Игра требует зеленых отрывок

Гроза шла с Запада. Набрякшие, клочковатые тучи лениво, но не-умолимо наползали на город. Почему-то перед грозой людьми овладе¬вает беспокойство. Кто-то ищет место, где от нее укрыться, кто-то задраивает окна, зашторивает их. И никто из нас не задумывает¬ся, что однажды гроза все-таки настигнет, что грянет гром над го¬ловой...
Вот затрепетали, забеспокоились под окнами огромного дома то¬поля и клены. Загудел на басах ветер. Полоснул по небосводу раска¬ленный клинок молнии. И тогда он услышал гром...

ГЛАВА 1
Никаноров положил трубку телефона и болезненно, кик от зубной боли, поморщился: не вовремя! Он так хотел в этот пятничный вечер организо¬вать преферанс с постоянными партнерами. Уж и обзвонить всех собрал¬ся, так сказать, большой сбор протрубить. «Ох, не вовремя...»
– Хотя, – вслух рассуждал Никаноров, благо был дома один – семья на даче, – может, от этого звоночка пользы будет больше чем от преферанса.
...В преферанс Никанорову редко везло. Даже по-мелкому не уда¬валось выигрывать, не говоря о крупняке.
– Что-то сдается нам, полковник, фартит тебе на любовном фронте, – подкалывал его по этому поводу генерал-отставник Трофимов.
– Ага, телку, как говорит молодежь, снял 18-летнюю. Так она от меня без ума.
Партнеры дружно и сально усмехались. Видимо, каждый о своем думал. Никаноров недолюбливал их, особенно генерала. И хотя были они сейчас за столом на равных – все выкладывали «зелень», полков¬ник никак не мог простить им своего давнего унижения.
Первый раз их притащил к нему Трофимов. Генерал жил в сосед¬нем подъезде. Они разговорились во дворе.
– Не расписать ли нам как-нибудь пульку, полковник?
– Отчего бы и не расписать? – почему-то сразу откликнулся Никано¬ров. Эх, подвело его извечное армейское холуйство перед генералами. Хоть и в отставке. А ведь скажи он тогда «нет», была бы у него сейчас другая жизнь. Пусть не такая сытая да комфортная, зато спокойная, без ночных черных мыслей. Они, подлюки, сна лишают, а порой такие сны насылают, что в поту, липком, холодном, просыпается.
Но генерал мало того, что был соседом, был еще личностью известной. Герой Афгана. И сейчас еще на виду. Чуть где какие юбилеи, премьеры, презентации – он там. Так что ну никак Никаноров отказать ему не мог. Полезные, как говорит его жена, перспективные знакомства – в наше время тоже определенного рода капитал. Она, качалось, новому знаком¬ству больше его радовалась. Когда в первый раз у него собрались играть, такой стол закатила, что Никаноров прибалдел:
– Ты, мать, даешь! Зачем так-то?
– По-высшему, по-высшему, – кудахтала она, уезжая на дачу. – Потом все расскажешь. Кто другие партнеры? Наверняка, не шушера ка¬кая-то.
Да уж... Расскажи он ей про свою первую игру, она бы с него «неустойку» за угощенье потребовала. Нет, не то что он играл плохо. Просто сел в лужу с самого начала, когда о ставках договаривались.
– По одному? – усаживаясь в кресле, спросил генерал.
– Как обычно, – кивнули партнеры. А один, о котором Никаноров за эти три года так ничего и не узнал, кроме имени-отчества, небрежно, ми¬моходом бросил:
– Надеюсь, господин полковник, в курсе, что один не деревянный, а «зеленый».
«Господин полковник» этого не знал. Зато он знал курс «зеленого к деревянному», как и то, что не только в его карманах, а и во всем доме нет ни одного доллара.
– Как, полковник, подходят тебе наши условия? Скажи честно, по-офицерски. Под пистолетом тебя играть никто не заставит, – ге¬нерал оттопырил нижнюю губу и выжидательно поглядывал на Никанорова.
– Обижаете, товарищ генерал, нам хоть и не баксами зарплату платят, но пересчитать по курсу сумеем. Это на первый раз. В буду¬щем учту.
Три года прошло, а он до сих пор помнит, как с ручкой в руках умножал и делил «по курсу», подсчитывал, сколько проиграл. Оказа¬лось, не так уж и много и вполне приемлемо. Но это только в первый раз.
На какой же игре все началось? Третьей, пятой, восьмой... Сейчас и не вспомнить. Подзалетел он тогда по-крупному. Даже задняя мыс¬лишка закралась: а не было ли у генерала сговора с двумя другими партнерами? В общем, долг его цифрой с тремя нулями обернулся. И не деревянными нулями, а долларовыми. Тут «калькулируй не калькулируй» – нет у него столько. Он даже зрительно не мог представить такую уйму «баксов».
Над столом повисло молчание. Разрядил обстановку генерал. Похлопав Никанорова по плечу, он, словно ненароком выдавая тайну, обратился к нему:
– Что же, Семен Семеныч, придется мне поискать в другом месте. А то моя благоверная меня поедом сожрет – приспичило ей, видите ли, шубу из опоссума.
Никаноров ничего не понимал:
– Кто такой опоссум?
– Вот и я ей говорю: кто такой опоссум и зачем тебе, жене советского генерала, шуба из него? Так что, – он достал из внутреннего кармана объемистую зеленую пачку, – я у тебя, Семен Семеныч, ничего не зани¬мал. Ей скажу – нет, мол, у полковника таких денег.
– Но-о, я...
– Вот так, господа, взял в долг, а до дому не донес. Ну, да карточный долг важнее.
Если партнеры что-то и заподозрили, то не подали виду. Деловито рассовали выигрыш по карманам и стали откланиваться. Генерал и не думал подниматься из кресла:
– Пока-пока, господа! До следующей пятницы. Я еще с Семеном Семенычем чайку попью. Очень, знаете, неприятный разговор с женой оттянуть хочется.
Только те ушли, приятность и улыбчивость Трофимова тут же исчезли.
– Говорить, полковник, будем по-нашему, по-армейски, без всяких экивоков. В спектакле ты мне подыграл, не растерялся.
– Товарищ генерал, я отдам. Могу и расписку, – беспомощный лепет Никанорова прервал гомерический хохот. Трофимов смеялся громко, по-хозяйски:
– Ты хоть подсчитал, за сколько можешь такие деньги заработать! А может, хрусталя-стеллажи продашь? Идиот! Слушай, что скажу тебе я, старший по званию.
И он заговорил. Лучше бы он не говорил, потому что иного выхода, как согласиться с тем, что предлагал, нет даже не предлагал, а приказывал генерал, у него не было...
И пошло-поехало. Понеслось-покатилось. Райвоенком Никаноров с тех пор регулярно «отмазывал» от армии оболтусов, чьи родители имели деньги. Он теперь твердо усвоил, что цвет у денег только один – зеленый. Генерал по телефону ли, во дворе ли или после преферанса называл ему фамилию призывника. Никаноров должен был отправить его на комиссию в определенную больницу, поскольку были «сомнения». Поначалу полковник втайне надеялся, что этот номер не пройдет, тогда его совесть чиста. Она все-таки не давала ему спать ночами. Но когда, как он называл, «дураки» пошли чуть что не косяком, понял, что «дело» у генерала поставлено широко. Пото¬му сынки «денежных мешков» были или вялотекущими шизофрени¬ками, или депрессантами, или даже эпилептиками. Понял полковник и то, что попал в круг, в систему, где он только один из исполнителей, что есть такие же и в больнице. А генерал над всем этим – и началь¬ник штаба, и оперативный отдел, и, как тот шутил в добрые минуты, свой карающий меч правосудия.
С долгом полковник давно рассчитался. Теперь у него можно было занимать, да и дом, дача преобразились после евроремонта, новой мебели. Но был Никаноров расчетлив и осторожен – жене лишнего не позволял, сам не шиковал. В долг тоже не давал.
– Откуда? – удивлялся, – Сами в долги залезли с ремонтом... Когда появились деньги, стал он прижимистым, скуповатым. Только за карточным столом азартно увлекался, забывал о проблемах «дураков». Там он денег не считал. И потому закончить со всем «этим» не получалось. Игра все-таки требовала только «зеленых».
Это случилось пару месяцев назад. В его кабинет вошла молодая женщина.
– Что вам? Вы записаны?
– Нет, не записана, – она опустилась на стул, сняла берет и молча на пего глядела. Сколько ей? Сорок с небольшим, а волосы – все словно припорошены инеем – седые.
– Вы по какому вопросу? – что-то подсказало полковнику, что надо с ней помягче.
– Вопрос у меня, полковник, один... Что смотрите – седая? Да, посе¬дела за одну ночь. Когда узнала, что мой сын умер в Чечне. Зачем вы послали его умирать, полковник?
– Сочувствую. Но и вы поймите – это мой долг, моя обязанность... Она не дала ему договорить. Тихо, даже как-то снисходительно прерва¬ла его:
– Бросьте, мой мальчик не должен был идти в армию. У него было больное сердце, и оно не выдержало.
Полковник все понял – ее сын был из «тех». Те – это больные ребята, на диагноз которых медики закрывали глаза, чтобы «покрыть» за счет них призыв. Иначе уж очень бы начальству бросилось в глаза, какая в их райо¬не болезненная молодежь.
«Такой вот бартер: настоящих сердечников в обмен на липовых «дураков», – цинично подумал Никаноров.
Никаноров вечером того дня, когда у него была на приеме эта молодая седая женщина, был сильно пьян. Что-то в нем сломалось. Он сидел и плакал.
– Ну, вот, до пьяной истерики дошел, – пожала плечами жена и ушла, как она называла, в будуар.
А полковник, хлопнув дверью, пошел во двор. Полторы бутылки коньяка придали ему смелости и, остановившись у соседнего подъезда, он заорал:
– Генерал! Трофимов! Выходи, поговорить надо.
В окнах позажигали свет. У Трофимова же было темно:
– Нет гада дома. Все равно дождусь, – он пристроился на лавочке у подъезда.
Взвизгнув тормозами, прямо около него остановился темный «мерс». Не успел полковник машину разглядеть, как двое дюжих молодцов уже впихнули его в салон.
– Что?! Кто?! Да я вас...
– Уймись, Никаноров, если не хочешь нарушение общественного порядка или что похуже схлопотать, – детина мягко ткнул его в бок и набрал номер на мобильнике:
– Объект на месте! Слушаю... Есть!
Через пару минут из подъезда вышел генерал Трофимов и сел на переднее сиденье. За всю дорогу он не проронил ни слова.
Они свернули с шоссе на проселочную дорогу, что вела в березняк. Там затормозили.
– Выходи, полковник! А вы пока сидите, – кинул генерал своим дети¬нам, – У нас разговор приватный. Пошли отойдем, Семеныч.
Они прошли по березовой аллее.
– Чего орал-то? – как-то даже заботливо, по-стариковски спросил генерал.
И Никаноров, как он называл подобные состояния, рассиропился, выложил все как есть: и про мать умершего мальчика, и про то, что не хочет, не может он больше «этим» заниматься.
– Баба ты, а не офицер! – генерал хлестнул его по лицу.
– Все равно не могу...
– Не можешь? – генерал покосился на машину. Один из «бойцов» подошел к нему. Они о чем-то говорили.
– Нет, товарищ генерал, орал он на весь двор. Засветился. Да и как мы отъезжали, наверняка кто-то видел.
– Свободен!
Трофимов подошел к Никанорову:
– Ладно, полковник, будешь ты скоро, скудно есть, да сладко спать... Отпущу тебя. Только один вариант провернем и все.
– Спасибо. Я – могила. От меня никто ни о чем...
– Помолчи, – брезгливо оборвал его генерал, потрепал по горевшей от его оплеухи щеке. – В таких случаях раньше стрелялись.
С того вечера прошло больше месяца. Генерал его не беспокоил по делу. Позванивал, правда, регулярно. Как он выразился «проверял боевой дух и моральное состояние» полковника перед последним (он еще раз это подчеркнул) заданием. Пару раз они играли в преферанс (полковник даже крупный куш взял), но разговора о деле не возникало.
Вот и сегодня, когда он услышал в телефонной трубке голос генерала, обрадовался:
– Сегодня, как всегда, у меня в 21.00?
– Не суетись. В 19.00 к тебе придет человек. Это тот самый последний случай. Разберись. Возьми, что надо, документы там... – хихикнул в труб¬ку. – Потом мне отзвонишь. Может, еще распишем сегодня. Отбой!
Никаноров подошел к окну. Гроза шла с Запада. Ветер гонял тучи. Темнело с каждой минутой. «Успеет клиент до грозы», – только он подумал, как раздался звонок в дверь.
Услышал первые грозовые раскаты и генерал. Потом что-то высоко в небе треснуло, раскололось и опрокинулось на землю ливнем. Генерал задернул занавеси, включил торшер и стал ждать. Он слегка задремал – на грозу разболелась голова, он принял обезболивающее и хлебнул корвалолу. Последний всегда действовал на него как легкое снотворное. Он даже звонка с первого раза не услышал. А услышав, спокойно снял трубку:
– У аппарата!
– Ваш знакомый полковник-таки допился до белой горячки. Застре¬лился он! Пытался предсмертное письмо написать что-то об офицерской чести, о том, что пагубную страсть не может победить. Не знаю, то ли это он про бабу, то ли про водку. Не дописал – в стельку пьян был.
– Понял, – генерал помолчал. – Точно самоубийство?
– Не ходи к гадалке.
– Понял! Отбой!
Дело по факту самоубийства полковника Никанорова ребята из отдела по раскрытию убийств, возглавляемого майором Никитиным, крутили и так, и этак. Чисто все. Ни одной улики, ни одной зацепки.
– Что-то уж очень все гладко, братцы, – сомневался Никитин.
– Николаич, нам, что, самим улик подкинуть и самим их раскручи¬вать? – спросил Вася Крапивин.
– Да нет, самим не надо. Будем пока считать самоубийством. Но моз¬гами шевелить не переставайте.
– Чего шевелить-то: допился мужик, запутался. Видно, любовница – стерва, – подключился Андрей Смолин.
– А где она, эта любовница?
– Они, товарищ начальник, при живых женах себя не особо стараются афишировать. Тем более в нашем случае...
– Смотрите-ка, какой у нас Смолин – знаток-психолог. Так что, дело будем закрывать? Или погодим? Сроки еще не вышли.
– А зачем, товарищ майор, «годить»? У нас других дел невпроворот. И все – чистые убийства, – не унимался Смолин.
– Чистых, то бишь без улик, убийств, Андрей, не бывает. – Никитин перешел на серьезно-начальнический тон. Обвел взглядом своих подчиненных: – Или нам попалось именно такое?
 
ГЛАВА 2
Марина уже двое суток корпела над рукописью. Как только она не ругалась: и, вслух, и про себя:
– Классики детектива! Черте-чего понакрутят, потом сами путаются и в сюжете, и в действующих лицах. А тут разгадывай, почему Петр Ивано¬вич на 65-й странице стал Иваном Петровичем, а главный злодей вообще выпал из сюжета.
Она выпила уже целый «жбан» кофе и, обнаружив, что чашка пуста, пошла варить пo-новой. Только она включила конфорку, как услышала, что в дверь звонят.
– Странно, – Марина поглядела на часы – всего три дня. Вроде все друзья на службе. Она никого не ждала. Продолжая недоумевать, Глазырина отперла. И еще больше удивилась:
– Вы, простите, не ошиблись квартирой?
На пороге стояла женщина. Марина не назвала бы ее красивой и вместе с тем... Вместе с тем эта статная натуральная блондинка с ак¬куратно уложенной копной пшеничных волос, яркими фиалковыми глазами и незаметным, тонким макияжем являла собой эталон изяще¬ства, шарма. Если учесть еще ее элегантный бледно-фиолетовый брючный костюм, то Марина смогла только восхищенно вздохнуть. Гостья приветливо рассмеялась:
– Ну, что, Марина Михайловна, первичный осмотр закончен? Прости¬те, Бога ради, что без звонка и приглашения. Не впустите – не буду в претензии и уйду.
– Что вы, что вы, входите, пожалуйста. Только мы, видимо, незнакомы. Иначе бы я вас запомнила. Вы – великолепны!
– Спасибо, дорогая, комплимент такой женщина стоит дорого.
– ?
– Заочно мы знакомы, во всяком случае слышали друг о друге. Я – Ирина Сергеевна Сарычева.
– Сарычева? – Марина опустилась в кресло. – Пожалуйста, сади¬тесь. Рада с вами познакомиться.
– Ой, ли? Впрочем, дело прошлое. Я вас такой и представляла.
– Да, дело прошлое.
Обе замолчали. Марина до рези в сердце ощутила боль прошлого. Непонятную смерть Сарычева, несколько их встреч, после которых они потянулись друг к другу. Что-то недопонятое, недосказанное было в их отноше-ниях. Даже загадочно-мистическое. И этот портрет юной графини Сургановой в его коллекции. Графини, неуловимо похожей на нее, Марину.
– Простите, Марина, давайте без отчества. Можно?
– Конечно, Ирина. Давайте я кофе поставлю.
– Спасибо. Можно я сделаю один звонок? – Сарычева достала мобильник. – Не была уверена, что обязательно застану вас, потому не захватила то, ради чего я здесь. Не возражаете, если шофер сейчас занесет. Машина у меня внизу.
– Конечно, – отозвалась Марина уже из кухни.
Сарычева, позвонив, вышла в прихожую. А Марина накрывала на стол.
Сарычева вернулась с большим букетом роз и пакетом. Протянула Марине цветы:
– Это вам! А это – нам, – она достала из пакета коньяк, фрукты, коробку конфет.
Марина помыла фрукты. Ирина подняла рюмку:
– Давайте, Мариночка, помянем Николашу. Молча выпьем, не чока¬ясь. Светлая ему память.
– Да, светлая... – задумчиво повторила за ней Марина.
– «Светлы печали о любимых, им предавайтесь не скорбя». Это ведь ваши стихи. Как-то незадолго до смерти Николаша процитиро¬вал их с такой тоской, надрывом. Я даже растерялась – такой всегда прагматичный... И еще он сказал, что стихи эти написал очень доро¬гой ему человек. Я спросила: женщина? Он кивнул.
– Это было давно, в другой жизни, там текли другие реки, шумели другие сосны.
Ирина накрыла ее руку своей. Ласково погладила:
– Видимо, за одну поэтичность, романтизм муж и полюбил вас. Я-то другая. Впрочем, давайте ближе к делу, по которому я здесь. Минуточку, я сейчас, – Ирина снова вышла в прихожую, вернувшись с упакованной в плотную бумагу картиной. Нервно, разорвав на куски, сняла бумагу. На минуту ей изменила выдержка, и Марина увидела другую Сарычеву – злую, ожесточенную. Словом, такую, какой ее обрисовали знакомые на Урале – «стерва».
Впрочем, Ирина тут же взяла себя в руки, спохватившись, что Марина увидела ее суть:
– Простите, нервы. Я здесь для того, чтобы выполнить просьбу Николаши. Странно, но он предчувствовал свою смерть. Однажды вечером, за несколько дней до этого... Он сказал:
– Если со мной что-то... Очень тебя прошу – отдай эту картину Глазыриной.
Марина смотрела на портрет. Молодая графиня Сурганова все так же была прелестна в своей хрупкой беззащитности. Печален предви¬дящий горькую судьбу взгляд...
– Он был прав, – сухо резюмировала Сарычева. – У вас есть что-то общее. Портрет по праву ваш. Давайте еще выпьем.
Марину, словно, придавило что-то тяжелое, беспокойное. Полезли в голову идиотские мысли о своей нескладной женской судьбе.
– Ну, ну, дорогая, – Ирина говорила холодно, глядела изучающе. – А вот в депрессию впадать не надо. Часто они у вас бывают?
– Теперь уже нет, – машинально отвечала Глазырина.
– Не удивляйтесь. Я ведь врач-психотерапевт. Работаю в соответствующей больнице.
– Да, да, – Марина невпопад кивала.
– Транквилизаторы у вас есть? У меня в сумке есть отличный французский антидепрессант последнего поколения. Выпьете 15 штук – и на полгода избавитесь от депрессии. Возьмите.
– Что вы, не надо. Они же такие сейчас дорогие.
– Не говорите глупостей. И обязательно попейте. Это уже не со¬вет, а предписание врача, дорогая.
– Вы считаете надо?
– Да. И еще: если б в наше заведение было уместно приглашать, ска¬зала бы: «Милости просим». Шучу. А вообще – вот моя визитка. Если что – звоните, приезжайте.
– Спасибо. Я теперь справлюсь сама. Да и не о чем беспокоиться.
– Как знать, как знать... – улыбнулась Сарычева и, взглянув на часы, предложила:
– Давайте, Мариночка, по последней. А то я так вас утомила. – И предложила. – За то, чтобы наше знакомство переросло... Ну, наверное, сказать «в дружбу» было бы преждевременно. Одним словом, чтобы оно было продолжено.
– Конечно. Спасибо, Ирина. Вы бы ведь могли...
– Нет, не могла! Если вы имеете в виду, что я могла не передать вам портрет. Так хотел Николай. А я, хоть и стерва, любила его. Да и сын у нас – копия отец.
– И сколько ему?
Ирина горестно вздохнула:
– Самый противный возраст – призывной. Так мы с ним каждый вечер на ножах – заладил: пойду в армию.
– Пойдет?
– Вы меня удивляете! Или я не врач, чтобы единственного ребенка от армии не «отмазать»? – Сарычева была прямолинейно-грубовата. – Это пара пустяков для меня. Или я не мать, чтобы сына в Чечню на бойню послать?!
– Конечно, конечно, – поспешно, решив не спорить, согласилась Марина. – А вообще-то чем он занимается?
– А вот тут, Мариночка, вторая, так сказать, корыстная причина моего визита.
– И какова же корысть?
– Игорь – ваш будущий коллега. Учится на первом курсе факультета журналистики.
– Правда?
– Да. Я бы хотела, чтобы вы взяли его под свою опеку, поднатаскали. На мой взгляд, парень способный. Но это мнение дилетанта и матери.
– Конечно, – Марина протянула Сарычевой свою визитку. – Его Игорь зовут? Пусть звонит и приходит в любое время хоть в редакцию, хоть домой. Помогу всегда.
– Спасибо, Марина. – Сарычева поднялась с кресла. В момент стала деловито-официальной, словно и не было в их встрече теплых, доверительных минут. Марина даже подумала, что гостья жалеет о них.
– Не жалею, – рассмеялась Ирина. – Не забывайте, я все-таки психотерапевт и гипнолог. Кстати, высшей категории. Мне можно довериться.
– Да, с вами опасно находиться рядом.
– Друзьям – нет. Ну, я ухожу. Что-то подсказывает мне: мы еще встретимся.
– Тогда до свидания.
Хлопнула дверь. Загремел лифт... Марина подошла к окну. Шофер открыл дверцу «Мерседеса». Сарычева бросила на заднее сиденье сумку, подняла голову, глянула в Маринино окно. «Вот, чертовка! Телепатка она, что ли?» Марина помахала рукой. Ирина кивнула ей и села в машину.
Марина помыла посуду, села за письменный стол. Надо было «доби¬вать» рукопись. Но мысли ее были далеко....
 
ГЛАВА 3
Алексей Иванов воевал. Орал, что есть мочи, в разбитую рацию:
– Пятый, пятый! Где помощь?! Вашу мать! Нас трое осталось! Где десант? Где боеприпасы?!
Алексей с крутым матом саданул «калашником» по рации. Он понял – рация мертва. И помощь не придет. Снаряды ложились вокруг, все ближе и ближе. Лупили свои. Своих же спецназовцев обстреливали армейцы. Большая война – большой бардак. Спецназ отвязывается на духах. Спец¬наз не боится крови. Там, на войне, Иванов открыл для себя жуткую исти¬ну: кровь бодрит, придает куражу. Убивать становится азартом, самоце¬лью.
– Кто больше, братва?! – хрипит Шурка Быстров и остервенело стре¬ляет-стреляет по духам.
Как же тяжела чеченская земля, что, взметнувшись от взрыва вверх, водопадом опрокидывается на спецназовца Иванова. Он задыхается, зем¬ля забивается в рот. Темная пелена застилает, давит на глаза...
Алексей Иванов воевал во сне. До сих пор. Хотя прошло уже пять лет. Иванов вскакивает в холодном поту. Привычно тянется за сигаретой и бутылкой минералки. Давясь дымом, водой, одновременно пьет и затягивается. За окном еще темно. Тем не менее, мать чем-то гремит на кухне. Надо подкинуть ей на хозяйство. «Да и пальто, сапоги пора матери сме¬нить», – решает Иванов. И спохватывается – не сунешь же ей баксы. Вопросов потом не оберешься: откуда да почему? А он вчера не успел обменять. Надо будет сегодня заскочить в обменник. Что-то вчера было не так... Чутье, интуиция спецназовца в их профессии – 60 процентов успе¬ха. Вот интуиция и сигнализировала ему сейчас: будь начеку. Что-то не так на этот раз.
Обычно, сделав дело, он звонил матери, а у самого уже был билет на самолет:
– Ма, срочная командировка. Мчусь на всех парах в аэропорт. Какое белье, костюмы?! Ты же знаешь: у меня в машине всегда сумка собрана. А костюм уже пора заменить. Береги себя! Вернусь с бабками, гульнем с тобой. Чао!
Вчера же, доложив шефу о конце операции, он не услышал привычно¬го:
– «Встретимся» через месяцок-другой.
Шеф, судя по тону, вроде был доволен, но план, похоже, изменил. Отчеканил по-армейски:
– Благодарю за службу! Завтра будь днем дома – получишь дальней¬шие инструкции.
– Есть быть дома! Понял! – трубка уже отзывалась короткими гудка¬ми.
Что задумал шеф? Новое задание? Нет, это не вписывалось в специфи¬ку и распорядок его «службы». Службы, которая перевернула жизнь май¬ора Иванова.
Жизнь ему вернули друзья – Шурка Быстров и Женька Свищев. Отры¬ли его и полуживого дотащили через минное поле под рвущимися своими и «духовскими» снарядами. Одним из них – своим ли, чужим ли – на¬крыло Женьку, когда за водой отполз к ручью. Ничего от Женьки не осталось. Он не видел этого. Потом уже, на гражданке, когда встретились, Шурка Быстров рассказал. Два месяца валялся Иванов в госпитале, контуженный, с осколочными ранениями в грудь.
Приговор врачей был однозначен – комиссовать. К службе не пригоден.
Вот так в 30 лет стал майор Иванов пенсионером. А это на нашей Роди¬не-мачехе все равно что никем. Про центры адаптации-реабилитации толь¬ко по телевизору «хорошо» смотреть – хочется взять «калашника» и раз¬нести ящик. Попадают туда единицы, а их, «убитых» войной, тысячи. И большинство до сих пор по ночам во сне воюет. Не нужные никому в этой странной мирной жизни – для одних чересчур сытой, для других слиш¬ком голодной. Он, майор Иванов, с такими же сотоварищами ближе к последним оказался.
Шурка Быстров объявился у Иванова в период его черного запоя. Мать на кухне шептала Шурке:
– Шурик, что же со всеми вами эта проклятущая война наделала!? Третью неделю пьет... Помидоры, огурцы в стену кидает и орет надрывно, по-нехорошему: «Огонь!». А злобы в нем сколько! До войны совсем другой был – мягкий, приветливый.
– Все мы, тетя Маруся, до войны другими были. И прежними уже не станем.
– Ты бы его, Шура, к работе какой пристроил – пропадет ведь, да и туго с деньгами – пить-то только!
– Я потому и пришел...
Увидев друга, Алексей в момент почти протрезвел:
– Шурка! Старлей!
Умылся, побрился, вид вполне приличный приобрел.
– Не рано ли себя хоронишь, майор?
– А я себя похоронил там, под земляным завалом. Здесь другой чело¬век живет, Шурка.
– Хватит сопли мотать. Предложение конкретное: наша охранная фирма – ребята все свои – бывшие спецназовцы, охраняют психиатри¬ческую больницу. Сутки дежуришь – трое дома. Платят прилично.
Иванов разразился гомерическим хохотом:
– Ну, брат, это совсем здорово: психов да дураков охранять! А мы и сами-то дураки – у нас в жизни «кругом шестнадцать». Ничего другого мы с тобой, старлей, себе не навоевали.
– Смотри сам – мое дело предложить...
– Мое отказаться.
Отказаться-то он отказался, да впереди маячила «черная дыра», сплошная непонятка. Решил было Иванов добровольцем в Сербию податься. Встретился кое с кем из казаков – те по этому вопросу «в курсе». Несерьезные люди оказались. Понял Алексей, что из них вояки, что из него балерина. Им бы в форму обрядиться да помитинговать. Один хрен – ряженые. Словом, разменял он последний стольник баксов, половину матери отдал, остальное оставил себе и стал пить дальше.
Алексей не был алкоголиком, но спивался быстро и неуклонно. Почему он пил? Об этом, считал Иванов, надо не его спросить, а тех... И тут он в своих нетрезвых мыслях запутался. А кого, действительно, спросить, по¬чему он и сотни таких же кадровых офицеров оказались не нужными, не востребованными. Почему, как говаривал один его погибший в Чечне дру¬жок: «Мы, брат, чужие на этом празднике жизни».
«Праздник» во всю шел в дорогих супермаркетах, казино, ресторанах, летящих на скорости наглых иномарках. Алексей однажды понял, что надо бросать пить и что-то делать, иначе он такого «наделает», что поедет на зону. Иванов слышал от бывших сослуживцев, что есть среди них та¬кие, кто уже отдыхает там.
Все труднее было сдерживать себя, чтобы не выплеснуть закипающую злобу, свернуть кому-то шею. В такие минуты он видел: даже мать начина¬ла его бояться. В такие моменты он начинал сильно заикаться – послед¬ствия контузии:
– П-п-пот-терпи, мам. Все, с водяр-рой з-з-завязываю.
– Подумай о себе, сынок, ведь молодым пропадешь.
– Обо мне другие «подумали», все решили и определили.
Но пить майор бросил. И тут началось самое страшное – он не знал, куда себя девать. На трезвую голову положение казалось совсем безысход¬ным.
От нечего делать он пошел в тренажерный динамовский зал. Для нача¬ла надо хоть физическую форму восстановить.
– Майор! Иванов! – кто-то окликнул его неторопливым, властным голосом. Оглянулся. Перед ним стоял подполковник и тоже по-странному совпадению с фамилией Иванов. Они вместе воевали на Кавказе.
– Ба! Тезка! Здравия желаю! – Алексей охватил быстрым взглядом однофамильца. – Вижу, ты в полном порядке. Упакован и держишься уверенно. Все тип-топ?
– Нормалек! А ты как?
Алексей хотел было рассказать, да вовремя осекся. Спецназ не ноет, он может раскиснуть один, но перед лицом товарища... Тогда ты уже не спец¬наз, а сапоги в смятку. Именно так говорил их командир, когда замечал, что кто-то подзакис.
– Выруливаю помаленьку, – уклонился он от прямого ответа.
– Судя по настроению, выруливаешь не совсем уверенно...
Подполковник минуту посоображал и спросил решительно.
– В братство спецназа веришь?
– Пожалуй, это единственное, во что верю.
– Значит так. Давай координаты: телефон, адрес. Я сегодня кое с кем потолкую. Завтра звякну и подъеду. Будем работать вместе.
– Мне тут Шурка Быстров психов предлагал охранять...
– Шурка как был идиотом на твердом окладе, так и останется. У нас совсем другое...
У подполковника сработал мобильник.
– Слушаю.
Алексей заметил, что тот весь подобрался, будто с командиром части Назаровым говорил.
– Есть, шеф. Понятно. Инструкция как всегда. Разумеется. Сегодня в 21.00 я у вас в офисе. Я точно понял? Есть.
Закончив разговор, подполковник Иванов протянул руку для прощанья.
– Понял, майор? В 21.00 мы решим вопрос о твоей дальнейшей службе и материальном благополучии.
– Службе? Но ведь я...
– Спецназ не обслуживает ни психов, ни новорусских жлобов. Спец¬наз служит. Майор промолчал. Пока он ничего не понял, решил подож¬дать до завтра.
Подполковник позвонил с утра. Был возбужден и деловит.
– Встал? Давай – на сборы тебе – час даю. Чтоб побрился-помылся, как на парад. Костюм-то хоть приличный есть? Один? – в трубке раздался раскатистый смех:
– Ну, брат, это дело поправимое. Настройся на серьезный разговор. Шеф получше любого полиграфа тебя «просветит». Я когда подъеду, сни¬зу тебе звякну. Будь!
Майор не предполагал, что ему предложит подполковник. Но интуиция подсказывала: в судьбе намечается перелом. Что ж, еще послужит спец¬наз... Только кому? На толстосумов у него была идиосинкрозия – это для него не вариант. Общественные фонды ветеранов горячих точек? А что? Присосаться к кормушке и поворовать вместе с функционерами? У кого? У своих ребят? К черту! Послужить Родине? Он свое ей отдал.
Поток его, как он называл, размышлизмов прервал телефонный звонок.
– Готов? Спускайся.
Подполковник Иванов прохаживался у густо-синего «Ауди». Он был собран, сосредоточен, как в Чечне перед боевым заданием. Видно, его шеф и вправду человек сильно серьезный. Подполковник был одет с иго¬лочки, так же как и сидевший за рулем. На шофера он явно не походил.
– Знакомься – тоже спецназ. Старшина Стрелков. – Тот оторвал правую руку от руля, поднял в приветствии и сосредоточился на вожде¬нии. В салоне висело какое-то напряжение. Передалось оно и Алексею.
– Курить-то хоть можно? Подполковник кивнул и закурил сам:
– Уловил серьезность момента? Я тебя шефу отрекомендовал. Дальше все от тебя зависит.
Остановились у шикарного, заново отреставрированного особняка в центре Москвы. Майор заметил, что у входа никакой вывески. Подполков¬ник мигом перехватил его взгляд:
– Мы в рекламе не нуждаемся. Громкие дела делаются по-тихому, – он усмехнулся.
Позже Алексей поймет смысл этой фразы. А пока они прошли через несколько «кордонов». Иванов сразу расшифровал – свои. Спецназовец своего брата затылком учует.
Шеф сидел не за огромным столом, а в кресле у маленького журнального. Жестом предложил Алексею садиться. Улыбаясь, протянул руку:
– Александр Сергеевич.
Иванов представился. Про себя он отметил, что, хоть улыбка и приклеилась на лице хозяина кабинета, глаза под густыми, почти «брежневски¬ми» бровями холодны и неприветливы. Костюм сидел на нем как влитой. Иванов понял, что человек этот всю жизнь тоже носит военную форму. И еще – лицо шефа казалось ему знакомым.
– Нет, мы не встречались, – голос методичен и размерен. Шеф слов¬но читан его мысли. – И вряд ли еще увидимся. Даже если будешь у нас работать. Будешь?
Как под гипнозом, Иванов не сказал, а отрапортовал:
– Есть работать!
Снова улыбка, а взгляд отрезвляюще-пронзителен:
– Обижен на судьбу и на Родину, верно?
– Обижаются дураки, умные ищут выход.
– Точно! И ты нашел его?
– Еще в поиске, – Иванов решил шпарить, что думает. Ему уже не очень хотелось служить у этого человека.
– Ну-ну, – многозначительно. – Считай, что почти нашел. Рекомен¬дации у тебя отличные. Да и все прочее в порядке. – Иванов понял, что его «прогнали» через спецслужбы. – Если устроит наша специфика – будешь служить.
– ?
– Со спецификой тебя однофамилец познакомит. Свободен!
«Точно военный», – зафиксировал майор. Он не мог избавиться от мысли, что где-то он видел этого человека...
«Специфика» оказалась довольно рискованной – его «сватали» в киллеры. Подполковник Иванов был откровенен:
– Каждое задание – десять штук. Плюс месячный оплачиваемый (заметь, тоже в долларах) отпуск после.
И еще «просветил» однофамилец насчет того, что их фирма «устаревшими методами» не пользуется. Это пошло и грязно – выстрелы в подъез¬де, кровь. Идеальная ликвидация – это имитирование отравления, само¬убийства.
– Можно вопрос: я же солдат, а не убийца!
– А остальные у нас, думаешь, белошвейки? Все офицеры – герои-орденоносцы, которым, кроме побрякушки на грудь за эту гребаную войну, Родина ничего не предложила. Ты усек, как эта война подается – борьба с бандформированиями, с криминалом в криминальной зоне. Верно?
Майор кивнул.
– А криминальная зона – вся Россия, и здесь бандитов не меньше, чем там. Обижаешь, майор! Я что тебя честных россиян приглашаю ликвидировать, честных трудяг, нищих пенсионеров? Таких же преступников, что и духи.
В логике подполковнику отказать было сложно, и майор поступил на «службу»...
О первом своем деле он помнил все эти годы. Впрочем, глупость это. Он помнил каждую свою «ликвидацию». Задание с портретом жертвы, подробным жизнеописанием своего очередного «подопечного» он забирал вместе с газетами на почте в своем абонентском ящике. «Выбор вариан¬та» предоставляется ему. Старые навыки плюс обучение в «школе» подполковника Иванова современным новейшим способам убийства упро¬чили его «деловую репутацию».
Алексей даже удивился, как легко он стал ликвидатором. Угрызения совести и прочая хренотень не посещали его. Читая «досье» очередного кандидата в покойники, он только удивлялся – чего ж это дерьмо до сих пор на свободе? Изнанка российского бизнеса, политической жизни была грязна, зловонна и криминальна. «А мы, значит, санитары, чистильщи¬ки...» – усмехался Алексей. И в чем-то был прав. Не в методах, конечно, а в оценке ситуации,
Но если уж совсем честно, посещали иногда его мысли невеселые, для себя не лестные... Конечно, лучше б эти ублюдки попались на поле боя, в открытом бою. И тут же он упрекал себя в наивной глупости. Ага! «В открытом бою...» У них свои войны – подковерные интриги, переделы собственности...
Майор был человек умный и прекрасно сознавал, что «деятельность» их «конторы» далеко не бескорыстна и альтруистична, что они выполняют чьи-то заказы, что шеф, которого он больше не видел, а только общался по телефону, гребет огромные бабки, если уж им так щедро платят.
«Им...» Иванов поймал себя на мысли, что он даже близко не знает и не представляет, кто еще с ним работает, сколько их в «боевом братстве».
Что-то сегодня его на воспоминания потянуло. Просто непривычно быть дома после заданий.
Вчера он не без особого удовольствия ликвидировал эту гниду-полковника. Гад, отправлял в армию больных мальчишек, а ублюдков богачей за бабки отмазывал. Им, значит, там не место. Это ему, Лешке Иванову, Шурке Быстрову положено свинец в Чечне хватать, чтобы в итоге быть брошен¬ными на обочину жизни.
Кстати, надо бы Шурке позвонить, встретиться. Тот его сторонится в последнее время. Понимает брат, что пошел друг-майор по части «силово¬го бизнеса». Надо бы, да телефон нельзя занимать – звонок должен быть. Пока он перекусит, да и рюмашку конька «Hennessy» можно пропустить. Одну, а то неизвестно, что его сегодня ждет. Уж больно обольстительная блондинка-продавец нахваливала коньяк, предлагая. Майор порезал ли¬мон, открыл пакет орешков. Повертел в руках красивую бутылку и налил. Только одну, а то мало ли куда придется ехать, неизвестно.
Майору было неизвестно то, в чем был убежден шеф – после трех заданий ликвидатор подлежит ликвидации. Алексей и так перебрал свой срок на этой земле. Уж больно чисто работал майор...
Алексей не стал смаковать, а выпил залпом, хоть и понимал, что это по-плебейски. И в тот же момент наступил разрыв миокарда. Последнее, что он подумал: «А я ведь вспомнил, где видел шефа и кто он!»
В комнате заливался телефон. Контрольный звонок – не отвечает, зна¬чит готов. Дверь в квартиру майора человек открыл своим ключей. После его визита исчезла бутылка, из которой пил Иванов. Зато появилась точно такая же.
Напрасно Шурка Быстров, у которого было неспокойно на душе, зво¬нил другу. Телефон в квартире не отвечал...