Во второй раз

 В годовщину покойной, за столом собрались преимущественно друзья ее дочери.  Гостей было немало.
Торжественность момента, со всеми атрибутами тризны, разговоры на высокие темы постепенно уступили место сдержанно-шутливым замечаниям, будто растапливая церемонность тостов, и позвякивающую хрусталем в тишине, неловкость первых минут поминального стола.
 
Вино благостно растекалось по желудкам, согревая, понемногу отдаляя всех от «вечного», и возвращая в круговорот такой суетной, но манящей жизни.
Речи, обилие угощений – всего этого уже было вдоволь, поэтому, когда перед явным наступлением времени горячих блюд, он произнес: «Может, покурим?», все вздохнули с явным облегчением. Стулья шумно задвигались, зазвенела убираемая подальше от края стола посуда, и большинство сидящих до этого за столом, двинулось в сторону кухни.

 Здесь курящие разместились на оставшихся от «главного» стола табуретах, подоконнике, а кто-то пришедший чуть позже, и вовсе – на корточках. В кухне моментально начался «неформат». Кто-то традиционно посетовал, что собираемся, мол, только на похоронах, и это словно какой-то сигнал, превратило собрание на кухне во встречу друзей.
 
 Яркая блондинка, сидящая напротив него, элегантно держащая в наманикюренных пальчиках сигарету, представилась: «Оля, дизайнер». Она прекрасно знала с кем разговаривает, и моментально «взяла с места к карьер», весьма эмоционально втолковывая ему свое понимание психологии инвесторов. Он делал вид, что внимательно слушает, более почему-то задаваясь вопросом: как она так быстро успела накрасить губы, «съеденные» за время застолья, и смотрел на Вику.
 Он совершенно не ожидал ее здесь увидеть, и хотя они уже выяснили ранее, что причина этой встречи разносторонние интересы хозяйки дома (славящейся обилием подруг и знакомых), он до сих пор не мог справиться с удивлением от такого «сюрприза».

Конечно, Вика изменилась. Много лет, прошедшие со времени их знакомства, оставили свой след и на лице, и на фигуре. Однако, что-то оставалось в ней неизменным, и он хотел найти это «что-то», какую-то деталь, штрих, вероятно задевший его когда-то так, что он помнил это до сих пор.
Вика живо выспрашивала у Оли-дизайнера про ее работу. Оля отвечала, обращаясь более к нему, побуждая его пуститься в рассуждения на тему. Он включился в разговор, что сразу же повлекло за собой поток восторженных комплиментов, адресованных ему Ольгой-дизайнером.
 
 Он прекрасно знал эти женские штучки, рассчитанные на культивирование эго мужчины, с целью обратить на себя особое внимание.
Он хорошо знал себе цену и привык к тому, что является объектом повышенного интереса. Успешный, уверенный в себе, он был готов к тому, что время от времени представительницы прекрасного пола объявляли на него охоту.
 В кухне становилось все более шумно.

– Помочь что-нибудь? – Вика взяла из рук хозяйки блюдо, и они обе вышли из кухни.
Все чувствовали, что пора возвращаться за стол, но все еще оттягивали этот момент, не желая расставаться с возникшей на кухне атмосферой.
За столом между ним и Викой расположились двое гостей. Как только они наклонялись к своим тарелкам или тянулись к середине стола за чем-нибудь, он видел ее профиль, буквально на несколько секунд, его тут же заслоняли профили гостей, оставляя его дожидаться следующей возможности увидеть Вику. Это было похоже на игру, он чуть не рассмеялся.      
               
Хозяйка взяла слово и стала благодарить Вику за то, что когда ей было трудно, Вика и ее муж… что-то еще. Значит, Вика замужем. Он не знал. А почему же она одна? Да и он один, а ведь у него тоже жена. Тут Вика повернулась и потянулась к гостям, сидящим между ними, передавая им какое-то блюдо, взглянула на него, спросила: «Будешь?»  Он поблагодарил, и она что-то положила ему в тарелку. Он увидел ее руки. Обручального кольца не было. К чему бы это, он подумать не успел, его тут же отвлекли разговором.

Гости засобирались все как-то сразу, под традиционные причитания хозяйки, что, уходят и оставляют ее одну. Оля-дизайнер громко сетовала на тяжелую сумку, и что она без машины. В момент, когда Оля- дизайнер, кокетливо наклонив голову набок, выспрашивала у него в какую сторону и как он будет добираться, подошла Вика, и спокойно и даже как-то буднично, обращаясь к нему, сказала:
– Я думала, может мы вместе, пешком до метро? Вдвоем. Поболтаем. Столько не виделись! До свиданья , Оля!

Оля не поверила своим ушам. Улыбаясь во весь рот, будто ей сказали что-то очень приятное, она подняла свою объемную, но явно пустую сумку и медленно (возможно ожидая, что ее окликнут, остановят) вышла за дверь.
 А… – только и сказал он.
– Переживет, наверное, – пошутила Вика, и это было неожиданное, новое в ней, дерзкое.

Они молча спустились в лифте. Так же молча вышли на улицу.
Он подумал, что надо бы поймать такси, но она сказала: «пешком до метро».
Она вдруг остановилась, повернулась к нему:
– Обними меня, пожалуйста!

Он посмотрел на нее, чуть медля. Потом протянул к ней руки, и просунув их в полы незастегнутого плаща, скользя по талии и смыкая их на ее лопатках, притянул ее к себе. Она уютно уместилась в его объятиях, положив свою голову на его ключицу, и прижавшись своим теплым телом к нему. Все остановилось для него в эту минуту. Он опустил свой подбородок на ее макушку и закрыл глаза. Что-то расслабилось в нем. Будто какие-то оковы цепко держащие его до этого мгновенья, распались вдруг, и все существо его задышало полно и радостно.

Он ощутил какую-то особенную значимость произошедшего… Он стремился к ней всем существом. Он бережно, с трепетом, держал ее в объятиях, и счастлив был от этого внезапного целомудренного единения их тел так, как не был бы счастлив от физического обладания.
Она сама отстранилась от него. Улыбнулась.
               
Потом они медленно шли к метро. Она спрашивала о нем, о бывших общих знакомых. Он отвечал ей: рассказывал нетерпеливо, горячо, стремясь рассказать ей его дело, его жизнь, восполняя пробелы, торопясь сказать обо всем. Они спустились в метро, вошли в полупустой вагон. Было слишком шумно, и они уже не разговаривали. Только смотрели друг на друга.
 
Оказалось, что ему выходить первым, ей – на следующей станции, там пересадка на ее линию.
Прощание вышло неловким. Он протянул ей руку. Она пожала, сказала: « Увидимся». Он вышел. Она встала, подошла к открытым дверям и стояла так, пока они не закрылись.
А он стоял на платформе, не спеша уходить, подняв в приветствии (или прощании) руку. Поезд тронулся. Она улыбнулась и помахала ему рукой. Он тоже помахал: одной, потом двумя руками, дурашливо, по-детски, так, как будто ему было беспричинно весело.
 
Поезд скрылся в тоннеле, а он стоял еще какое-то время на платформе, понимая, что отпустил ее снова, отпустил во второй раз.
Тяжелая усталость накатилась на него. Вдруг он показался себе жалким, пожившим человеком. Его идеи, планы его, представились мелкой никчемной суетой. Он стал перебирать в памяти весь их разговор, и понял, что про себя она толком ничего не рассказала. Да и как она могла это сделать, говорил только он.
Может она ждала вопроса? Он его не задал. Специально ли она так сделала, или это он, в своем эгоизме, привыкший быть центром внимания везде, солировал как обычно?
 
Он найдет ее телефон (это будет совсем несложно), он встретится с ней, он скажет, нет, он спросит...
Вдруг он подумал, что она нарочно все так сама устроила, чтобы поставить наконец-то точку. Выходит для нее происшедшее  с ними было не завершено? Он вспомнил свои слова сегодня, на той кухне, где он, несколько рисуясь, утверждал, что инициатива всегда исходит от женщины: женщина должна добиваться мужчину, искать. В этот момент он поймал ее взгляд – детские глаза, с выражением недоумения, неверия его словам, будто он не мог такое сказать, не мог так думать. Ему казалось, он всегда был таким, или может, он был другим? Таким, каким знала его только она.               

Он сейчас понял, что в ней зацепило его когда-то и что никуда не делось, не исчезло в ней теперешней  и возможно послужило тем, что их развело – вот этот «детский» взгляд, в котором доверие ее безгранично, но и в котором есть некая высокая планка ожидания соответствия этому доверию от него. Планка, которую однажды заявив, изменить/понизить уже нельзя.

Он не искал ее после их расставания / Он встретил ее сегодня.
Он опустился на лавку на станции. Ему никуда не хотелось идти. Да и куда идти. Куда бы он ни пошел – её там не будет. Он отпустил ее только что, во второй раз и навсегда.