей называли – карандашами. В честь парня, который первым стал зарабатывать на жизнь таким способом, кликуха у него была такая– Карандаш. Карандаши должны рассказывать начальству обо всем, что происходит в казино. Задача карандаша – продержаться как можно дольше, чтобы персонал тебя не вычислил. А вычисляли очень примитивно – кто меньше всех надрывается и больше всех сидит в курилке, - тот и карандаш. Девчонку, которая работала до меня, вычислили по сапогам. Однажды она пришла в модных крутых сапогах. Это, говорит, подделка под Виладжо, в Охотном притоварила. Но наш проницательный крупье Страус (его так прозвали, потому что у него был высокий рост и маленькая голова) сразу понял, что это настоящие Виладжо – у него мачеха такие носит. Дальше – дело логики. Девчонка уволилась через три дня, передав мне все дела. Жалко, говорит, я еще там шубу присмотрела...
Меня не вычисляли очень долго. Целых четыре месяца – это срок. Мне даже скучно стало, и от скуки я стал придумывать для начальства истории, которых на самом деле не было. Причем, самые нелепые. Что, например, Страус научился телепатии у какого-то китайского астролога и теперь может передавать цифры, на которые выпадает шарик, прямо в мозг клиенту – не запалишь. Начальство верило всему. Чем бредовей была история, тем больше верило. За время работы Карандашом, я успел купить себе машину – шикарный черный Крайслер. Правда, б.у.-шный. А потом я раскололся. Нажрался со Страусом и все ему рассказал. Он мне не поверил. Ты, говорит, понтуешься. Но я все равно уволился на всякий случай. Потому что боялся, что когда-нибудь он поймет, что это не понт.
Начальник, прощаясь, жал мне руку. 

Я остановился на перекур. Десятый этаж. Главное, чтобы выход на крышу был не заварен. Я подошел к узкому подъездному окну и выглянул. С такой высоты двор казался крошечным. Люди, словно точки ходили туда-сюда. Я поднял голову – дождь закончился и небо стало прозрачно-синим. Ненавижу синий цвет. Мне вдруг стало ужасно тоскливо. Я отвернулся от окна. Я вспомнил время, когда  работал в одном проклятом офисе...

Вы никогда не пробовали гадать на компьютерных играх? Это очень просто. Я одно время этим увлекался. Для этого я всегда выбирал самые простые игры. Например, сапер или какие-нибудь карты (вы ведь знаете, что такое сапер?). Я думал о чем-нибудь. Например – стоит ли работать с новым заказчиком, удастся ли заключить сделку. Потом садился играть. Если выигрывал – ответ утвердительный. Если нет – отрицательный. Плюс ко всему у меня было несколько своих правил. Например, если я проигрывал в сапера по глупости – скажем, случайно нажал не ту кнопку, мышка соскользнула – значит, сделка провалится из-за какой-то ерунды. Если я по своей невнимательности открывал новую клетку, а оказывалась, что там «бомба» – значит, сделка сорвется по моей вине. И если я буду внимательным, то смогу все исправить. А если я открывал все логически возможные клетки, но оказывался в безвыходном положении и проигрывал – значит, вариант изначально для меня проигрышный и браться за него не  стоит. Самое смешное, что это всегда сбывалось.  Это было правильно, на мой взгляд, потому что в таких играх всегда есть и твоя логика и элемент случайности и удачи, - как в жизни.
Я гадал на компьютерных играх все время, пока работал менеджером по продаже стеклопакетов. У нас была маленькая фирма в Подмосковье. Мы выполняли, в основном, частные заказы. У меня был свой собственный кабинет. Там помещался стол и тумба. Но этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя менеджером. Я работал с удачливыми мужчинами в кожаных пиджаках и с барсетками под цвет пиджаков. Я был настолько глуп, что поверил, будто наступила самая счастливая пора моей жизни...
Я много работал и много отдыхал. Но не делал по-настоящему ни того, ни другого.  Я мечтал о собственной квартире. И иногда позволял себе являться на работу в красных ботинках и зеленом галстуке – достаточно, для того, чтобы тебя считали оригиналом. Притом, я это делал абсолютно искренне. Примерно в это время меня стали беспокоить мнения сотрудников обо мне. До этого я на всех плевал, потому что помнил, как мы с Цацей кричали друг другу в мегафон в заброшенном доме. И еще – помнил изречение из какой-то умной книжки, - из тех, что я прочитал, когда у нас текла крыша и были скучные времена. Изречение примерно такое – другие – лишь другие Ты. В период работы менеджером мне казалось это тупостью. Я покупал журнал  Автомобилист и ходил по ночным клубам.
Я идеально вписался в структуру времени. Времени, в котором нет никаких ценностей, кроме сиюминутных. В котором принципы меняются в зависимости от работы и цвета автомобиля. В идиотском   обществе, которое шло за рекламными картинками как за свастикой. А за телеведущими как за Гитлером. Обществе, в котором непременно нужно было сделать карьеру – тогда тебя считали неплохим парнем. Я говорю, конечно, банальные истины. Вы, наверняка, их знаете и обсуждаете с друзьями на кухне. Их говорят во всяких умных передачах. И бьют тревогу. Но по секрету скажу -  это бесполезно. Потому что поколение, которое составляет основу нашей страны, живет именно так. И оно не бьет тревогу. Оно учит четвертый или двадцать четвертый язык. И, поверьте, осознавать это ужасно трагично. Я ничего не сделал, чтобы предотвратить все это, хотя бы в себе. Единственный мой поступок заключался в том, что я отказался вслед за моим соседом Бориской идти учить китайский.
-Придурок, - сказал он мне, - скоро китайцы завоюют весь мир, и настанет китайская коммунистическая оккупация. А с победителями надо разговаривать на их языке. Это может спасти.
Что и говорить – Бориска был дальновиден. Из-за природной лени я решил, что если китайцы нас завоюют, они и так заставят всех учить китайский язык, так что чего надрываться раньше времени...

Господи, как тоскливо. Я даже заплакал от обиды. Какая-то тетка, вышедшая на площадку, жалостливо взглянула на меня, и  я поспешно вытер слезы. Я вспомнил, что мне и тогда стало тоскливо.

Именно поэтому я уволился с работы. Собственной квартиры у меня так и не появилось. Машину я продал. Мне хотелось свободы жизни и независимости от нее. Я решил войти в тусовку юных художников или писателей. Ну, как известно, на что мы наталкиваемся, там и находим истины.
Я нашел свою истину в старом подвальчике около Новослободской, где собирались непризнанные гении. Истина стояла у барной стойки и пыталась удержать равновесие. В руках у нее был сухой мартини.
-Неужели можно так нажраться с сухого мартини? - подумал я, сел за столик напротив нее и стал таращиться во все глаза.
Она была красива. И даже очень красива. У нее были длинные каштановые волосы, которые она закалывала на затылке кистью. Я понял, что она художница. Поэтому стал таращиться на нее еще больше. Она, видимо, почувствовала взгляд и обернулась.
-Ну и ну, - сказала она, отпила еще мартини и села на пол.
Я помог ей подняться и усадил за свой столик. Минут пять она пыталась прикурить от моей зажигалки. Я аж пальцы обжог.
Надо сказать, что  к тому времени я разработал свою теорию, как закадрить девушку. Поверьте, это очень просто. Я терпеть не могу всех этих ухаживаний, комплиментов и так далее. Они ни к чему не приводят. Девушки начинают вести свою игру, строить глазки, а я этого не люблю. Поэтому я делал так: просто сидел и смотрел на девушку пристально, стараясь вложить в свой взгляд как можно больше секса. Она смущалась, краснела, вертелась на стуле. Потом – здесь главное поймать нужный момент – я говорил: вы очень красивы. Девушка краснела еще больше. Потом я угощал ее водкой или вином – в зависимости от вкуса - и уходил. Можете быть уверены - она найдет предлог, чтобы позвонить вам. А там уж главное не спасовать и не показать, как она вам нужна.
Короче говоря, теория работала на сто процентов. Она бы и сейчас, вероятно, сработала, потому что женщины несильно отличаются друг от друга. Но эта художница была дико пьяна. Она почти ничего не соображала, и вряд ли ее мог смутить мой сексуальный взгляд. Кроме того, она действительно была очень красива. И почему-то мне было неловко говорить ей об этом. Уверен, ей это говорил каждый, кто встречал. 
Она, наконец, прикурила.
-Вам не кажется, что вы как-то слишком приняли участие в моей судьбе?
-Кажется. Я обжег пальцы, пока вы прикуривали.
Она кивнула.
-Я должна вас отблагодарить.
Я промолчал. Девушка обернулась к бармену.
-Двойной мартини.
-По-моему, вам хватит, - заметил я так по-отечески, что самому противно стало.
-Это не мне. Это вам. Потом вы проводите меня домой, я приглашу вас на чашечку кофе, - она махнула рукой с сигаретой, - ну а дальше вы сами все знаете.
Я растерялся. Дура, - подумал я, - портит всю игру в самом начале. Кто же клюнет на такую откровенность?
Но провожать я ее поехал. Ей даже не пришлось звать меня на кофе. Я и так зашел к ней домой. Я положил ее на диван в одной комнате, а сам лег в другой. И всю ночь мучился от эротических фантазий с ее участием. Она просто манила меня, тянула, как магнит. Что я делал в этой чужой квартире?
С утра она зашла ко мне – сонная, в одной рубашке. Она была еще красивее. Она присела на край моей кровати, и я поспешно накрылся пледом, чтобы она не заметила, как я возбудился.
-Вы привезли меня домой? – спросила она.
Я кивнул.
-Я так и подумала.
Чтобы хоть что-то сказать, я спросил:
-Может по пиву?
-Я безпохмельная.
Ну и дура, думаю.
-Вам не кажется, что вышло все-таки не так, как вы говорили? – спросил я.
Она, видимо, вспомнила. Посмотрела на меня внимательно.
-Мы можем это исправить – сказала она и забралась ко мне под одеяло...
Такого со мной не было никогда. Барабанная установка со сводной сестрой – это просто детский лепет. Ляля вообще не считается. Потом она сварила кофе.
-Кажется, я вам должна еще чашку кофе, - она улыбнулась.
Ее звали Соней...

Конечно, выход на крышу был заварен. Я расстроился немного. Придется спускаться обратно. Я постоял немного на заплеванной лестнице и пошел вниз.
На улице потеплело, пока я был в подъезде. Я расстегнул крутку. Мокрый еще после дождя ветер попал в легкие. Кажется, я даже кожей задышал. Я выбрал асфальт посуше, представил, что наступила весна и пошел вперед...

Соня оказалась невыносимой истеричкой. Она запиралась в своей комнате и сутками писала там картины. И все-таки я ее любил. Ее и ее картины. В любовь я, правда, не верю. То есть – верю в некую идеальную категорию любви, к которой каждый стремится, как может. Пожалуй, с Соней я подошел к этой категории ближе всего. Спустя полгода я додумался до одной простой вещи. Я вдруг сообразил, что точно так же, как она познакомилась со мной, она познакомится с кем угодно. И на моем месте мог бы оказаться любой симпатяга-парень из клуба. То есть я хочу сказать, она не в меня именно влюбилась, за мои достоинства, а просто – влюбилась. В мужчину. 
Соня уверяла, что влюбилась она именно в меня и с первого взгляда.
-Да ты была так пьяна, что больше секунды в одну точку не смотрела.
-Значит, это была судьба, - отвечала Соня.
Она не слишком задумывалась, я же, напротив, думал очень много. Я извел ее своими упреками. На самом деле мы просто не подходили друг другу. Это была судьба лишь в том смысле, что судьба иногда преподносит нам случайные сюрпризы. Соня была именно таким вот сюрпризом.
Через три года совместной жизни мы развелись. Просто не смогли больше жить вместе, хотя она все еще была невероятно красивой. Спустя месяц после развода она уехала за границу. Почему-то теперь я не могу вспомнить ни одной подробности нашей семейной жизни, все это как провалилось в черную дыру. Помню – жил, помню – ругались, помню – были счастливы. И все. Да и чего там вспоминать. Все семейные истории похожи одна на другую. И счастливы все одинаково, и несчастливы тоже. Помню, примерно через два года после свадьбы мы начали изменять друг другу. Началось это как-то случайно и поначалу вызывало стыд и вину. Потом мы привыкли. Соня называла это философией семейной необходимости, а я называл это концом семейной жизни. Я понял, что надо расстаться. Соня плакала и говорила, что все можно исправить. Но я в эту возможность не верил. Соня призывала ко всему относиться проще. Но я не мог. Я вообще заметил, что женщины более цельные натуры, чем мужчины. Мужчины все время сомневаются, боятся, меняют настроение. Женщины всегда точно знают, чего хотят и умеют этого добиваться...

Я остановился. Сухой асфальт кончился, и снова пошла каша под ногами. Я повернул обратно – не хотелось месить снег. Я подумал, что у нас с Соней действительно не было шанса. 
Меня вдруг посетила мысль, что все люди, которые идут по улице, -  все они кому-то изменили. Или изменили им. Разница не большая.
Все мои знакомые спят с другими женщинами. Кто-то называет это разнообразием, кто-то влюбленностью, кто-то усталостью от жены – но на самом деле это одно и тоже. И все одинаково долго не могут решиться на совместную жизнь и одинаково быстро привыкают к своим женам. Я тоже долго не могу решиться и быстро привыкаю. Поэтому каждый раз сильно мучаюсь, когда понимаю, что надо расставаться. Для меня просто мировая проблема – когда расстаться, как расстаться и надо ли расставаться вообще.
Я знаю, что расставание неизбежно. Проходит время, и я начинаю уставать от девушки, с которой живу. Меня все раздражает, даже то, что она выбрасывает мусор по утрам (для меня очень важно, чтобы каждое утро было чистое мусорное ведро, это создает ощущение жизни с белого листа). Мне хочется что-то изменить вокруг, что-то совершить, почувствовать себя мужчиной. Для начала, например, разрушить отношения. Так всегда. При этом я могу даже любить девушку, с которой расстаюсь. Лучше всего расставаться на время. Год, скажем, пожить отдельно, а потом снова сойтись. Но женщинам этого не понять. Они начинают плакать каждый раз, будто мир рушится. В какой-то момент я даже стал избегать встреч, чтобы избежать расставаний...
Я вдруг осознал, что уже минут десять шагаю взад-вперед по одному куску асфальта. На меня оборачиваются прохожие. И я снова свернул во дворы – чтобы не привлекать внимание.
 
После Сони я долго не мог придти в себя. В основном я пил. И в основном – в одиночку. Я бы, наверное, спился, если бы не необходимость платить за квартиру. Пришлось бросить пить и идти работать.
Работать я пошел в издательство. Один мой друг... Кстати, вам никогда не казалось, что слово друг звучит на русском как-то напыщенно жестко, будто хочет формой подменить содержание? Мне вообще-то не очень везло с друзьями. Везло мне, как правило, со знакомыми и с незнакомцами. А вот с друзьями – не везло. Может быть, поэтому девушки так сильно на меня влияют? Когда нет друга, приходится привязываться к тому, кто есть рядом, то есть – к женщине, с которой живешь...
Так вот. Один мой друг устроил меня в издательство. Я должен был заведовать отделом редакции в мелкой газетенке. Я ничего не умел и ничего не знал. Это неважно, - успокоил меня мой друг, - главное будь важным и хмурым. Я так и делал. И, надо сказать, добился потрясающих результатов. Уже через неделю все девушки шептались в курильных коридорах, что я самый крутой редактор из всех, что были. А я, тем временем, учился включать и выключать компьютер.

Сколько я уже иду? Я оглянулся. Нет, ну это просто наваждение какое-то. Казалось, Москва стала резиновой, и кто-то нарочно оттягивал тот самый переулок с церковью, чтобы я туда не зашел. Я повернул обратно – уже просто так, без надежды, чтобы разнообразить маршрут.

Что конкретно было после издательства, я не помню. Целый клубок знакомств, работ, увлечений. Я даже остановился, пытаясь вспомнить хоть какое-нибудь событие из той жизни – нет, ничего. Просто месиво имен и дат. Весь этот калейдоскоп остановился как-то резко и неожиданно. Во-первых, в моей жизни появилась Ти. Во-вторых – Марат. Появились они почти одновременно. Ти однажды проснулась на диване в моей кухне после какой-то вечеринки и осталась жить. Она была вьетнамкой, готовила фантастические блюда из рыбы и по большей части находилась на кухне. Меня это устраивало. Я вообще понял, что женщина по большей части должна находиться на кухне, тогда все будет в порядке. Из плохих слов Ти знала только слово «какашка», и я очень старался, чтобы она не узнала больше. Ти была оплотом чистоты и невинности в моей жизни. Я даже сначала не хотел заниматься с ней сексом. Но Ти возмутилась.
- Секс и еда – главное, что есть в нашей жизни, - сказала она мне.
Ей трудно было возразить. И то и другое Ти делала безупречно. Она плохо знала русский, поэтому общались мы с ней в основном жестами. Это было удобно. Когда я возвращался домой слишком поздно, Ти размахивала руками во все стороны и кричала: «какашка» - это означало высшую степень ее возмущения.  Мы с ней прожили год, а потом она уехала обратно во Вьетнам, так как умерла ее сестра и кто-то должен был ухаживать за родителями. От Ти мне остались бутылка вьетнамского соевого соуса и светлые воспоминания.
Когда я познакомился с Маратом, мы еще жили вместе с Ти. Марат тоже появился случайно – он шел к какому-то дизайнеру за титрами, перепутал квартиру, попал ко мне и остался у меня ночевать. Мы пили водку. Марат хлопал меня по плечу и говорил: Ты клевый перец! Я смеялся. Под утро, пытаясь завязать шнурки на своих высоких ботинках, Марат сказал: Пойдем работать ко мне  на телек. Будешь охуенные бабки зашибать. Напрягаться не надо, главное – быть в теме.
-Вряд ли я в теме, – говорю.
Но бабки были нужны. Поэтому я взял у Марата телефон. Ботинки он так и не зашнуровал. Вышел в подъезд и стал спускаться по лестнице. Вдруг споткнулся на своих длинных шнурках, упал и умер. Я вызвал скорую и милицию. А через два дня позвонил по телефону, который дал Марат. Поскольку все скорбели о его смерти, и каждый хотел сделать что-то приятное напоследок и показать, как он любил покойника – меня взяли на работу. Ведь я был свидетелем последних минут Марата.
Но правильно говорят – на чужом несчастье счастья не построишь. Телек оказался ужасным. Я вел молодежную передачу, которая шла глубокой ночью. По-моему, единственной ее зрительницей была Ти. Она смотрела каждый выпуск и после каждого эфира звонила мне на мобильный и говорила: Ты – гений. Она гордилась мной. Но все равно телек был редким говном.
Во-первых, я стал социальным. Я мог разговаривать с друзьями о проблемах терроризма в мире, хотя эти проблемы меня совершенно не волновали. Потом я дошел даже до того, что сочувственно обсуждал вопросы пенсии и льгот. Причем, в зависимости от политических взглядов собеседника я мог а)ругать президента, б) хвалить президента, в) говорить о нем с демократическим равнодушием. 
Во-вторых, у меня  развилась депрессия. Я перестал спать по ночам. Мне казалось, что жизнь моя кончена. И, хуже того, не имеет смысла.
Я стал замечать, как говорят и как одеваются другие люди. Я стал обсуждать их за их спиной. Я стал злым и беспринципным. Если бы мне в тот момент подвернулся друг, я бы без колебаний предал его. Но самым ужасным было то, что окружающие воспринимали это нормально. Они ласково смотрели на меня, здоровались и даже жали руки. Неужели им не противно? – думал я.
Тогда у меня появилась ностальгия. Я стал вспоминать детство. Я стал жалеть, что никогда не общался с родственниками. Ту старшую сестру и секс на барабанной установке я не считал. Мне захотелось снова стать ребенком, чтобы быть слабым, безответственным и всеми любимым. Мне захотелось разучиться говорить. Произносить только нечленораздельные звуки, пуская слюни. Чтобы родители снова нянькались со мной, кормили меня с ложечки, баюкали. Я подумал, что был бы самым послушным ребенком. Я бы засыпал ночью под мамины сказки. Я бы закрывал глаза и думал, что меня никто не видит.
Я подумал, что снова стать ребенком у меня, конечно, не получится. Но я могу спрятаться ото всех, могу стать отшельником в городе. Кстати, в этом нет никакого парадокса. Город, мне кажется, больше подходит отшельнику, чем какая-нибудь пустыня. В городе проще затеряться. В городе про тебя забудут, на тебя никто не обратит внимания – и ты сможешь спокойно предаваться своим размышлениям и голодать. В пустыне же ты – чуть ли не единственное живое существо на многие квадратные километры. Понятно дело, тебя будут доставать все, кто туда забредает. А в связи с таким колоссальным развития туризма в мире и усовершенствованием транспортных средств, туда может забредать очень много народу. Они будут бросаться к тебе с радостными объятиями и доставать своими глупыми разговорами. Или еще хуже – сделают из тебя памятник местной архитектуры, будут приходить туда толпами, чтобы поглазеть на тебя. Короче, если, уж, выбирать жизнь отшельника, то это жизнь в городе. Здесь даже сосед по квартире не знает тебя в лицо и здоровается через раз.
Ти в это время ушла от меня и вернулась во Вьетнам, делать свои передачи мне больше было некому, и я уволился с телека.  Я снял квартиру в центре Москвы. Квартира была старая, краны текли, топили плохо. То, что надо. Теперь нужно найти какую-нибудь работу, чтобы платить за квартиру. Но такую работу, чтобы как можно меньше бывать среди людей. И я нашел идеальный вариант. Я стал писать сценарии к телевизионным передачам. Это был мой последний компромисс с жизнью – я воспользовался связями на канале. Работал я почти за гроши – и это всех устраивало. Зато я не выходил из дома, отправлял сценарии по Интернету и старался не делать никаких резких движений...

Я вдруг увидел эту самую церковь. Ну, которую искал так долго. Она выскочила откуда-то из асфальтовой трещины, не иначе. И теперь стояла прямо передо мной – очень маленькая и старая. Купола были как будто не от нее – новые и блестящие. Казалось, кто-то снял их с другой церкви – роскошной и богатой - и приставил на эту развалюху. Я стоял и смотрел. Одиноко каркали вороны. Почему-то у церкви всегда много ворон. Я смотрел и смотрел – аж, глаза стали слезиться. Из церкви долго никто не выходил. Я решил достоять и узнать – выйдет кто-нибудь или нет. Я, конечно, мог зайти и посмотреть, есть ли кто-то внутри. Ведь если там кто-то есть – то обязательно выйдет. Но это было не интересно. Поэтому я стоял и ждал. Небо прояснилось, и дождь кончился – удача. Мне очень хотелось глянуть, какого цвета небо стало теперь, но я боялся пропустить, что кто-то выйдет из церкви. Я просто очень понадеялся, что небо не синее. Я ненавижу синий цвет. Руки замерзли. По-декабрьски. Вообще я время года определяю по рукам: если мерзнут - значит зима, если зябнут – значит осень, если немеют – весна, если потеют – лето.
Ступеньки у церкви были высокие и тугие, из прочного камня. Я подумал, как старые большие бабки приходят сюда каждое воскресное утро. Только за то, что они каждую неделю карабкаются по этим ступенькам, им причитается рай.
В тот момент, когда я уже готов был признать, что в церкви никого и решил поглазеть на небо, по ступенькам стали спускаться двое – парень и старик. Они были не родные – это я сразу понял. Видно, познакомились в церкви. Я смотрел на них. Старик был как старик и парень как парень. У старика была рыжая борода. А у парня – серьга в ухе. Когда они поравнялись со мной, я услышал:
-Так вот, сынок, я-то жизнь прожил... Э...
И я сразу живо представил, что старик этот прожил Жизнь. Прошел, наверняка, вторую мировую, о которой одна ***ня в учебниках написана, а старик знал ее по-настоящему. Что он нескольких президентов пережил. И вырос при советской власти. И в Бога не верил, как учили. А теперь вот в церковь ходит, потому что умирать страшно.
И тут я понял, зачем я живу. Чтобы вот так же, лет в семьдесят сказать: Я-то, сынок, жизнь прожил.
И парень, которому я буду это говорить, живо представит себе Жизнь, которую я прожил – Жизнь-то ого-го. И, уж, точно он не представит себе ни Лялины сиськи, ни героин с мукой, ни Цацу, ни сперму на барабанной установке, ни Сонины кисточки в волосах, ни карандашей в казино, ни Ти с ее морковным пловом. Ни то, что я мог угадывать время года по рукам. 

Москва, 2005-2006 год.