Последнее полнолуние отрывок

              глава 1
Она не могла понять, что с ней происходит в последнее время. Вот и сейчас, сидя в кресле и тупо уставившись в телевизор, Марина поймала себя на мысли, что даже не улавливает, что происходит на экране. Только стрельба да крики словно вытолкнули ее из оцепенения, из мыслей. Хотя она не могла даже вспомнить, о чем они были. Усмехнулась:
– Ну, вот, старушка, уже страдаешь выпадением памяти. Может, пора на покой...
Любимая собака Найда, беспородная, покалеченная когда-то людьми, прибившаяся к ней и уже не первый год жившая у Марины, положила морду ей на колени и смотрела преданно, будто убеждала:
– Ничего, мы еще поживем и повоюем...
– Эх ты, Аника-воин, – погладила ее Марина. – Может, мы свое уже отвоевали...
Марина Глазырина была женщиной прагматичной, рассудительной и в то же время могла часто вопреки разуму идти на поводу эмоций. Могла разложить, к примеру, по полочкам истоки и причины нынешней своей депрессии. В то же время не хватало сил выбраться из нее, да, честно признаться, она и не хотела (или не могла) приложить для этого каких-то усилий.
В кухне надрывно свистел чайник. Она заварила крепкий сладкий кофе, закурила сигарету и уже хотела снова окунуться в любимое кресло и мысли, которые не отпускали ее в последнее время, как что-то подтолкнуло ее к окну.
Отдернув занавеску, Марина увидела, что прямо напротив ее окна зависла, будто готовая вкатиться в квартиру, огромная полная луна. Она притягивала, не давая оторвать взгляда. Верная Найда вдруг закинула передние лапы на подоконник и вместе с Мариной уставилась на луну.
– Вот оно в чем дело – полнолуние, – отметила Марина.
Сказать, что она была подвержена суевериям или оккультизму, вряд ли было точным. И, тем не менее, когда этот желтый, изрытый какими-то волнами блин вставал против окон, ее начинали мучить тревожные предчувствия. Как сейчас. И, словно отвечая Марининым мыслями, Найда вдруг жалобно, протяжно заскулила.
– Молчи, – прикрикнула на нее хозяйка и плотно задернула занавески.
Сигарета и кофе несколько отвлекли, но мысли все равно были в полном раздрае и разброде. Время было непозднее, она хотела позвонить подружке Наташке. Но неожиданно поймала себя на мысли, что заранее знает, что та начнет вещать бодро-энергичным голосом. Про то, что будет с долларом, что ей придется теперь забыть о лисьей шубе (третьей по счету), про то, что суки-банки опять кинули честных людей... Положим, Наташку она бы отнесла к последним с натяжкой. А может, и нет, может, это она – идиотка неполноценная, не сумевшая даже «погореть на последнем государственном кидалове». А черт с ней, не будет звонить, возьмет сейчас рукопись очередного романа-триллера, который надо отредактировать, и забудет о лунной тоске и Наташке.
Уже три года, как она ушла из «горячего» редакционного отдела в редакторы отдела прозы. То ли мудрый редактор уловил ее настроение: пиши не пиши – все равно вор не будет сидеть в тюрьме, то ли понял, что годы командировок и усталость дают человеку право спокойненько давать отлуп графоманам и обеспечивать журнал качественной прозой.
Так или иначе Марина была довольна своей сегодняшней работой и только временами неистребимое журналистское чувство: сорваться в командировку, поехать, полететь, разобраться, выдать зубодробительный материал, еще бередило душу. И тогда накатывала такая, как сегодня, тоска, Но потом рациональность опровергла нахлынувшие ностальгические эмоции: а зачем? Все равно ничего не изменишь, и все останется по-прежнему.
– Наверное, мы с тобой, старушка, – обратилась она к Найде, – пережили свое время.
А огромная луна так и стояла у Марининых окон. Сторожила ли она ее тоскливые мысли или, наоборот, будоражила, навевала их. Марина, в меру современной увлеченности оккультизмом, знала, что полнолуние несет с собой разгул нечисти. Но она-то ограждена от этого верой в Бога, потому трижды, крестясь, прочитала «Отче наш». Но какое-то внутреннее беспокойство, тревога не уходили.
– Стоп, дорогая, давай проанализируем, от чего они?
И она стала вспоминать в деталях прошедший день... Сдала в набор рукопись, вычитала верстку и... стоп! Опять этот Сережка Нелидов, ее и литсотрудник с его надоевшим:
– Михална, ты сколько будешь скрываться от домогающихся тебя должностных лиц? Мне осточертело врать. Уже пятый раз за два дня звонит помощник депутата Госдумы. Какой-то Ренат Гаймуллин. А я по твоей просьбе вру о твоем отсутствии.
– Ври дальше. Ни депутаты, ни помощники мне неинтересны, если только не предложат гениальный роман.
– Михална, – голос Сергея звучал нарочито угрожающе. – В следующий раз я скажу, что ты умерла, скончалась, дала дуба. Пусть разорятся на венок.
– Юморок у тебя, Сережа, удивительно внушающий оптимизм. А что надо-то, сказал?
– «Хочу Ларису Ивановну». То бишь Марину Михайловну и только ее. Дело, говорит, не терпящее отлагательств. У них ведь в Думе все не терпит отлагательств этак в пределах полугода.
– Ну, вот полгода пусть и звонит. Хотя как говоришь его зовут?
Ренат Гаймуллин. Очень, между прочим, взволнованный мужчина. И говорит, что тебя знает давно...
– Как-как? – что-то в памяти Марины стало всплывать. Ренат... Она знала только одного человека с такой фамилией и именем. Это было 25 лет назад в Университете. Ее однокурсник. Но ведь он тогда распределился в Казань, в редакцию.
Хотя, черт его знает, кто теперь кем стал. «Молчальники вышли в на-чальники», прорабы в президенты, завлабы в премьеры... Надо бы погово¬рить все-таки, если еще позвонит. Неудобно.
Она пошла на кухню заварить чай. Но телефонный звонок вернул ее в комнату. Марина чертыхнулась: «Наверняка Наташка с проблемой лись¬их шуб и скачущих баксов». Потому ответила в трубку не очень деликатно:
– Ну, что бакс стоит или упал?
– Извините, – голос в трубке был мужской, вежливый, выдрессиро¬ванный, аппаратно-чиновничий, – это Марина Михайловна?
– Д-а-а, – протянула Марина, – простите, я ждала другого звонка, потому так нелепо ответила. С кем имею честь говорить, чему обязана?
– Приветствую, если помните, это ваш университетский однокашник Ренат Гаймуллин.
– Господи, Ренат, – сбиваясь с вы на ты, Марина пыталась искупить собственную бестактность, – мне говорили, что ты звонил, но я как-то не сориентировалась, что это именно ты. Что ты, где, как? Мне передали, что ты в Думе помощником у депутата. У кого?
Ренат назвал фамилию, которая была широко и скандально известна.
– Да, неслабо!.. Извини, что прямо к делу: а я-то зачем понадобилась? У твоего босса, по-моему, целая свора писак на подхвате, только свистнет – сразу в нужном виде все изобразят в любом издании. Впрочем, извини за прямоту и резкость.
– Нет, Марин, ты не поняла. Мне ты нужна. Я знаю тебя, знаю, что ваш журнал один из немногих никем не куплен. Мне нужна твоя помощь.
– Так в чем дело? Давай завтра. Хочешь, я к тебе подъеду в Думу, хочешь ты ко мне в редакцию или домой.
– Вот, спасибо. Только давай попозже, чтобы было потемнее, я под¬скочу на такси. У тебя дом неэлитный, без охраны?
– Ну ты, даешь! Обычная хрущевка, даже без лифта.
– Договорились. Если не поздно – завтра я буду у тебя в 22 часа.
– О чем речь. Я все равно полуночничаю сейчас. С луной вот обща¬юсь.
– Что-что? – Ренат встревожился. – С кем?
– Эх ты, проза думская, тебе это не грозит. В окно выгляни – полно¬луние. Но, думаю, луна еще ни в какой фракции, оппозиции не состоит. Так что дуй завтра смело.
– Ну, пока. Спасибо.
Короткие гудки дали Марине понять, что Ренат решительно не понял ее последних слов или подумал, что у нее не все в порядке с башкой. Может, так оно и есть. Потому она и не в Думе, и не во фракции какой, и вообще идет спать. Большинство ее знакомых – «нормальные», классно пристроились, зато она живет в мире литературы и сейчас заляжет и ус¬нет. А у них, поди, секции, комиссии, фракции – словом, всякие фикции.
 
ГЛАВА 2
День был как день. Утрясание с ответственным секретарем верстки и того, как до минимума свести хвост, повисший в наборе романа, планерка у редактора, который, как всегда, сообщил коллективу, что никто из них «не ловит мышей», тряс свежими газетами, которые пестрели скандально-скабрезным заметками. И тут же сам себе возражал, что уподобляться им «не наш стиль», но что, тем не менее, читатель ждет от нас чего-то подоб¬ного.
– У кого-нибудь есть что-то на примете или в загашнике?
Народ безмолвствовал, и только Сережка Нелидов поспешил пошуст-рить:
– Вот у моей начальницы материал наклевывается...
– Клев – это еще не улов, Уху с перцем из него не сваришь. – Наш редактор говорил коротко, но емко. – Может, Глазырина, тряхнешь стари¬ной – выдашь что на гора, а то читатели уже забыли твой высокий слог.
– Спасибо за «высокий слог». Тряхнуть-то попробую. Только бы после тряски пустую кучу песка не натрясти. Еще ничего неясно. Вечером уз¬наю.
– Ну-ну, – буркнул Главный. – Все свободны.
Расхожее мнение, что утро мудренее вечера, Марина к себе не относи¬ла. За всю свою журналистскую жизнь она, сев с утра за стол, так и не выдала ни одного стоящего материала. Зато вечер, ночь были ее временем, строки и мысли приходили легко, писалось скоро. Она любил это время, когда, переделав домашнюю работу, можно сесть за машинку. Но сегод¬няшний вечер сулил совсем неожиданную встречу. Так сказать, встречу через четверть века. Марина вспомнила, что в университете Ренат какое-то время даже пытался ухаживать за ней. Но она на втором курсе быст¬ренько выскочила замуж, и ухаживания прекратились. Почему тогда так волнуется перед этой встречей? Воспоминания юности... Далекой и бес¬шабашной. Странно, но ее совсем не интересовало, почему Ренат попро¬сил о встрече. Любопытно было посмотреть, каким он стал, и тем не менее где-то в глубине души шевельнулось беспокойство – не несет ли эта встре¬ча неприятные, обременительные хлопоты, разборы. Как-то она от них уже отвыкла и не хотела бы, чтобы все началось сначала. Не хотела уходить из вымышленного литературного мира, хотя и он был полон крови, насилия, предательства. Но какова жизнь – такова и литература. И все-таки в пос¬ледней все происходило без ее активного участия.
– Господи, да ведь уж полдесятого, – спохватилась Марина. Скоро придет Ренат, а у нее ничего не готово.
Впрочем, решила она, раз встреча деловая, никакого горячего (тем бо¬лее на ночь глядя), так, легкие закуски, сухое вино. Она быстренько свар¬ганила стол и только успела навести марафет, то бишь легкий макияж, как в дверь позвонили.
На пороге стоял лысоватый, худощавый мужчина. «Типичный номенклатурный функционер», – моментально отметила про себя Марина и тут же стыдливо упрекнула себя, что так сходу, формально оценивает сво¬его сокурсника. И опять невпопад ляпнула:
– Ну, здравствуй, староста. Проходи.
Гость вошел в прихожую и недоуменно, что-то мучительно вспоминая, спросил:
– Староста?
– Эх, ты, думская твоя голова, забыл, как гонял нас, девчонок, за про¬пуски, а мы тебя просили ставить плюсы о присутствии...
– Господи, Марина, прости, забыл...
– Да ладно, присаживайся. Посидим, вспомним. Выпьем-закусим.
Она сели за стол, выпили по бокалу за юность, воспоминания. Но ско-ванность, отчужденность не исчезли. Ренат взглянул на часы. Марина пе-рехватила его взгляд:
– Поняла. Времени на воспоминания у господина чиновника нет. Придется отложить их до лучших времен. Тогда давай сразу к делу. – Марина потянулась за сигаретой. – Ты по-прежнему не куришь?
– Да нет, закурил в последнее время.
– Тогда давай курить и рассказывай, что тебя привело ко мне.
– Знаешь, мне непросто будет рассказать тебе, что со мной происхо¬дит.
– Еще бы – возник через четверть века... И тому, кого каждый день видишь, кое-что не скажешь... А может, наоборот – чужому-то как раз легче. Правда, смотря что и ради чего рассказывать.
– Ради чего... Ты только наберись терпения и не перебивай.
– Ты, старичок, забыл, что слушать и не перебивать – главные слага¬емые нашей профессии. Хотя ты, наверное, уже давно занимаешься дру¬гим делом?
– Верно. Но то долгая история. Я лучше сразу о главном, для чего пришел. – Но, тут вдруг вспомнив, что он не только облеченный полномо¬чиями функционер, Ренат поспешил исправить оплошность. – И пови¬даться, конечно, хотелось...
– Слушай, давай без политесов. Тем более что время твое, как я пони¬маю, ограничено.
– Да, да, я сейчас, – Ренат налил себе до краев фужер и выпил залпом. – Я, Марина, на пределе, чувствую: случится что-то страшное.
– Ну, дружок, при твоем малохольно-маниакальном думском шефе ни от чего нельзя быть застрахованным.
– Нет, я не о том и не о нем. Ты же обещала не перебивать.
Он был педантично обстоятелен. И, тем не менее, в каких-то местах замолкал, нервно хрустел пальцами, старался отвести взгляд в сторону.
– Во-первых, почему я пришел к тебе, хотя в любом издании мои данные оторвали бы с руками и ногами да еще и денег за информацию отвалили. Может быть, после публикации кто-то из участников этой исто¬рии лишился бы кресла, кто-то попал под следствие. Только не под суд. Да ты, впрочем, сама знаешь, как лопаются мыльными пузырями криминаль¬ные сенсации. Только до всего этого полетела бы моя голова. Нет-нет. Не фигурально, а натурально. Одним словом, влип я, Марина, капитально и боюсь, уже не выпутаюсь.
Поглядев в округлившиеся, испуганные глаза собеседницы, Ренат про-должал:
– А к тебе я пришел потому, что знаю – утечек не будет. Даже если передам тебе документы, никто не узнает, что ты получила их от меня. Я и сейчас, как заяц петлял, три машины частников сменил, чтоб до тебя доб¬раться.
– Ну, просто шпионские страсти! Ты часом не передаешь перуанской разведке тайные документы своего лидера и фракции? За денежки, разу¬меется.
Неожиданно Ренат рассмеялся:
– Перуанской, говоришь? Если бы, если бы это! А денежки я, дей¬ствительно, имею большие. Только по другой статье дохода и Уголовного кодекса. Однако не спрашивай, как, почему я пошел на это. Я сам все знаю, понимаю. Но остановиться уже не могу, да и не дадут.
Марина поперхнулась сигаретным дымом:
– Бред какой-то! Ты что? Спятил?
Ей хотелось, чтобы перед ней сидел прежний Ренат – староста, парторг курса, зануда. Но во всем до абсурда бескомпромиссный и честный.
– Нет, не спятил. Когда крутишься в тех (палец вверх) кругах, нужны деньги, много денег. И одеться, и квартиру с дачей соответственные, и жена в мехах и брюликах... Иначе ты – чужак, неполноценный, и отноше¬ние к тебе соответственное. Даже если ты умнее их на голову. Отторгает система таких. А я всегда хотел быть если не во власти, то при власти. Ты извини, что я так цинично откровенен. Но нынче не принято этого стес¬няться. Нынче честность и скромность предосудительны. Бедно одет, не упакован – на тебя смотрят соответственно. Теперь, дорогая, честности стесняются. Так и со мной сначала было, пока не втянулся, не понял, что бумажка с запросом депутата, его помощника, хотя и не всегда что-то решает, но чего-то стоит. Иная немало и недешево. Сначала по мелочи просьбы всякие «засылал», а потом пошли дела крупнее. Вижу в твоих глазах вопрос: а страх, совесть? Брось, ты прекрасно понимаешь, что там берут по-крупному. Словом, усыпил свою совесть и даже стал друзьям своим услуги предлагать, пока не появился однажды Он.
– Он? Кто, следователь, фэсбэшник?
– Нет. Он был, как потом оказалось, пострашнее любых конторских.
...Был конец рабочего дня, когда секретарь доложила, что некто Ива¬ненко ожидает в приемной.
– Иваненко – Иваненко... Но ведь такой не записан.
– Вот и я ему говорю, что нельзя без записи. Но он ведет себя, как будто сам заместитель спикера, – тараторила секретарша.
– Что?! – взорвался Гаймуллин. – Да во что, в конце концов, превра¬тили Думу? Мало того, что шляется кто попало, так еще и не выгонишь!
При этих словах дверь в кабинет резко распахнулась и появился посе¬титель:
– Верно-верно, шляется кто попало. А человеку с деловым, выгодным предложением, заметьте, обоюдовыгодным, приходится часы тратить на сидение в приемных...
– Вы кто? Почему врываетесь? – рявкнул Ренат на непрошеного гостя.
Но тот на удивление спокойно, не прореагировав на тираду Гаймуллина, прошел в кабинет и, по-хозяйски усевшись в кресле, представился и распорядился:
– Игорь Сергеевич Иваненко. Будьте добры, удалите секретаршу. Разговор конфиденциальный.
От такой наглости Ренат настолько растерялся, что почти механически кивнул на дверь, и секретарша, фыркнув, хлопнула дверью.
– Вот так-то, Ренат Ибрагимович, теперь садитесь. Разговор у нас будет долгий и, в зависимости от вас, результативным или с нежелатель¬ными последствиями...
– Вот что, господин, как там вас, берите-ка свой кейс и убирайтесь, иначе я вызову охрану.
– Ну-ну, Ренат Ибрагимович, не горячитесь. Это не в ваших интере¬сах. Иначе, – посетитель постучал по кейсу, – я сейчас же ухожу, а содержимое этого кейса, безусловно, заинтересует хоть вашего шефа, хоть компетентные органы.
– Вон, шантажист! – от возмущения Гаймуллин даже не прокричал, а издал какое-то шипенье.
– Сядьте! – в голосе посетителя были такие повелительно-приказ¬ные нотки, что помощник механически плюхнулся в кресло. – И посмот¬рите документы.
Он вытащил из кейса кипу бумаг и кинул их на журнальный стол ря¬дом с креслом.
Ренат неуверенно взял ту, что лежала сверху. Потом другую, третью...
Он никогда не предполагал, каким холодно-липким может быть пот от страха, и что колени сами собой могут выписывать мандраж. Это были бумаги, ходатайства, незаконные, полузаконные, которые он раздавал от имени шефа и своего. Но самое ошеломительно-угрожающее было то, что к каждой такой бумаге подкололи другую, удостоверяющую, что господин Гаймуллин Р.И. получил за данную бумагу указанную сумму (в цифрах и прописью), и подпись того, с кем он имел дело.
– Как? Кто? Как вы собрали все эти расписки? Иваненко иронически ухмыльнулся:
– Кто и как – неважно. Важно, что нам давно известна эта сторона вашей деятельности на поприще помощника «слуги народа». – И стал собирать бумаги, укладывая их в кейс.
– Что в прокуратуру собрались? – попытался взять себя в руки Гаймуллин.
– Ну, вы и наивный человек... Сначала я отдам это все вашему шефу – а он покруче и действеннее любой прокуратуры. Вам ли не знать, как он не любит, когда деньги утекают мимо партийной кассы, то бишь его карма¬на. А потом...
– Хватит. Что вы хотите?
– Наконец-то я слышу речь не мальчика, наделавшего со страха в штаны оттого, что нашкодил, а приходящего в разум взрослого мужчины.
Ренат в мгновение прокрутил сцену объяснения с шефом, представил, как тот, скорый на мат и на руку, унижает, угрожает и пинает так, как никакой мент не приложит... Это конец не только его карьеры, но и тому совсем нехилому ручейку баксов, который постоянно тек в его карман.
– Я согласен, что мне нужно делать?
– А я и не сомневался, – хохотнул удовлетворенно Иваненко. Он, казалось, получал истинное наслаждение и удовольствие от унижений, в которые окунул Рената. – Прежде всего, скажу, что вам не надо делать. Не будьте таким неразборчивым и мелочным.
Посетитель помахал перед лицом помощника кипой бумаг:
– С кем связываетесь? Здесь есть суммы всего на пятьсот баксов. Правда, есть и на тысячи. Все равно фуфлыжные суммы. И за них партне¬ры легко сдали вас. У нас по-другому. Меньше десяти – пятнадцати штук в месяц получать не будете. Но при одном условии – никаких побочных дел и контактов. Работаете с нами и только с нами.
– С вами, а кто это вы? И что за работа?
– А вот об этом в другой раз. И запомните – ни одно ваше действие не останется незамеченным. Через неделю с вами свяжется наш человек и даст конкретное задание. Все. Я ухожу.
– Но как я узнаю, что он от вас?
– Ну, к примеру, условной фразой будет, – Иваненко на секунду задумался. – Нельзя ли попасть к вам на прием (время укажут отдельно) по поводу ущемления прав вашей партии в каком-нибудь Мухосранске.
– Иваненко довольный заржал. – Хотя, скорее всего, скажут в Омске. В общем, я ушел. – Он помахал еще раз перед лицом Гаймуллина пачкой бумажных «вещдоков», прежде чем убрать их в кейс и снова ехидно хихикнул:
– Привет шефу! Впрочем, до поры до времени мы воздержимся от этих приветов, сколько – зависит от вас.
Марина сидела подавленная и ошеломленная. Ренат устало откинулся на спинку кресла. И только тут она поняла, насколько он измучен, загнан в угол.
– Знаешь, давай кофейку сварганю. Самое трудное и неприятное в твоем рассказе еще впереди? Я – на кухню. Ты покури пока.
– Самое страшное и мерзкое началось в тот день. Я втянулся в торговлю. (Держись крепче, иначе завалишься в обморок.) Нет, не оружием, не стратегическими металлами. Весь ужас в том, что я стал наркоторговцем. Чашка выпала из рук Марины. Тонкий фарфор жалобно звякнул и разлетелся вдребезги. Ренат вздрогнул и вдруг засмеялся горьким, каким-то постыдным смехом:
– Не находишь, что это символично. Вот так и моя жизнь. Вдребезги... Ладно, вари кофе, и продолжим. И я расскажу тебе главное – что это за наркобизнес, кто в нем повязан. Как я им липовые документы на депутат¬ских бланках фуговал – на открытие, поддержку фирм, фондов, большей части медицинско-благотворительных. А на самом деле это целая сеть предприятий «белой смерти». И заметь, зелье это ни одна таможня не «заметёт». Потому что существует где-то в Москве лаборатория, в которой наш местный Бутлеров получает препарат, сходный с ЛСД, но чище и забористее. У меня, старуха, все документы на это собраны. Как у того гада Иваненко – полный кейс. Только теперь это мое оружие против них.
Ренат замолчал, а Марина принесла из кухни крепкий, горячий кофе:
– Слушай, а если они узнают про этот кейс? Ты представляешь, что это будет последний день твоей жизни...
– Я понимаю. Потому и пришел к тебе. Ты сможешь распорядиться этими документами.
Марина оторопело смотрела на Рената:
– Старик, что я тебе сделала, что ты решил укоротить дни моей не очень складной жизни?
Ренат замялся, заерзал, опустил взгляд:
– Понимаешь: если я обращусь в какую-то газету, то еще до того, как доеду туда, ликвидируют и меня, и документы.
– И потому ты решил уступить эту возможность мне. Старичок, я уже давно не занимаюсь подобным материалами. И даже не из-за страха за свою жизнь. Хотя, согласись, и этот аргумент немаловажен. Просто убеди¬лась в бесперспективности подобных начинаний. Так что извини. Я те¬перь больше по части литературной. Правда, твой рассказ тоже похож на триллер. Но... – Марине стало стыдно, что она отказывает этому напуган¬ному, запутавшемуся человеку, и она пошла напопятную.
– Слушай, у меня есть надежный человек в Управлении по борьбе с наркотиками, давний приятель. Давай я с ним свяжусь.
– Ни в коем случае! – панически закричал Ренат, так что его затряс¬ло мелкой нервной дрожью. – Там у них свой человек, крупный чин. Кончат и тебя и меня.
– Ладно. Считай – убедил. Дай мне несколько дней подумать, сооб¬разить, как будем действовать дальше. Вместе.
– Думаешь, у нас есть шансы?
– Честно? Шансов, думаю, нет. Но ты мне звякни домой дня через три – четыре, часиков в восемь вечера. Может, что-то вытанцуется.
Уходил Ренат за полночь. Марина с Найдой провожали его у порога. Что-то защемило у нее в груди, когда она смотрела ему в спину. А Найда, вдруг сев у двери, завыла тихо, но горько. Марину взяла злость на себя – опять куда-то собралась ввязаться. Нужно ей это?! Все было так спокойно и размеренно в ее жизни. И вот явился человек из прошлого и разбередил в ней, как казалось, уснувшее навсегда чувство азарта, знакомое каждому журналисту, какого-то внутреннего нетерпения, как у гончей, готовой со¬рваться в погоню за дичью.
– Черт бы тебя побрал, Гаймуллин, черт бы тебя побрал, вместе с твоим придурошным шефом. Не хочу, ничего не хочу... Менять ничего не хочу, потому что бестолку. Выпутывайся ты, дорогой сокурсник, сам. А мы оста¬емся в стороне. Верно, милая? – спросила она Найду.
Но странное дело – собака абсолютно не прореагировала на ласковый голос хозяйки. Она легла у порога и смотрела на дверь, в которую только что ушел Ренат. Марина никогда не видела у Найды такого взгляда – та словно жалела ушедшего, хотела вернуть его, защитить от чего-то.
 
ГЛАВА 3
Профессор Большаков едва успевал отвечать на телефонные звонки. В кабинет не раз заглядывала и старшая сестра, и сестра-хозяйка. Был понедельник, и бумаг на подпись накопилось немало. Дверь то осторожно и тихо, то резко ходила туда-сюда. Наконец, не обращая внимания на то, что он говорит по телефону, решительно вошла старшая:
– Андрей Алексеевич, больного Травкина никак не могут вывести из наркотической комы. Подойдите срочно. – И, хлопнув дверью, удалилась.
– Да, да, дорогой, я перезвоню через полчаса, и мы все обсудим. Простите, тяжелый случай – надо бежать.
Он в сердцах шарахнул трубку об аппарат, обругал некстати подвернувшегося наркомана Травкина и пошел в палату...
Отделение клиники, которым руководил профессор Большаков, считалось одним из самых тяжелых. Сюда свозили алкогольных делирантов, наркоманов, которых в любой другой больнице не вытащили бы почти с того света. А Большаков по праву считался в Москве одним из лучших, если не лучшим психиатром-наркологом. Его методика, умение «рабо¬тать» с конкретным больным, учитывать психический статус, состояние организма приносили результаты, о которых и сам Большаков, и его колле¬ги не раз делали доклады на профильных научно-практических конферен¬циях. Коллеги особенно уважали и даже почитали Андрея Алексеевича за то, что свою обширную практику он сочетал с научной работой. Здесь же, в клинике, было у него самое притягивающее его место. Там он, отработав в полную нагрузку смену, мог засиживаться за полночь. Это была лабора¬тория, про которую ходили легенды. Утверждали, что вот уже который год профессор Большаков работает над изобретением препарата, который пе¬ревернет всю наркологию, позволит на биохимическом уровне разрушать зависимость организма от наркотиков, алкоголя. Он был одержимым, фа¬натиком своего дела. И еще оптимистом – за несколько лет опытов, часто не очень удачных, порой близких к желаемому результату, ни разу не усомнившимся в том, что добьется своего.
И еще Большаков был человеком, преданным именно своей, российс¬кой науке. Конечно, он следил за работами своих зарубежных коллег, знал, что там многое делается в этом направлении. От того еще горше делалось ему, когда на международных конференциях обнаруживалось, что резуль¬таты зарубежных коллег, казалось, были ближе к цели. Вот, к примеру, китайцы уже наладили выпуск и продают в США, Германию, Францию препарат, который оказался очень эффективным, дает устойчивые резуль¬таты. А исследователи в России действуют на несколько порядков ниже.
Коллеги уважали Большакова и за то, что на совещаниях самого высокого уровня при министрах, их замах он резко и нелицеприятно разносил в пух и прах высокое начальство. Доказывал, что, сколько бы мы ни совер¬шенствовали методику лечения алкоголиков, наркоманов, все это блеф и пустышка. Обрушивал гнев на тех, кто отвечает за социально-психологическую адаптацию больных.
Вот таков был профессор Большаков. Трудяга и исследователь. Чело¬век отзывчивый, не привыкший отказывать в помощи больным, если его вызывали из дома ночью или в выходные с дачи.
Он сидел в кабинете, прихлебывая горячий кофе вперемежку с затяж¬кой сигаретой. То ли в полудреме, то ли в яви перед ним стояло лицо наркомана Травкина, которого он только что вытащил с того света. Боль¬шакова передернуло: малоэстетичное это зрелище – созерцать останки разрушившейся человеческой личности. Первые годы у него было к подобным пациентам какое-то брезгливо- гадливое отношение. Но потом оно атрофировалось, сменилось доведенным до автоматизма профессионализмом.
Иногда по молодости он позволял себе дискуссии на тему: что гуман¬нее – дать вновь жизнь человеку или отступить? Уже тогда он понял, что через какое-то время тот попадет к нему снова и снова. И его организм, личность пройдут к тому времени «период полураспада», станут вмести¬лищем болезней, кладбищем разумных человеческих эмоций.
Но дискуссии эти Большаков вел... сам с собой. Ибо если бы высказал подобные взгляды в среде коллег, то явно не был бы понят. Никто и никог¬да, глядя на нынешнего удачливого, уверенного в себе профессора, не поверил бы, что когда-то в молодости и его грыз червь сомнения.
– Андрей Алексеевич, – вошла в кабинет старшая. – К вам посетительница, мать больного Сидорова. Просится на беседу.
– Катюша, ну почему ко мне? Да, я заведую отделением. Но пусть и молодые коллеги беседуют с родными больных, которых ведут. Кто у нас ведет Сидорова? Спиридонов? Вот пусть и говорит с его матерью. Я, деточка, устал. Дайте мне прийти в себя после Травкина. Все-таки пять часов тащили его с того света. Иначе я когда-нибудь в подобном случае сам туда отправлюсь. Извинись, деточка, за меня. Мне ведь еще надо в лаборатории сегодня поработать.
– Конечно, конечно, Андрей Алексеевич. Может, еще кофе? Нет? Ну, отдохните.
Большаков закрыл глаза и мгновенно провалился с тягучий, глухой сон.
Он не знал, сколько проспал: минут тридцать, сорок, когда переливис¬тая трель телефона ворвалась, вернула в действительность.
– Да, Большаков.
– Кто-кто?! Господи, Марина, деточка. Неужели у тебя проснулась совесть, и ты через полгода вспомнила обо мне? Ну, полно, полно, оправдания не нужны. Я всегда рад тебя слышать и видеть. По делу? Консульта¬ция? Деточка, ты в порядке? Голос твой мне не нравится. Когда можешь приехать? Постой, дай соображу. Сейчас у нас пять часов. Мне надо еще часа три поработать в лаборатории. А как ты смотришь, если старый лове¬лас пригласит тебя сегодня поужинать? Я чувствую, что с тобой что-то не так, потому отказ не принимается. Это я тебе как бывший наблюдающий тебя врач заявляю... Вот и умница. Полдевятого жду тебя в машине у твоей редакции. Целую, детка.
Большаков отключил из розетки телефон. Ему хотелось отрубиться от всего, подумать о Марине. Славная, умная, а главное – что по нынешним временам большая редкость – интеллигентная. Когда-то он выводил ее из депрессии и невольно не на шутку увлекся пациенткой. Но дальше симпа¬тий с обеих сторон, понимания и приносящих обоим удовлетворение раз¬говоров о жизни, литературе, философских споров дело не пошло. Она была легким человеком, с ней Большаков не боялся высказывать спорные, не очень этичные мысли о своей профессии. Она не спорила, а будто думала вслух. Не так, как он, но и не судила его. Почему-то рядом с Мари¬ной Большакову хотелось быть чище, отбросить присущую жесткость и категоричность...
Но не случилось. Они остались добрыми друзьями, в чем-то близкими во взглядах, в чем-то разными. Телефонные звонки, редкие, на бегу, встре¬чи. Как бы там ни было, эта женщина несла ему понимание, возможность не прятать свои мысли. И он был благодарен ей.
 
ГЛАВА 4
Начальник Управления по борьбе с наркотиками полковник Поликар¬пов устраивал подчиненным разгон. Опера, бывалые и разбитные; сдер¬жанные новички, фиксирующие под ироничными взглядами первых ука¬зания начальника, делали вид, что всё «примут во внимание, учтут, акти¬визируются». Только капитан Никитин сосредоточенно что-то чертил в блокноте. Наклонился к сидевшему рядом Сенечкину:
– Пахучее вещество из шести букв.
Не только Сенечкин, но и другие ребята знали, что Никитин «тщатель¬но готовился» к каждому подобному «разбору полетов»: вырезал из газеты кроссворд и заключал с кем-нибудь пари, что до конца совещания весь его «расщелкает».
– Чего? – прошипел Сенечкин.
Никитин повторил вопрос.
– Дерьмо, – уверенно ответил Сенечкин. Да так, что сидевшие рядом товарищи и знавшие, в чем дело, не удержались от хихиканья.
Поликарпов, тоже наслышанный о «хобби» капитана, не стал повы¬шать голоса, как обычно, а ехидно отчеканил:
– Капитан Никитин. Вот вам вопрос для вашего ребуса...
– Кроксфорда, товарищ полковник.
– Прошу не перебивать. Так вот вам вопрос: почему вы и ваши напарники ловите одну шушеру. А ни одного крупного поставщика, никаких мер по поводу того, что в Москве появилось какое-то новое, как вам подсказал коллега, дерьмо, – ничего у вас нет.
– Прошу прощения, товарищ полковник, дерьмо – это то, с чем нам раньше приходилось «встречаться». Новый препарат – это, извините, не¬что более сложное...
– Так и работаете! Используйте информаторов, агентов, устройте об¬лавы в дискотеках – кто-то из наркоманов наверняка расколется.
– Да, кроссворды отгадывать проще: там одно слово – и ответ готов, – иронично вздохнул Никитин.
– Прекратите, капитан! Ваше ерничанье в конце концов плохо кон¬чится. Идите и разработайте план операции. Пора всерьез выяснить, что за Менделеев объявился. Доложите мне через два дня.
Все встали и потянулись из кабинета полковника. Выйдя за дверь, кто-то хихикнул, кто-то покрутил, глядя на Никитина, пальцем у виска, а Се¬нечкин предупредил:
– Ты, Димка, довыпендриваешься...
Впрочем, все знали, что Никитину все сойдет. Недаром его прозвали Везунчиком. Самые сложные и запутанные дела раскручивались его, Никитина, опергруппой. Он был оперативником от Бога. Но вот в случае с новым зельем Никитин забуксовал. За все свои самые надежные инфор¬мационные ниточки дергал, лучших оперов отряжал в места, где можно выудить хоть какие-то сведения. Все оказывались пустышками.
В кабинет Никитина четверо оперативников ввалились не в сильно приподнятом настроении. И не из-за разгона у Поликарпова. Все понима¬ли, что ухватиться не за что, что работа предстоит хреновая.
– Сели, братцы, удобно и комфортабельно, – распорядился Никитин.
– Будем думать. Может, сообща что и смозгуем. Мы, конечно, не Бутлеровы (так окрестили неизвестных изготовителей новоявленного наркоти¬ка), но тоже мозгами шевелить умеем, а не только стрелять и догонять... Давай, Сенечкин, доложи, что тебе наши химики разъяснили по поводу этого... Как бы нам его окрестить? Ну, эрудиты, как, к примеру, звали хими¬ка Бутлерова?
– Начальник, это по части твоих кроссвордов, – пробасил старший лейтенант Вася Крапивин. – Но вроде Александр или Алексей.
– Заметано. Для краткости в будущем новый наркотик будем имено¬вать АБН – Александр Бутлеров-наркотик, – резюмировал Никитин.
– Ну, ты, начальник, иногда то циником, то богохульником бываешь.
– Все. Разминка закончена, – голос Никитина стал жестким, и все разом подобрались. Начиналась мозговая атака. – Докладывай Сенеч¬кин.
– Докладываю, товарищ капитан. Вот анализы наших химиков той малой дозы, что мы изъяли у Черныша. По химической формуле АБН (всем понятно, о чем речь?) схож с ЛСД. Действие примерно одинаковое. Но мнение химиков таково: АБН – препарат, хоть и поступивший на рынок, еще сырец. Кто-то где-то колдует, доводит его до кондиции. И тог¬да, ребята, наши химики чуть ли не хватились за голову от ужаса, когда АБН будет доведен до кондиции, он станет страшнее и опаснее ЛСД, голубого льда и прочих гашишей-малышей по сравнению с ним. Вывод – где-то налажено отнюдь не кустарное производство и руководит им если не Ломоносов, то человек очень талантливый, если не гениальный.
– Да, что нам впервой с гениями общаться, – пробасил Вася Крапи¬вин, – помните...
– Отставить воспоминания. Начинаем обдумывать схему и план опе¬ративных мероприятий, – распорядился Никитин. – Значит так...
Последние его слова прервал телефонный звонок.
– Капитан Никитин слушает, – привычно отозвался Дмитрий и умолк, слушая кого-то на другом конце провода.
– Слушай, дежурный, а тебе больше позвонить некому по поводу дра¬ки на дискотеке. У нас серьезное дело, а ты... Ну-ну, – голос Никитина напрягся, лицо стало тревожно-озабоченным. Он посмотрел в сторону ре¬бят и вдруг заорал, – слушай, у тебя, что башку заклинило, соображаешь туго? Надо было начинать с этого, а не рассказывать, как весело отдыхает наша золотая, продвинутая молодежь. Давай четко: сколько, где, куда увезли. Понял. Отбой.
Оперативники уже встали, кто-то пристегивал кобуру, кто-то натяги¬вал куртку. По тону начальника они поняли: случилось что-то серьезное.
– Погнали, ребята. В «Склиф» доставили двух подростков в наркотической коме. Опять дискотека. Поехали. Машины берем две – одна в дискотеку, вторая – в «Склиф». По дороге разберемся, кто куда двинет.
 
ГЛАВА 5
Что-что, а вкус у профессора Большакова был отменный. Марина не раз отмечала его пристрастие к вещам изящным, эстетически безупреч¬ным. Щедрость, с которой он делал подарки, сочеталась с такой простотой и искренностью, обезоруживала и не позволяла произносить банальное: ну что вы, зачем? Вот и ресторан, в который они пришли с Мариной, выг¬лядел... нет, не роскошно, а просто. Но это была та простота, в которой все настолько сочеталось и было гармонично, что и сам посетитель начинал чувствовать себя просто, уютно, желанным гостем, которого ждали.
В кабинке на двоих, куда их любезно пригласил хозяин, горели све¬чи. На столе в высокой хрустальной вазе стояли три необыкновенной красоты орхидеи.
– Спасибо, Андрей Алексеевич. Вижу, за это время вы не забыли мои любимые цветы. – Марина была признательна Большакову. И не только за цветы, но и за то, что они вместе в спокойной, элегантной кабинке, что вокруг нет жлобских лиц, девиц с откровенно ищущим взглядом.
– Детка, это я благодарен тебе, что позвонила. – Профессор смотрел на нее внимательно, тепло и вместе с тем профессионально-изучающе.
– Андрей Алексеевич, не надо. Я вижу, что вы снова изучаете меня, как когда-то, я уже не ваша пациентка, а друг. И психический статус мой стабилен и непоколебим. Я «удалилась от горячих точек и тем».
– А это правильно?
– Относительно размеренная жизнь, без конфликтов с псевдогероя¬ми, без копания в грязи...
– Знаешь, Марина, – Большаков поднял бокал с шампанским. – Выпьем за тебя. Может, ты и вправду выбрала ту линию в жизни, которая оградит тебя от стрессов, депрессий. Будь здорова!
Они выпили. Но странное чувство охватило Марину. Ей было спокой¬но рядом с профессором. И в то же время, желая рассказать ему о Ренате, посоветоваться, она сомневалась: имеет ли она на это право. Из задумчи¬вости ее вывел мягкий голос Андрея Алексеевича:
– Детка, ты никогда не умела мне лгать, потому что знала – бесполез¬но. Я ведь как-никак неплохой специалист и вижу, что ты и сегодня при¬шла не просто потому, что соскучилась по мне.
– Да что вы, Андрей Алексеевич...
– Не надо, это хоть и обидно, но я рад, что все-таки нужен тебе. Ты еще не решила, говорить ли со мной о том, что тебя волнует. В этом случае не надо. Я подожду, когда решишься. Но ты же знаешь, что я беспокоюсь за тебя и, если смогу чем-то помочь, можешь звонить в любое время.
– Просто, – замялась Марина. – Это касается моего старого знако¬мого. У него жуткие неприятности, он до смерти напуган. И я не знаю...
– Можешь привозить его ко мне на консультацию в любое время. Мы его быстро избавим от страхов и тревог, если только дело не зашло слиш¬ком далеко. Впрочем, ты же знаешь – я берусь за самые сложные случаи.
– Но тут дело не по вашей части, хотя и замешана наркология. Большаков удивленно поднял брови:
– Ну, если наркология... Слушай – давай, в конце концов, поедим, а? Ведь мы оба после работы.
Ужин был отменным, и не только потому, что профессор подобрал блюда на Маринин вкус. Каждый раз после таких встреч ей казалось, что еще чуть-чуть и их отношения перейдут в другую, более близкую стадию. Но каждый раз этого не случалось. Может быть, и к лучшему, потому что разрушило бы что-то, что дорого им обоим. Она знала это наверняка. В конце концов, кому она может довериться, как не этому человеку, которого знает не один год... Ничего лишнего она не скажет, даже не намекнет про Рена¬та. И она решилась:
– Вы, как всегда, правы, дорогой мой профессор... Я хотела с вами посоветоваться.
– Ты уверена, что решила? Тогда рассказывай – я весь внимание.
– Андрей Алексеевич, скажите, можно в условиях непроизводствен¬ных, так сказать полулегальных изготовить наркотик, который будет силь¬нее, опаснее ЛСД?
Взгляд Большакова стал профессионально-бесстрастным:
– Деточка, я хорошо знаком с зарубежной практикой по этому вопро¬су. Практически такого препарата сейчас нигде нет.
– Да есть же, есть, я вам говорю, – сорвалась на крик Марина. – И не за рубежом, а у нас! Уже были два смертельных случая.
– Два? Смертельных? Детка, уж я бы об этом знал. И запомни: у нас, насколько я знаю, ничего подобного нет. Может, оттуда что-то поступает?
– Нет, Андрей Алексеевич. Именно у нас какой-то гениальный химик работает над этим.
– Марина, я думаю, что, если бы появился какой-то новый тип наркотика, его отдали бы на анализ в мою лабораторию. А уж мы бы выяснили: или это, действительно, что-то новое, сверхопасное, или у наркоманов был обычный передозняк.
– Кстати, как продвигается ваше изобретение века? Простите, что сразу не спросила, зная, насколько это важно для вас?
– Скоро, очень скоро будем праздновать победу. Месяц, другой... Думаю, ты придешь не только, чтобы написать материал, а разделить со мной радость.
– И все-таки, Андрей Алексеевич, все, о чем я вам говорила, не бред. Мне об этом рассказал знакомый. Он, бедный, запутался, как-то повязан в торговле именно этим зельем. Теперь хочет выйти из игры – страх и со¬весть взыграли. Предлагал мне материалы с доказательствами. Я, между прочим, отказалась – жить хочу, да и не верю я, что, даже если опубликую документы, что-то изменится.
Профессор испуганно, со страхом смотрел на Марину:
– Детка, я тебя умоляю не связываться с этим человеком. Если он говорит правду – откажись под любым предлогом. Я и сам начинаю опасаться за тебя. Хотя это больше похоже на бред сумасшедшего, какого-нибудь горе-изобретателя с параноидальным синдромом. Но и тогда он опасен.
– Что вы, он очень серьезный человек, служит в таком учреждении...
– Ладно. Мне неважно, где он служит. Но как только он объявится, позвони. Я, правда, малыш, опасаюсь за тебя.
– Обязательно. С Ренатом я свяжусь через три-четыре дня и сразу позвоню вам.
– Вот и ладненько. Ну что, встали? Тебя, как всегда, домой и, как всегда, одну...
– Андрей Алексеевич, милый, не надо.
По дороге Большаков купил Марине огромный букет роз и большущую коробку конфет. У подъезда нежно обнял и поцеловал в щеку.
– Спи спокойно. И обязательно жду твоего звонка.
А Марина колебалась: может, пригласить его «на чашку чаю». Но тут же внутренне приказала себе: «Не опошляй, Глазырина». Послала Боль¬шакову воздушный поцелуй и скрылась в подъезде.
 
ГЛАВА 6
Везунчик с Колей Сенечкиным примчались в «Склиф» минут через тридцать после телефонного сообщения о происшествии на дискотеке. Им не надо было искать, куда идти, кого спрашивать.
– Считай, капитан, если так дело пойдет дальше, мы с тобой тут пропишемся, – заметил Сенечкин. – Итак все «морго-реанимации» здеш¬ние изучили.
– Не остри, – пресек шутку подчиненного Никитин. – И заруби на своем длинном носу – так дело дальше не пойдет.
– Ну-ну, – отреагировал скупо Николай. Он понял, что краткость и категоричность капитана говорят о том, что у того уже есть план оператив¬ных действий. – Только бы эти ханурики выжили, – закончил он, когда подошли к реанимационной. Голос у Сенечкина, при его нежно-женствен¬ной внешности, был трубный, ребята столько раз ему советовали:
– Колян, давай тебя кастрируем, а то ты своим басом нам не одну засаду сорвал. «Шепоток» твой не раз обращал в бегство клиентов, пока мы успевали кобуру расстегнуть... А так... Представляешь: одеваем тебя полусветской дамой и запускаем в самую гущу наших подопечных. Кайф! Успех – верняк.
Сенечкин реагировал соответственно:
– Ежели пользы и раскрываемости ради, да Поликарпов письменный приказ издаст – я готов...
Вот и сейчас, войдя в предреанимационнуто, по выражению лица знакомого им хирурга, сидевшего уже без маски, они поняли: дело хреновое И тот слышал последнюю фразу Сенечкина:
– Не выжили, ребята, ваши ханурики. Мы все сделали, чтобы выта¬щить их. Но то ли передозняк большой, то ли... – хирург замялся.
– Ну что, что? – нетерпеливо выкрикнул Никитин. – Не томите – времени у нас нет.
– Понимаете, господа сыщики, картина, само течение комы, анализы показывают, что наркотик какой-то не очень понятный. Похож на ЛСД, но в то же время мы с таким еще не встречались. Может, что-то новенькое из-за границы приплыло. Только при такой дозе ЛСД нам бы все бы все-таки с трудом, но удалось их вытащить. А тут... – хирург беспомощно развел руками. – Тут задачка для вас, ребята.
– Кроксворд для Никитина, – попробовал пошутить Сенечкин.
– Ну, кроссворд, ребус или шарада... – поднялся с кресла хирург. – Разгадайте его скорей, парни. А у меня, извините, опять полутруп по неотложке. – Он пошел к выходу, но у двери замедлил шаг, обратился к Никитину:
– Советую, капитан, связаться с профессором Большаковым. Почти мировое светило в интересующей вас отрасли. Хотя, думаю, в этом случае и он бы не смог ничего сделать.
– Большаков? – Дмитрий пытался вспомнить, где он слышал эту фамилию.
– Думаю, на каких-нибудь курсах повышения, переквалификации он, наверняка, просвещал вас по профилю вашей деятельности. Да еще говорят, что он близок к открытию какой-то уникальной панацеи, которая или осложнит, или упростит вашу работу. Одним словом, свяжитесь с ним – он проконсультирует.
– Но ведь сейчас полночь...
– А завтра будет утро, и вы его наверняка застанете в клинике.
– Простите, доктор, вижу, что вы торопитесь. Еще один, последний вопрос: следов побоев, травм на телах не было.
– Можете поверить – абсолютно никаких. Кстати, и вены, не в при¬мер другим наркоманам, не исколоты. Смею утверждать, что эти двое уко¬лолись всего раза два-три. Кстати, завтра патологоанатом выдаст вам зак¬лючение. Все, убегаю. Всего!
– Спасибо, – почти хором ответили сыщики.
Вышли в коридор, закурили под лестницей, озираясь, как школьники.
– Что, Николай, не худо бы узнать, как звать-величать, кто такие эти бывшие молодые люди. Пойдем в регистратуру, поинтересуемся, были ли при них какие-то документы.
– Представляешь, господин-товарищ начальник, если при них ничего не было... – в голосе Сенечкина звучали тоска и уныние от того, насколь¬ко может затянуться опознание трупов, а значит и все дело.
Но им повезло. Бодро-аккуратная регистраторша отрапортовала, слов¬но полковник на приеме у генерала:
– Значит так, товарищ капитан Никитин. Данные известны. При обо¬их были студенческие билеты. В карманах кожаных курток.
– Кожаных, говорите? Значит, и джинсы на них имелись? Кто извле¬кал содержимое карманов? Что-нибудь еще было в них? Записки, деньги, какие-нибудь жвачки-шмачки?..
– Ничего, товарищ капитан. Денег совсем мало – ну, по десятке у каждого.
– Естественно, – встрял в разговор Сенечкин. – Потратились и на проход в дискотеку, и на «приход»...
Но тут же умолк под взглядом Никитина.
– Девушка, пусть кто-то проводит старшего лейтенанта Сенечкина, чтобы он хорошенько обследовал все вещи погибших. А мне дайте их документы.
Сенечкин ушел, а Никитин, милостиво допущенный в регистратуру, чтобы не мозолить в коридоре глаза входящим и выходящим, в «Склифе» ночь – почти самое напряженное время, устроился за маленьким столиком и взял студенческие билеты.

Существует расхожий взгляд на личность оперативников-сыскарей. Будто бы род деятельности формирует в них цинизм: им-де труп носком ботинка ничего не стоит перевернуть, якобы у них атрофировано чувство, что перед ними не еще живший час-два-десять часов назад человек. Так: трупешник – безличное и бесполое существо, которое осложняет и без того нелегкую их жизнь.
Может быть, и так. Какие-то чувства работа эта притупляет, какие-то обостряет, и не нам, дилетантам, рассуждать об этом. Всё равно до конца не разберешься. Пока не побываешь в этой шкуре...
Никитин уже десять лет был «витязем» в этой самой шкуре. И все равно, взяв сейчас в руки студенческие билеты двух мальчишек, медлил, как всегда, их открывать. Он и в этих случаях словно разгадывал крос¬сворд. Мысленно представлял, какое лицо он сейчас увидит... А потом сравнивал воображаемый портрет с оригиналом, проверяя свою интуи¬цию, психологические способности...
С первой фотографии смотрел мальчишка с глазами скорее застенчи¬вой барышни. Так, подбородок безвольный у тебя, Кедрин Сергей Степа¬нович, студент строительного института. А вот второй тип – совсем дру¬гой: дерзкий взгляд, тонкие черты лица, нервный мальчишечка, своенрав¬ный. Кто это? Сеславинский Юлиан Лазаревич. Ишь ты, и имя с отчеством не хухры-мухры... Институт, соответственно, у тебя, Юлиан Лазаревич, престижный, куда раньше только «дети одаренных родителей», а нынче отпрыски толстосумов-нуворишей поступают.
У Никитина была цепкая профессиональная память, и он чувствовал, что фамилию Сеславинский где-то слышал. Звучная, конечно, с претен¬зией... Но нет, не поэтому. Сеславинский... Стоп! Не Сеславинский, а Сеславинская Инесса Аркадьевна. Как забыть такую колоритную даму! Возглавляет какую-то фармацевтическую фирму, напрямую работающую с западными поставщиками. Они встречались на юбилее его шефа – полковника Поликарпова. Гуляли, как нынче говорят, скромно, но со вку¬сом. Сеславинская выделялась среди прочих дам особым шармом, скром¬ным черным платьем (этак за тысячу баксов) и раскованностью, которая отличает современных бизнес-леди. Но вместе с тем все в ее облике было пронизано женственностью. Словом, гармоничная сегодняшняя дама.
«С кем же она была? Вроде не одна, – вспоминал Никитин. – Госпо¬ди, да с ней же был помощник этого клоуна-депутата. Точно, Их предста¬вили тогда друг другу – Иваненко Игорь Сергеевич. Вроде шеф сказал, что он ему какой-то родственник. Неужели совпадение? Или Юлиан Лаза¬ревич родственник этой Инессы?
В окошечко регистратуры просунул голову Сенечкин:
– Разрешите на прием, товарищ капитан. История болезни у меня номер...
– Слушай, сейчас второй час ночи – не самое удачное время для шуток. А историю твоей болезни и диагноз я знаю. Но при даме, – он кивнул в сторону кимарившей регистраторши, – подобные вещи гово¬рить неприлично.
– Один ноль, как всегда, в пользу начальства, – смирился Сенечкин. – Вылезайте из этой клетки, товарищ капитан, пошептаться надо.
Им отвели какую-то пустующую каморку, почему-то назвав ее врачебным кабинетом, зато с телефоном, даже курить разрешили.
– Значится так, Дмитрий Николаевич. Трупы чисты. Никаких синя¬ков, гематом, ран, переломов нет. Следовательно, драка и поножовщина исключаются. И ребятки упитанные, на завзятых наркоманов со стажем не тянут. В карманах – ничего. Вывернул все наизнанку. Завтра заберем у патологоанатома заключение. А что за птенцы наши трупы?
– Вот тебе документы, Николай, позвони, чтоб прогнали через компьютер. Займешься этим сам. А я в Управление – узнаю, что ребята на дискотеке выяснили.
– Шеф, перекусить бы. Парни-то наверняка по пути для вас чего при¬хватили. А меня на голодную смерть обрекаете...
– А ты к сестричкам дежурным подкати – они, наверняка, с собой берут или варят что-нибудь в ночную смену. Обаяй их. И не будет у нас к утру третьего трупа, то бишь помершего от голодной смерти на боевом посту верного товарища. Пока! Что срочное – звони.
В Управлении Никитин пришел в ужас и набросился на подчиненных:
– Вы что, сдурели или сами там чего нанюхались? Полдискотеки приволокли сюда?!
– Николаич, спокойненько. Не нервничай. Мы сейчас проводим от¬сев. Может, чего зацепим. Взглянул бы на них, ты же психолог – сразу определишь, кто не нужен, а кого и потрясти можно.
– Ладно, только курну и начнем.
– Давай, капитан, а то половина из них орет – требует звонка адвока¬ту, а вторая половина – звонка домой, чтоб папа «Мерседес» прислал...
– Пусть орут, пока не покурю, кстати, и не перекушу – есть чего?
Потерпят.
...Почти всю пеструю, орущую, одурманенную ораву, после соответ-ственного оформления и внушения, конечно же, бесполезного, отправили по домам. Никитин оставил двоих: длинноволосую девицу, у которой обтя¬гивающая юбчонка, казалось, была короче волос, и паренька в «джинсе» с ясным взглядом. Вроде он и девица «были не в дозе». Оба явно чем-то испуганы.
– Татьяна Викторовна Раздольнова? Марат Сергеевич Ураков? Слушайте, ребятки, сюда внимательно, ибо капитан Никитин – это я – дважды не переспрашивает, а за хорошие ответы, правильные и честные показа¬ния капитан Никитин отпустит вам мелкие ваши грешки. Ну, так кто нач¬нет?
– Ну, видела я этих двоих, что завалились на пол и глаза закатили. Но это уже позже... Вначале они нормальные были...
– Да и не танцевали, стояли у стенки, ногами подрыгивали....
– Точно. А потом к ним подошел какой-то мужик. Вроде солидный, представительный. Я еще подумала: наверное, пришел снять мочалку. Как-то не вписывался он в нашу тусовку.
– Как выглядел, не запомнили?
– Цивильно смотрелся, костюмчик, конечно, не от Версачи, но солидный.
– Ты мне, Татьяна Викторовна, про лицо его, походку, может, в нем что особенное, расскажи.
– Давайте я, – предложил парнишка. – У меня на лица память хоро¬шая. Значит так: лет 30 ему, но волосы на висках то ли седые, то ли выбе¬ленные. Нос такой мясистый и глаза... по сторонам будто шарят.
Никитин широко улыбнулся:
– Ну, Марат Сергеевич, ты просто находка для нашего ведомства. Давай, дуй со старшим лейтенантом Крапивиным. Посмотрите наши аль¬бомчики, может, узнаешь того, который «не от Версачи».
Девчонка, словно обидевшись, что ее слова не приняли в расчет, вдруг выпалила:
– А я между прочим, когда этот тип к ним подошел, рядом стояла...
– Ну и...?
– Ну и слышала обрывки фраз. Этот мужик что-то отдал тому черному, остроглазому. У них еще вроде какой-то спор вышел. Черный говорит: «Дорого». А мужик: «Скоро еще цену набавим. Академик такое качество гарантирует... Игорек мне шепнул». – Тут они посмотрели в мою сторону, я и ретировалась побыстрее, чтоб не усекли, что что-то слышала.
– Умница, домой поедешь на машине. Девица гордо удалилась, небрежно бросив всем:
– Оревуарчик!
– Оривидерчи! – отпарировал Никитин.
Он улегся в кресле, взгромоздил ноги на стол, закрыл глаза и тут же заснул. Когда вернулся Крапивин, в капитане мгновенно сработал инстинкт, и он вопросительно взглянул на Василия. Тот развел руками:
– Ничего. В нашей картотеке никого похожего Марат не опознал...
– Слушай, Вась, а тебе не приходилось слышать о некоем Академи¬ке?
– Как же, Лихачев, Сахаров...
– Да заткнись ты, знаешь ведь о чем я...
– Знать-то знаю о чем, да об Академике не слышал.
– Вот и я не слышал. Значит, хреновые мы с тобой сыскари. И вообще – дуйте все по домам – уже три ночи. А я, пожалуй, тут прикорну. Может, еще чего помозгую.
– Брось, Николаич, ложись спать. «В девять нуль-нуль» Поликарпыч с отчетом потребует всех нас.
– Пожалуй, ты прав, – уже сквозь дрему произнес Никитин. Ребята выключили свет и потихоньку вышли из кабинета.

Ровно в девять «нуль-нуль» все сидели в кабинете у полковника Поликарпова. Никитин детально, обстоятельно изложил суть дела. Упомянул про некоего Академика, невольно отметив, что в лице начальника появи¬лась озабоченность. Тот, правда, моментально уловил взгляд Никитина:
– Ну вот, уже и Академики становятся нашей клиентурой. Кстати, опознание трупов провели?
– Так точно, товарищ полковник, в восемь утра родные опознали тела погибших.
– Ну и что за шушера на этот раз ткнулась?
– Я бы так однозначно не утверждал, товарищ полковник. Ребята, похоже, были из начинающих. Кстати, фамилия одного Сеславинский.
– Ну и что? – все в группе Никитина, а особенно он сам, знали, насколько полковник умел владеть собой. Вот и сейчас он недоуменно поднял брови:
– Сеславинский? И о чем это нам говорит?
Никитину надоел этот цирк, и он, нарушая субординацию, обратился к ребятам:
– Выйдите. У меня сообщение только для товарища полковника. Ребята, не понимая, какую игру затеял Никитин, но сообразив, что произойдет что-то очень важное, вышли.
– А теперь, когда мы одни, полковник, я хочу попросить вас (он подчеркнул слово «попросить»): не надо со мной темнить – дело веду я и все равно узнаю, как связаны смерть этих ребятишек, Академик и некий Игорь, имя которого упоминалось в том разговоре...
– Да, вы... – побагровел Поликарпов, – как вы себе позволяете гово¬рить со старшим по званию? На каком основании?
– Успокойтесь, Иван Спиридонович, я специально отослал своих ор¬лов, чтоб они не слышали того, что я сейчас скажу вам... Может, это только мое больное после бессонной ночи воображение разыгралось, а может... Давайте решим вместе. Значит, вы не знаете фамилию Сеславинской?
Поликарпов побагровел:
– Может, сразу протокол будешь писать?
– Хотелось бы верить, что до этого не дойдет. Я даже не буду вам напоминать, что Сеславинская – ваша знакомая, пассия вашего, как вы мне объяснили, родственника Игоря Иваненко. Кстати, имя Игорь тоже фигурировало в том разговоре на дискотеке. У меня все. А у вас?
Поликарпов задумчиво крутил в руках авторучку, перекладывал с мес¬та на место бумаги. Какое-то время молчал, потом посмотрел Никитину прямо в глаза:
– Темнить с тобой бесполезно. Да, знаю я Игоря Иваненко – так, седь¬мая вода на киселе, видимся лишь по праздникам, раз, от силы два в год. Инесса – дама известная. Но вот что я скажу, Дмитрий, Работай, как счи¬таешь нужным. Даю тебе полный карт-бланш. В случае чего даже прикрою у начальства. Если эта парочка как-то увязла в нашем деле, хотя Инесса вряд ли – она сейчас в таком горе... И, тем не менее, уверяю, Дмитрий: отмазывать, прикрывать никого не буду.
Верить не прошу – сочтешь нужным включи и меня в свою разработку. Все, иди и действуй. А секретарше скажи, чтоб полчаса никого ко мне не пускала – занят.
– Слушаюсь, товарищ полковник, – машинально ответил Никитин и направился в свой кабинет. По пути заглянул в комнату своих оперативников.
– Ребята, меня полчаса нет. Усекли? Так что не суйтесь в кабинет. Ему надо было обдумать: искренен ли был Поликарпов или в силу своих актерских способностей разыграл эту благородно-праведную сцену перед ним, Никитиным? Он проанализировал весь разговор, но так и не нашел какого-то ответа. Шел уже одиннадцатый час. Надо собирать ребят и приступать к активным оперативным действиям...

И именно в это время в одном из высоких кабинетов раздался телефонный звонок, по прямой, правительственной.
– У аппарата, – бодро ответил хозяин кабинета.
– Боюсь, будут большие осложнения, как бы родственник не начал петь.
– А это ваше дело – чтоб такие песни не звучали, где не надо. Но сначала – документы. Вы меня поняли? И прошу беспокоить только в край¬нем случае. Да, кстати, вам не кажется, что, когда много родственников, очень хлопотно и обременительно? Все: отбой.
Короткие гудки означали, что разговор окончен.
 
ГЛАВА 7
Ночь приходит к человеку и ранним утром, и среди белого дня. Падает на него спеленывающей чернотой страха, одиночества, а потом уже чело¬век перестает ощущать ход времени. Будто оплетает его кокон одиноче¬ства и неуходящего вопроса: «Почему это происходит со мной? Зачем жить, когда потеряно самое дорогое? Пустота...»
Если бы кто-то увидел сейчас Инессу, то, встретив на улице, прошел мимо, не узнав. На нее всегда обращали внимание: и на улице, и на дело¬вых встречах, и на светских тусовках и мужчины, и женщины. Всегда элегантна, деловито-собранна. Русые волосы, уложенные волосок к волос¬ку, зеленые, цвета приглушенного изумруда, глаза. Но главное ее оружие – набор улыбок. Своя для каждого конкретного случая: обезоруживающе беззащитная, в меру игривая или ироничная, в меру насмешливая.
И только дома с сыночкой, как она называла Юлиана, с Юлечкой, взгляд ее улыбчиво-открыто, восторженно ласкал взрослого сына.
У них были отношения, скорее напоминающие приятельскую, дру¬жески-ироничную привязанность. Она гордилась красавцем Юлькой, ус¬пешно окончившим первый курс вуза, в который Инесса в свое время даже не мечтала поступить. Как ей популярно разъяснили тогда друзья: ни фамилией, ни происхождением не вышла.
Ну, с фамилией она вопрос решила, выйдя замуж за сокурсника со звучной фамилией Сеславинский. Впрочем, очень скоро Инесса обнару¬жила, что, кроме фамилии, у ее мужа не было никаких достоинств. Тот тоже понял, что красивая, всегда пользующаяся вниманием жена, кото¬рой прочили хорошую карьеру за ум, деловую хватку и сметку, ему не пара. Все-таки у Сеславинского, кроме фамилии, было еще одно достоин¬ство: мужская гордость не позволила ему быть на вторых ролях при жене. Они разошлись тихо, как говорят нынче, интеллигентно. У Инессы остал¬ся Юлька, в котором она не чаяла души, мать – еще полная жизни женщи¬на, которая взяла на себя заботу и о внуке, и о доме, предоставив дочери возможность делать карьеру. И та ее сделала – возглавляет солидную фир¬му...
Все это в какое-то мгновенье пронеслось в Инессиной памяти и рухну¬ло бессмысленным: ну и что? Зачем все это было: контакты, контракты, рауты-сауны. Она сегодня целый день не подходила к телефону, который разрывался. Инесса знала, что звонящие искренне или в силу необходи¬мости, полезности хотели выразить ей соболезнование в связи со смертью сына, которого она похоронила два дня назад.
– Да пошли вы все, – выругалась она смачно, с удовольствием, чего с ней сроду не бывало.
На столике у кресла стояла фотография Юльки в черной рамке. В вазе –надломленная черная роза. Рюмка водки, накрытая черной краюхой. Инесса пила молча, не чокаясь, и, как ей казалось, не пьянела.
Раздался звонок в дверь. Отрывистый, короткий.
Она не хотела никого видеть и решила не открывать. Сначала молчала, будто ее нет, потом, не выдержав начавшегося трезвона, заорала из комна¬ты.
– Вы там, кто бы ни был, катитесь со своим сочувствием!
Звонок стих. Инесса, вся в слезах, взяла в руки Юлькину фотографию. И тут из-за двери раздался трубно-шаляпинский бас:
– Инесса Аркадьевна, откройте – мы из милиции. Не хотелось бы ломать замок.
Она побрела к двери, открыла. На пороге стояли двое в штатском.
– Что, явились снимать допрос, как мой сын, по вашим понятиям подонок, докатился до жизни... вернее до такой смерти?
– Капитан Никитин, а это старший лейтенант Николай Сенечкин. Вы одна?
– Ну, – скорее икнула, чем кивнула Инесса.
– Сколько выпили, не спрашиваю – примерно предполагаю.
– Да что, что вы можете предполагать?! У вас же вместо мозгов – статьи УК, а вместо сердца – «броня крепка...» – Она даже сделала по¬пытку напеть последние слова.
И тут Сенечкин до того обалдел, что потом долго травил в Управлении байку о новом методе дознания Везунчика:
– Представляете: она, это, орет, оскорбляет, а Николаич, бац ей по одной щеке пощечину, потом по другой. Смотри, говорит, Николай, где тут ванная. Там мне приказал ее держать. Хотя она, скажу честно, не сопро¬тивлялась, только словесно. Да, братцы. Держать такую женщину, пусть и в подпитии, это вам...
Когда Никитин с помощью холодной воды, оказавшегося в ванной в шкафчике нашатыря привел, Сеславинскую в чувство, она вдруг прижа¬лась лицом к его груди и прошептала:
– Ради Бога, простите меня. Я вообще-то редко так по-скотски напиваюсь... Но ведь...
Никитин мягко взял Инессу за плечи, посмотрел ей в глаза:
– Вы меня простите. Пойдемте в комнату...
– Да, да, конечно. Но там...
– А мы не обратим внимание на беспорядок, мы хоть и без мозгов, как вы изволили выразиться, но с понятием.
Они сели у журнального столика. Как-то незаметно Никитин навел там порядок с помощью Инессы. Принес из кухни бутылку водки, три рюмки, по-хозяйски разлил в них, посмотрел, что рюмка у фото Юлиана полная:
– Ну, давайте молча. Слова в таких случаях не говорят.
Умытая, протрезвевшая Инесса с благодарностью посмотрела на сыщиков:
– А ведь я два дня никому не открываю и телефон не беру. Записала на автоответчик, чтоб на три дня все оставили меня в покое, что я не вскрою вены и не вздернусь на люстре.
– Не очень умно, но вам виднее, что в вашем нынешнем состоянии вам полезнее: общение или одиночество. У всех это происходит по-разно¬му.
– Вы капитан Никитин? Дмитрий кивнул.
– А вы старший лейтенант Сенечкин? Хорошая у вас фамилия – сразу улыбнуться хочется.
Инесса потянулась было снова к бутылке. Никитин мягко, но решительно взял ее и протянул Сенечкину:
– Опорожни ее, Николай.
– Один? Всю? Ну, если это приказ начальства...
– Вылей и быстро сюда!
Инесса тоже подчинилась приказному тону Никитина. Сидела присмиревшая, тупо глядя перед собой.
– Я понимаю, Инесса Аркадьевна, сколь труден для вас будет разго¬вор. Но соберитесь с силами. И мы, и вы хотим скорее найти тех, кто погубил вашего сына. Да, сразу скажу, подонком ваш сын не был. Мы опрашивали его друзей, однокурсников – все говорили о нем очень хоро¬шо. А наркоманом он стал совсем недавно – укололся раза три. Но доза и то, что он (или ему) вкололи, – какое-то очень сильное, пока не известное нам средство.
Что-то незаметно-неуловимое изменилось в лице Инессы. Глаза прояснились и светились мягким изумрудным светом.
– Знаете, капитан Никитин, кстати, можно по имени, отчеству?
– Можно. Дмитрий Николаевич.
– А меня зовите Инной. Инессой я стала, когда возглавила фирму. Сейчас кажется все глупостью, а тогда хотелось утвердиться и выделиться во всем – дурь, конечно...
– Простите Инна, – вступил в разговор Николай Сенечкин. – ваша фирма закупает лекарственные препараты за рубежом, в том числе, види¬мо, и содержащие наркотические вещества...
– Я понимаю, товарищ старший лейтенант, куда вы клоните. Не дер¬жала ли я дома что-то из подобных препаратов, которые мог употреблять Юлиан?
– Ну, в общем, есть такая версия.
– Можете сразу ее отмести. Мою фирму проверяли десятки раз и ваши коллеги, и другие органы. У нас есть государственная лицензия, в ней четко очерчен перечень лекарств, которые мы закупаем. Ничего даже близкого к тому, на что вы намекаете, нет. Представьте себе: я, наверное, белая ворона и идиотка, но, действительно, веду честный бизнес. И убеди¬лась, что это не просто безопаснее, но и выгоднее.
Сеславинская начинала все больше нравиться сыскарям. Несмотря на обрушившееся на нее горе, она сумела собраться. Никитин понял, что разговор с ней будет полезным.
– Скажите, Инна, вы хорошо знали друзей сына? Мы многих опроси¬ли, но среди них нет ни одного Игоря. А, между прочим, в его последнем разговоре о наркотиках фигурировал какой-то Игорь.
– Игорь? – Сеславинская удивилась и задумалась... – Нет, не может быть. К Юлику это не имеет никакого отношения. Тем более к его гибели.
Она словно забыла, что перед ней сидят два оперативника, и размышляла вслух:
– Хотя они в последнее время, действительно, сблизились. Уединя¬лись для каких-то мужских разговоров. Я была даже рада – ведь Юлик вырос без отца.
– Извините, Инесса Аркадьевна, – голос Никитина стал сугубо официальным. – Вы, конечно, меня не помните, но мы встречались с вами на юбилее моего начальника – полковника Поликарпова. И с вами был какой-то его дальний родственник – Игорь Сергеевич Иваненко. Вы о нем гово¬рите?
– Господи! – хлопнула себя по лбу Сеславинская. – То-то я все ду¬маю, где я могла вас видеть?
– Ну, меня вы вряд ли запомнили, а вот я вас и спутника вашего не забыл. Кстати, кто он, чем занимается?
– Вы, капитан, ставите вопросы в лоб. Отвечаю также – мой любовник. Чем занимается? Точно не знаю. Говорит, что у него сеть каких-то небольших, но в целом доходных фирм. Главное же его качество – умение общаться. У него куча знакомых – в Думе, в вашем, кстати, ведомстве...
Никитин заметил, как напрягся, многозначительно посмотрел на него Сенечкин.
– Словом, куда бы я с ним ни пришла – всюду он вхож, все с ним здороваются.
Недавно потащил меня на какой-то международный медицинский симпозиум, говорит, тебе полезно будет завязать контакты, будут-де представители известных фармацевтических фирм. А оказалось – скукотища, сугубо научные дебаты. Единственное, что я поняла – все-таки фарма¬цевт, что речь шла о том, какие новые препараты появляются...
Неожиданно Сеславинская замолчала и голосом, полным слез и горя, тихо продолжила:
– Представляете, ведь там шла речь о препаратах, которые могли бы спасти моего Юлечку. Которые помогают вылечить, вывести из комы умирающего...
Никитин не хотел ее разочаровывать, но все-таки сказал:
– Не могли бы, Инна. Тот препарат, от которого погиб ваш сын, еще мало известен. Но когда он будет доведен до кондиции... Погибнет столько детей!
– Господи! Если уж нельзя вернуть моего сына, надо спасать других. Чем я могу вам помочь? Я хочу и буду это делать. – Это говорила уже не разбитая горем мать, а энергичная, деловая женщина.
– А вы какой-нибудь благотворительный фонд откройте, пусть ваша и другие фирмы отчисляют средства на лечение наркоманов, – посоветовал Сенечкин.
Но Сеславинская, судя по ее реакции, ждала чего-то другого. И Ники¬тин понял: эта женщина будет действовать на свой страх и риск, искать убийц сына.
– Не надо, Инна, этого делать. Поверьте – мы найдем тех, кто погубил вашего сына.
– Вы что, капитан, умеете читать мысли?
– Просто исхожу из предположений. Кстати, а кто из наших ученых был на том симпозиуме?
– Погодите-погодите, Игорь же меня даже знакомил с ним. Такой интересный пожилой мужчина. Как же его фамилия? Говорили, что его сообщение произвело фурор. Будто именно он совершит переворот в лечении, профилактике наркомании...
– Его фамилия не Большаков?
– Господи, конечно, Большаков! Вы его знаете?
– А Игорь что, знаком с ним?
– Я же сказала: Игорь знает всех и вся. Но мне показалось, что его на том симпозиуме больше интересовал какой-то итальянский ученый. А с Большаковым он обмолвился парой слов, когда мы уже уходили. Игорь еще был очень расстроен, что не встретил этого итальянца.
– Ну что ж, Инна, простите нас. И большое спасибо. Вы нам очень помогли. Но, пожалуйста, без самодеятельности. Это не просьба, а приказ, – сказал на прощание Никитин. Но по взгляду женщины понял, что она обязательно ввяжется в это дело...
На улице Сенечкин, охваченный азартом сыскаря, забасил:
– Чушь, Николаич, сдается мне – надо сесть на хвост этому Игорю Иваненко. Чувствую: горячо становится.
– Приедем в отдел и все обсудим. Остынь пока, отряди кого-то пасти Сеславинскую. Как бы она не влипла куда на свою и нашу беду. Кстати, сейчас соберем всю группу и пойдем срочно советоваться к Поликарпову.
– Да ты что, начальник, этот Игорь же его родственник. Вдруг утечка...
– Вдруг-невдруг, посмотрим, друг, – отпарировал Никитин и замол¬чал. Сенечкин знал: Никитин думает, Никитина дергать и отвлекать сей¬час не надо.
 
ГЛАВА 8
Едва они вошли в Управление, как дежурный сразу сообщил:
– Товарищ капитан! Вас полковник Поликарпов обыскался. Говорит, приехал какой-то научный светила, которого вы вызывали, а вас нет и нет.
– Я вызывал?!
– Да ведь вы же сами мне вчера приказали, чтоб я пригласил профес¬сора Большакова на сегодня, на 17.00, – напомнил Сенечкин.
– А сейчас? Уже полшестого. Почему же ты мне у Сеславинской не напомнил?
– От такой женщины, товарищ капитан, трудно уйти, – попробовал отшутиться Николай.
– Кстати, медицинское заключение, экспертизу, Вася Крапивин дол¬жен был еще в 16.00 привезти.
Пока они торопливо шли к кабинету Поликарпова, Никитин мучи¬тельно вспоминал, когда же он дал указание Сенечкину пригласить Боль¬шакова. И когда тот успел? А может, Сенечкина опередил Поликарпов, зная, что они вернутся нескоро, и в приватной беседе с ученым проинст¬руктировал того, что можно, а что нельзя сообщать ему, Никитину? Да, что-то не стыкуется у него в этом деле. Не связывается. Пожалуй, если так пойдут дела, то кличка Везунчик забудется очень скоро.
А может, это признаки паранойи – подозревать и коллегу, и начальни¬ка?
Секретарша встретила их испуганно:
– Дмитрий Николаевич, Сам рвет и мечет. Так я докладываю, что вы здесь? – и нажала на селектор:
– Товарищ полковник, здесь Никитин с Сенечкиным.
– Никитин пусть немедленно заходит, а Сенечкин – в отдел, там у них работа... – голос Поликарпова был сух и официален. Видимо, лишь благо¬даря высокому посетителю Никитин с Сенечкиным не узнали, что «там у них», хотя представили, как бы была продолжена дальше эта тирада, если б не профессор Большаков.
Сенечкин шутовски развел руками:
– Вот, видишь, не допущен до светила. Хотя от светил надо держаться дальше – сгореть можно. Ни пуха, капитан.
– Пошел к черту, шут гороховый. Ну, я пошел. – Он решительно открыл дверь в кабинет начальника.
– Разрешите, товарищ полковник?
– Входите, капитан, – делово и официально ответил Поликарпов, и Никитин представил, как бы звучали эти слова, не будь в кабинете постороннего.
– Прежде всего, прошу прощения за задержку. Беседовал с потерпев¬шей – факты оказались настолько интересными, что не смогли прервать разговор. – Никитин адресовал извинения присутствовавшему в кабинете профессору Большакову и одновременно давал понять начальнику, что в деле появился просвет. Но боковым зрением он заметил, как заинтересо¬ванно-изучающе посмотрел на него профессор.
Лицо же Поликарпова заметно помягчело, и он обратился к Большако¬ву:
– Представляю вам капитана Никитина – наш лучший сыщик. Уж он-то раскрутит эти... смерти, скажем так.
– Или убийства, – поправил Никитин и протянул руку профессору. – Рад знакомству и тому, что согласились проконсультировать. Много о вас слышал и только в превосходных степенях...
– Ну, что вы... – Большаков, действительно, производил впечатление неординарной личности. Твердое рукопожатие, холодный, изучающий, профессиональный взгляд. Одет безупречно.
– А вы переутомились, товарищ капитан, ночь, видимо, не спали. Так недалеко и до синдрома усталости.
Поликарпов внимал каждому слову гостя. При слове «синдром» он глянул на Никитина, словно проверяя, в чем этот синдром выражается. Но так ничего и не понял.
У капитана же вызвало странное ощущение несовпадение твердости взгляда и мягкого, расслабляющего голоса профессора. «Гипнотизирует он меня, что ли?» – подумал он. Но удивительное дело – усталости как не бывало.
– Вам легче? – улыбаясь, спросил Большаков. – Это легкий профессиональный фокус, не больше. Я бы поработал с вами, но сейчас вам нуж-на сосредоточенность, а не полное расслабление.
– Это уж точно, расслабляться мне нельзя, самое главное только начинается... Но, думаю, совсем скоро, Андрей Алексеевич, я рискну обратить¬ся к вам «за полным расслаблением». Это, знаете, только в поэзии хорошо звучит: «покой нам только снится». В жизни без покоя и сна нет.
Теперь уже Никитин наблюдал за Большаковым, его реакцией. Поликарпов же сидел молча, не понимая, что за словесная дуэль тут развернулась, когда надо говорить по конкретному делу.
– А вы, Дмитрий Николаевич, любопытный собеседник. Надо бы как-нибудь встретиться, подискутировать.
– С удовольствием, профессор. А пока, может быть, приступим к делу?
– Безусловно. Для начала замечу, что и в «Склифе», и ваши специа¬листы поработали неплохо. Этих мальчиков, к великому сожалению, спа¬сти было нельзя. Хотя доза невелика. При подобной ни от какого другого наркотика, к примеру ЛСД, смерти бы не наступило. Мы имеем дело с чем-то совсем новым, страшно опасным. К сожалению, вывести формулу этого препарата не удалось. И я не смогу. Потому что... В природе такого препарата не существует. Вот такой парадокс. С чем мы имеем дело? Может быть, какой-то гениальный маньяк сумел синтезировать это веще¬ство? Я слышал, что итальянские ученые недавно столкнулись с чем-то подобным и очень обеспокоены. Возможно, источник там?
– Это не на последнем симпозиуме, где ваш доклад прошел на ура?
– А вы хорошо работаете, Дмитрий Николаевич. Оперативно. Именно там шел об этом разговор.
– Стараемся, Андрей Алексеевич. Мы должны быть в курсе достиже¬ний – ведь у нас с вами, так сказать, смежная область деятельности. Вы лечите больных, мы ловим тех, кто их делает таковыми, – в голосе Поликар¬пова Никитин уловил слегка хвастливо-удовлетворенные нотки, а у Боль¬шакова спросил:
– Говорят, что итальянцы не приехали на тот симпозиум? Большаков изучающе, лишь на секунду растерявшись, глянул на Ни¬китина:
– Почему же? Приехали, только не все. Не приехал один профессор Сандрелли. Кстати, капитан, это ведь легко уточнить: есть документы, протоколы: кто был приглашен, кто приехал.
– Ну, что вы, Андрей Алексеевич, значит, это Иваненко напутал. Поликарпов уже совсем не понимал, о чем идет речь.
– Кто, простите? – переспросил Большаков – Иваненко? Он откуда? Что-то не припомню ученого с такой фамилией...
– Иваненко Игорь Сергеевич. Он, видите ли, отовсюду – везде вхож, со всеми знаком. В основном с теми, кто нынче на виду. А вот профиль его деятельности... сомневаюсь, что научный...
– Ну, тогда вряд ли наши пути пересекались. Хотя сейчас, знаете, столько развелось, я бы назвал, знакомых незнакомцев. Вроде здоровают¬ся, а кто они – не знаешь, не вспомнишь.
– Да, нынче много людей, у кого профессия – тусовщик. Но Иваненко не из их числа.
– Боюсь, Дмитрий Николаевич, мы отвлеклись от темы. Извините, что ничем не смог помочь»...
– Ну, это сейчас, а в скором времени, надеюсь, поубавите нам работы. Так сказать, снимете синдром усталости...
– Вы предполагаете пригласить меня еще? Снова консультация? Попрошу только предупредить заранее, чтоб я смог выкроить время в своем напряженном рабочем графике.
– Конечно, уважаемый Андрей Алексеевич. Просто сегодня случай экстраординарный, – извинился Поликарпов.
Большаков даже виду не подал, что услышал подобную нелепицу, хотя именно такому человеку она должна была резануть слух, покоробить – все-таки полковник.
Никитин же матюгнулся про себя: «Тебе, Поликарпыч, вообще большинство слов произносить не следует, кроме тех, что определены Уставом».
Уже провожая вместе с шефом Большакова к выходу, Никитин, как будто и не прерывался их диалог с профессором, обронил:
– Да нет, Андрей Алексеевич, я имел в виду, что земля слухами полнится, будто вот-вот «панацея Большакова» будет готова...
– Ну, чем-чем, а слухами Земля со времен Создателя полнится. Что же касается того, над чем я, действительно, сейчас заканчиваю работу, это будет... Впрочем, я суеверен. Давайте чуть-чуть потерпим. Чтобы синтезировать подобный препарат, нужны годы, порой вся жизнь... Но она стоит этого.
– А можно как-нибудь заглянуть к вам в лабораторию, посмотреть, как проходят ваши опыты на животных?
– Ради Бога! Но если вы не химик, вряд ли что-то поймете. Формулы, знаете, какие в органике?
– Помню и содрогаюсь от воспоминаний, когда надо было писать их на классной доске...
– Заходите, только предупредите заранее.
Они уже подошли к машине профессора. Поликарпов «сотворил» прощальное рукопожатие. А Никитин не утерпел:
– Профессор, а на людях вы свой препарат еще не испытывали?
– Молодой человек, – Большаков отчеканил резко, будто отчитал Никитин за бестактный вопрос. – Никогда не задавайте подобных вопро¬сов настоящему ученому. Тем более, вам известно, что формула еще не доведена до ума. Я ученый, а не преступник, чтобы подвергать человека, пусть даже законченного наркомана, риску, когда есть хоть один процент негативного исхода.
Большаков откланялся, и его машина уехала.
Поликарпов и Никитин постояли, посмотрели вслед его «Ауди».
– Слушай, чего ты к нему вязался, Никитин?
– А он не так прост... Интересный человек.
– Ты что, сомневался? Он мне за полчала, пока тебя не было, так мозги загрузил, что я ни хрена не понял.
– А вы, товарищ полковник, тоже его «загрузили»?
– Ну, я же обязан был объяснить, зачем мы его пригласили, что это уже второй случай со смертельным исходом. Что химики наши ни хрена понять не могут... Чтобы в грязь лицом перед наукой не ударить, прихвастнул, что вышли мы на кое-кого, что есть зацепочки. Так, в общем плане...
– Боюсь, Поликарпыч, что он в нашем деле понял больше, чем ты в его, – Никитин о чем-то сосредоточенно думал.
А когда это случалось, полковник прощал ему подобные неформаль¬ные обращения.
Они поднимались по лестнице, возвращаясь в Управление. Никитин глянул на окна своего кабинета. Увидел, что у одного стоит, видимо ждет его, Сенечкин. Николай тоже заметил его и приветственно помахал ру¬кой.
 
ГЛАВА 9
Рабочая неделя у Марины выдалась хлопотной. Расшифровала интер¬вью с известным писателем. Вычитывала набор после компьютера, попро¬сила сверстать побыстрее. Ездила к писателю визировать материал. Слава Богу, правки, замечаний оказалось немного.
В четверг она, уходя домой, предупредила Главного:
– Завтра меня не будет. Беру домой для чтения и получения «неудо-вольствия» очередной триллер весом этак килограмма полтора. Посмот¬рим, если произвести «усушку-утруску» граммов до четырехсот-трехсот, может, и выйдет журнальный вариант. Автор вообще-то неплохой, глав¬ное, без претензий, когда урезаешь его опус.
– Слушай, – Главный посмотрел на нее иронично, – зачем так мно¬гословно? Дуй себе и сиди, сколько надо.
Главный был человеком неформальных понятий:
– По мне хоть вообще все не ходите, главное – вовремя сдайте мате¬риал, и чтоб читался.
Главный сам писал в каждый номер, и перо у него было едкое, смач¬ное, ни на чье другое не похожее. И от сотрудников требовал яркости и остроты изложения. Но, увы, не всегда получал удовлетворяющий его ре¬зультат.
– Ты иди, Глазырина. У меня дела.
А Марина стояла и мялась, не решаясь уйти. Шефу она доверяла на двести процентов. Хотелось посоветоваться с ним по поводу визита Рена¬та. Тем более, что Главный безошибочно знал (откуда только?), кто в орга¬нах «продажный», или, как нынче говорят, коррумпированный, а с кем можно говорить откровенно-доверительно.
– Ты что-то хочешь рассказать? – редактор уловил Маринину нерешительность. – Так давай, дуй.
– Да нет, Евгений Александрович, может быть, попозже. Сейчас еще не время, я пока сама не решила, что делать...
И она ушла, так ничего ему и не рассказав. Может быть, в этом и была ее главная ошибка.
Дома, готовя себе ужин, она думала, правильно ли сделала, не расска¬зав все Главному? Да, кстати, сегодня вроде должен звонить Ренат, а ей сказать нечего. Она гак и не решила еще: что делать? Брать у Рената документы или отказаться? С одной стороны, внутреннее нетерпение, уже начавшийся «зуд в пальцах» – так она называла свое «предстартовое» состояние перед тем, как «выходила» на интересный, скандально-разоб¬лачительный материал, – не покидали ее. С другой – и, пожалуй, это чувство пока превалировало – а смысл? Ну, отловят, может, даже осудят пару-тройку наркодилеров – но в целом ничего не изменится, киты и аку¬лы останутся на плаву... Конечно, жалко было Рената, что он увяз в крими-нале. Но ведь сам виноват – хотел быть на плаву, при власти, а там без деформации души, взглядов, нравственных устоев не удержишься. Сле-довательно, был обречен на свои нынешние проблемы. Но он уже столько там крутится-вертится, что может выпутаться сам.
Она села в любимое кресло, взяла купленную по дороге газету. Гляну¬ла в «раздел страшилок», как она называла криминальную хронику, и обо¬млела: снова две смерти юношей и снова от неизвестного вида наркоти¬ков. Мальчишкам-студентам было по 19 лет. Эх, Ренат, Ренат, если я и возьмусь за это дело, то не только и вовсе не для того, чтобы облегчить свои моральные терзания (искренние ли?) и помочь тебе поквитаться с теми, кто тебя прищучил... Кстати, пора бы ему уже позвонить. И тут же раздал¬ся, будто откликаясь на ее мысли, телефонный звонок.
– Слушаю, – отчего-то взволнованно произнесла Марина.
– Привет, однокурсница, хочу заскочить к тебе. Тут ребята фотогра¬фии с очередной встречи передали. Хочу показать. Не против?
– Господи, представляю, какие мы «красивые и молодые на них», –иронично отозвалась Марина, подыгрывая Ренату. – Кстати, у меня для тебя тоже есть новость, касающаяся студенчества. Она повлияла на мое положительное решение откликнуться на твое предложение. Ты откуда?
– Из автомата, – голос у Рената был более-менее спокойным. – Ты не волнуйся. Я сейчас заскочу кой-куда, знаю, где есть любимые тобой конфеты. Прихвачу коробку побольше. Сейчас 19.30. Жди часов в девять. Не волнуйся. Погода ясная, помех никаких, доеду быстро.
– Слушаюсь, староста, – отшутилась Марина и повесила трубку. Хотя было ей не до шуток. Она все поняла. Коробка конфет – это пакет с взрывоопасными документами.
Опять вляпалась, идиотка! Может, ей взять все и сразу сжечь – тогда и Ренату, и ей ничто и никто не будет угрожать.
– Да, – вслух, обращаясь к Найде, покорно лежащей у ее ног, чуть не выругалась она. – Поздно. Никакой дурак, если они узнают, что Ренат передал ей документы, не поверит, что она даже не посмотрит их...
Хотя тот вроде намекал, что погода ясная – значит, хвоста за ним нет. Может, она раньше времени психует? И кто это «они»? К черту его предостережения, она должна и о себе побеспокоиться. Полковник Поликарпов Иван Спиридонович! Это по его части. Они знакомы уже лет 15. И она ему верит. Сколько сейчас? Восемь вечера? Где он? Дома, на работе? Вполне может быть на службе. Она взяла записную книжку, открыла ее на букве «П». Набрала прямой номер Поликарпова. Занято. Значит на месте. Может, и секретарша еще не ушла. Ответил мужской голос:
– Старший лейтенант Сенечкин слушает.
– Здравствуйте, Николай Сенечкин, простите, не помню вашего отчества. Это журналистка Глазырина Марина.
– Боже, Мариночка, неужели вы снова решили облагородить нашу грубую ментовскую действительность своим присутствием, – забасил Сенечкин.
– Я хотела с Иваном Спиридоновичем Поликарповым поговорить. Да он, видимо, занят.
– Сейчас занят, через час свободен.
– Через час поздно.
– Марина, у вас что-то очень срочное и серьезное? – обеспокоился Сенечкин. – Может, я могу помочь?
– Конечно, Николай. А Дмитрий Николаевич где?
– На деле, тоже срочном. Впрочем, погодите, кажется, шеф освобо¬дился. Сейчас попробую соединить...
– Марина Михайловна! Рад тебя слышать. Почему не появляешься? Нет громких дел? Могла бы просто заехать, глядишь – мои охламоны бы подтянулись, облагороженные твоим присутствием. Хотя по секрету, доверительно только тебе скажу: скоро будет крупный улов, по части наркодел... Впрочем, других у нас не бывает.
– Иван Спиридонович, я хотела по этому же вопросу к вам попасть. Понимаете, я жду сегодня одного человека. Он должен передать мне кое-что, ну... это касается сегодняшней заметки из криминальной хроники...
– Когда он прибудет к тебе? – голос Поликарпова зазвучал реши¬тельно и резко. – Как только приедет, включи свет на кухне и не выключай. Мои ребята подстрахуют и тебя, и его. А мы с Никитиными или, если он не вернется, Сенечкиным сразу будем у тебя. Пойми. Все это очень серьезно.
– Но... ведь получится, что я предам этого человека, я обещала никому не говорить.
– Марина! Никаких возражений! Тебя втягивают в смертельно опас¬ное действо. Все!
В приемной Сенечкин тихо положил параллельную трубку и мягко вышел в коридор.
А Марина вспоминала, как много лет подряд она писала статьи, репортажи, очерки о работе сотрудников Управления. Со многими подружилась. А Поликарпов вообще считал ее «членом нашей семьи». Относился к ней по-отечески. Какое-то время его ребята на каждое 8 Марта привози¬ли ей букеты цветов. Коротко сообщали: «От всех»... Но потом она отошла от этой темы, переключилась на «чистую литературу», и связь оборвалась. Она была бы рада снова повидать их всех. Но слова Поликарпова так уси¬лили ее тревогу, что она сходила проверила, хорошо ли закрыта дверь, зашторила в комнатах окна. А в кухне, наоборот, раздернула занавески. Взглянула на часы: прошел час посла звонка Рената. Наверное, вот-вот появится. С каждой минутой нарастала тревога, волнение и сомнения: зачем позвонила Поликарпову? Ведь, выходит, она подставила Рената. Если его застанут у нее с документами, ему придется объяснять: откуда они у него, и покатится клубок, раскрутится.
А время шло... Уже полчаса прошло с назначенного Ренатом времени. Что задержало его? Может, едет каким-то окружным путем, осторожнича¬ет, теряет время, но зато на всякий случай старается не навести «их» на Маринину квартиру. Когда было уже десять вечера, чтобы отвлечься и не дергаться, она включила программу «Сегодня» на НТВ. Слушала и смот¬рела чисто механически, и только когда появилась заставка «криминал», ее словно что-то толкнуло к экрану.
– Два часа назад, в центре Москвы совершено очередное заказное убийство, – сухо сообщал диктор. Картинки не было. Видно, репортеры еще не успели добраться до студии с отснятым материалом.
– Убит помощник депутата Государственной Думы Ренат Гаймуллин. Подробности мы сообщим в ночном выпуске. Пока же редакции стало известно, что, после того как Гаймуллин вышел из квартиры своего знакомого, спустился на лифте на первый этаж, киллер тремя выстрелами: в спину, в шею и контрольным в голову, убил Гаймуллина, не оставив на месте преступления ни орудия убийства, никаких улик.
Марина оцепенела, ужас, страх сковали все тело. Сколько она так про¬сидела, не знает. Потом начала бить нервная дрожь, ходуном ходили руки. Хотела встать, ноги подкашивались. Найда, почуяв неладное с хозяйкой, подошла, положила морду ей на колени, верно и преданно смотрела в глаза. Марина поняла, что собака пришла утешить ее, и заревела, громко в голос, с причитанием:
– Господи! Что же это?! Ренат! А если бы он успел до меня доехать, если «они» выследили, что он был у меня?!
И тут она вспомнила о разговоре с Поликарповым. На ватных ногах добрела до кухни, держась за стенку. Включила свет и стала у входной двери. Минут через десять на этаже остановился лифт, и в квартиру длин¬но, настойчиво зазвонили. Она даже не стала спрашивать, кто, смотреть в глазок. Открыла, долго справляясь негнущимися, деревянными пальцами с замками.
На пороге стояли Поликарпов и Дмитрий Никитин. Они с удивлением и недоумением смотрели на трясущуюся, испуганную, зареванную жен¬щину. Никитин молча прошел в кухню, осмотрел обе комнаты. А Марина ревела на плече у полковника, который провел ее в комнату, усадил в кресло, в соседнем устроился сам. Никитин расположился на диване:
– Где ваш гость, Марина?
Та молча указала на телевизор:
– Там, там...
– Сообрази-ка на кухне, капитан, чайку покрепче да послаще. Никитин вышел.
– Что, что случилось, Марина? Причем здесь телевизор? По нашим наблюдениям, твой гость так и не появился. Кто он?
– Сейчас, сейчас, Иван Спиридонович. Чаю и все подробно и по порядку...
Марину успокоило присутствие этих людей. Никитин принес чай. Они стали пить пахучий, сладкий напиток, а Марина приступила к рассказу. Старалась не пропустить ничего из разговора с Ренатом. По ходу рассказа Никитин что-то уточнял. Когда услышал фамилию Иваненко, переглянул¬ся с Поликарповым. У того словно перекосило, заколодило лицо.
– А зачем и к кому конкретно он должен был заехать за «конфетами»? – уточнил Поликарпов.
– Он не говорил, даже не намекал ни на кого.
– Товарищ полковник, к кому он заезжал, мы, думаю, узнаем очень скоро, связавшись с группой, которая сейчас там, на месте, работает по убийству. Только, уверен, «конфет» там они не найдут. Именно их и унес убийца. Думаю, нам надо поторопиться, Иван Спиридонович.
– Марина, давай я тебя отвезу к себе – вот Наталья моя обрадуется, – предложил Поликарпов.
– Думаю, товарищ полковник, будет лучше, если мы определим к Марине на ночевку двух наших. Кстати, почему-то я не встретил в Управлении Сенечкина?
– Да был он незадолго до того, как мы сюда поехали. Я заглянул к вам в кабинет. Никого не было, Николай трубку рукой зажал и прошептал: «Ценную информацию передает агент». А тут ты в коридоре подвернулся. Вот мы сюда и рванули – время-то поджимало.
Никитин пристально посмотрел на шефа. Тот был в этот момент как-то рассеянно-суетлив, словно пытался что-то сложить в уме, подытожить, но никак не мог.
– Можно вас попросить, Иван Спиридонович, побыстрее поехать в Управление, срочно отправить сюда Крапивина со Смолиным. Сенечкин пусть едет с ними. Мы с ним сходу рванем на место убийства. Может, что-то нужное для себя найдем...
 
ГЛАВА 10
Иваненко сидел в машине с погашенными фарами в переулке. Он курил одну сигарету за другой, стараясь перебороть внутренний мандраж, думая, как пройдет акция. Не дай Бог, какая накладка, следок какой оста¬нется – Шеф сгноит его. А главное – удастся ли забрать «конфеты»? Нет, все должно пройти чисто – Профессионал работает за большие деньги, но без проколов. Он уже решил, что пока спрячет пакет у Инессы, в комнате Юлика. Есть там один тайничок, про который мать не знает, а он, Иванен¬ко, два раза оставлял там парню дозняк на двоих с другом. Жалко, конечно, что так вышло, перестарались мальчишки. Он ведь сказал им, что тут на два раза каждому. А они за раз что ли все ширнули? Дурни! Или Академик надувает их, говоря, что препарат почти готов, можно опробовать на лю¬дях. Вот и опробовали! Вот тебе и «чистота эксперимента»! Иваненко скло¬нялся к мысли, что если бы мальчишки поступили так, как он втолковывал Юльке, то ничего бы не произошло. А вдруг Академик туфтит насчет эф¬фективности и качества? Хочет куш сорвать побольше, тянет время, гово¬ря, что надо еще чуть изменить формулу. Так пусть, черт возьми, меняет. Пока всю Москву трупами наркоманов не усеяли, пока опера на хвост не присели. Ведь при таком раскладе прокол явно случится.
Иваненко посмотрел на часы. Уже десять минут, как Профессионал должен был быть у него. Больше он ждать не должен. Что же там случи¬лось? Нервы у Иваненко были крепкими, и тем не менее ему становилось жутко от неизвестности или неопределенности. В такие моменты его все¬гда тянуло к Инессе. Она умела утешить, внушить уверенность. Только в том ли она состоянии сейчас, после смерти Юльки, он ведь был для нее единственным по-настоящему любимым существом? Иваненко не чув¬ствовал вину за смерть мальчишек. Это, как и другие человеческие чув¬ства, поначалу, когда начал свою «деловую карьеру», он учился подавлять в себе. Потом эта проблема отпала сама собой. Расчет, выгода, полезность перекрыли честь и совесть. Эти абстрактно-интеллигентские понятия вы¬зывали у него усмешку и презрение. И все-таки перед Инессой у него было какое-то подобие вины.
Профессионал так и не появился. Назначенное время истекло, и Ива¬ненко выехал из переулка. Поехал не к Инессе, а домой.
 
ГЛАВА 11
Марина сидела с Дмитрием Никитиным. Ждали бригаду.
– Можно звонок сделать?
– Зачем спрашивать? В наших общих интересах, чтоб вы скорей по¬ехали туда, где убили Рената...
– Дежурный? Никитин. Мои уже выехали? Почему? Сенечкин выс¬кочил в аптеку? Чего-чего? Отравился? Ездил два часа назад обедать, а тут живот схватило? Интересно... Свяжись с ним по рации. Пусть немедленно звонит полковнику и выполняет его указания. И мои кстати.
Положив трубку, Никитин замолчал. Его брала злость на то, что они чуть-чуть не взяли у Гаймуллина эти документы, что уж больно подозрительно суетлив Поликарпов, что Сенечкин не вовремя отравился.
– Марина, пожалуйста, вспомните как можно точнее, что говорил ваш староста про Управление?
– Понимаете, Дмитрий Николаевич, мне показалось, он перепугался очень, когда я предложила ему связаться с вами или еще с кем-то в Управлении. Сказал: большой чин с ними из ваших повязан. Бесполезно к вам идти.
Он мысленно прокручивал детали последних дней, и, к своему неудовольствию, логика и факты подсказывали, что этим «чином» вполне мог быть полковник Поликарпов. Его непосредственный начальник. Дмитрию, вопреки логике, не хотелось, чтобы это был его шеф. Не очень образован¬ный и интеллектуально подкованный, он часто вызывал насмешки у под¬чиненных, его копировали, пародировали... Но у него была крепкая профессиональная хватка, чутье и интуиция и, как полагал до последних событий Никитин, честность. Впрочем, мало ли ломалось крепких ребят?
– Дмитрий Николаевич, что с вами? У вас такое лицо, – голос Мари¬ны прервал его горькие мысли.
– Лицо? А что с моим лицом?
– Понимаете, такое впечатление, что будто вы сейчас пережили ка¬кое-то потрясение.
– Наблюдательность у вас от Бога или профессиональное?
– Что-то вроде этого, но не будем углубляться...
– Конечно, конечно.
– А не могли бы вы сказать, как фамилии тех двух студентов, которые погибли?
– Могу. Сергей Кедрин и Николай Сеславинский.
– Сеславинский? Он не сын Инессы Аркадьевны?
– Вы ее знаете?
– Так, шапочное знакомство. Встречались несколько раз. Деловая, хваткая дама. И вместе с тем она вызвала у меня симпатию. Понимаете, внутри это не хищница, а симпатичный, не очень счастливый и ранимый человек. А внешнее поведение – профессиональное и в какой-то степени защитная реакция.
– Да, вы, Марина, прекрасный психолог.
– Жаль ее. А насчет психологии это, как и у вас, – годы работы. Выработали внутреннее виденье и чутье. Да и учителя были хорошие.
Целая серия звонков во входную дверь прервала их разговор. Приеха¬ли Сенечкин, Крапивин, Смолин. У Сенечкина и вправду было болезнен¬но-серое лицо, усталый вид. Видно, всерьез отравился.
– Ну как, Николай, здесь останешься или со мной?
– Что ты, капитан! С тобой. Горсть таблеток всыпал в себя. Сейчас вроде ничего.
– Марина, вы постарайтесь уснуть. Ребята знают, где им занять по¬зиции. А мы поедем.
– Я их сейчас напою чаем с бутербродами. Все равно пока не усну.
– В случае чего будьте на связи! Мы, как в Управление вернемся, позвоним.
– Удачи вам, капитан!
Входная дверь захлопнулась. Василий Крапивин проверил входные замки, осмотрел окна и прошел на кухню, где Марина уже разливала чай, а Смолин резал бутерброды. Василий аппетитно сглотнул слюну, посето¬вал:
– Эх, надо было капитану с Сенечкиным с собой дать...
А капитан с Сенечкиным за рулем гнали по ночной Москве на место убийства. Сенечкин был классный водитель и сейчас умело и смело вписывал машину в какие-то закоулки и переулки, а не несся по центральным магистралям и улицам. Словно уходил от погони или, напротив, вел пре¬следование.
– Слушай, а ты чего не по прямой? – удивился Никитин и почему-то у него мелькнуло: будто Сенечкину этот путь уже знаком.
– Знаешь, так быстрее.
– А адрес точный известен?
– Обижаешь, начальник, Поликарпыч узнал у наших «смежников». На месте преступления работала бригада. Знакомые лица фэсбэшников, руоповцев, прокурорских. Первым их заметил прокурор Машин:
– Ба, а тебя-то, Никитин, сюда зачем занесло? Вроде дело не вашего «департамента».
– А это мы еще посмотрим, чьего. Пошустрим-увидим, – парировал Сенечкин.
– Мы, товарищ прокурор, интересуемся, не обнаружили ли на месте преступления большой и красивой коробки конфет. Понимаете, он как раз сегодня обещал даме завезти ее. Дама расстроена. Вот мы и решили услужить ей – если коробка есть, если не приобщена к вещдокам, хотелось бы выручить женщину, – заливался соловьем Никитин.
– Слушай, капитан. Ты человек умный. Это факт. Я тоже не дурак – это аксиома. Так чего ты крутишь? Что затеял? Ты, Везунчик, просто так никогда не появляешься. Так что не темни. Никакой коробки, никаких конфет не было. Но что странно – киллер не бросил, как обычно бывает, на месте преступления оружие. Работал профессионал.
– А чего этот полуслуга народа делал по этому адресу? Ведь не живет же он в столь непрезентабельном районе и доме.
– Объясняю. Где-то около восьми Ренат Гаймуллин заскочил к своему давнему другу, с которым, правда, в последние годы почти не общался. Захватил кейс, который оставлял тому несколько дней назад, и ушел. Дой¬ти успел до первого этажа.
– Ваша бригада уже опросила этого друга детства?
– Да, похоже полный рохля и сам ничего понять не может. Живет один – в разводе. На мой взгляд, к делу отношения не имеет. Похоже,
Гаймуллин использовал его, поскольку друг детства – не на виду, с ним почти не общался... Не ваши ли «конфеты» были в кейсе? Так-так, – раздумчиво продолжал Машин. – Теперь, значит, вашу продукцию упако¬вывают в коробки с конфетами. Это версия.
– Да нет, не совсем так, Валентин Федорович. Там не было нашей «продукции» – даю честное ментовское.
– Тебе я все равно, Никитин, не поверю. Но чувствую: есть у нас в этом деле обоюдный интерес. Ладно, иди к этому другу детства. Да изви¬нись как следует. Времени-то знаешь, сколько? Не зря вас, ментов, народ не любит. Как в том анекдоте: «Ответ пришел ночью, в кирзовых сапогах». Завтра чтоб позвонил.
«Друг детства» оказался перепуганным, тщедушным очкариком. Речи о том, что Никитин с Сенечкиным его разбудили, не возникло. По всей видимости, он еще не собирался ложиться. Сидел, словно оглушенный, и, как заведенный, твердил:
– Я уже все сказал. Я ровным счетом ничего не знаю...
Никитин сориентировался, что с этим человеком нужны мягкость, до-верительность. Они успокоят его, и, может быть, что-то удастся узнать.
– Скажите, уважаемый, а как часто вы общались с Гаймуллиным?
– Часто? Смеетесь! Мы в разных сферах существуем. С тех пор, как он наверх взобрался, вообще не виделись. А в целом лет десять-двенад¬цать не пересекались наши дорожки.
– И все-таки пересеклись.
– Не знаю, от кого он узнал мой адрес. Заявился дней десять назад. Я его сразу и не узнал – весь импозантно-элегантный. Коробку принес с коньяком, которого я и в магазинах не видел, деликатесы всякие. Ну, я быстренько все сообразил. Сели. Выпили по рюмке. Он даже закусывать не стал. Не буду, говорит, темнить с тобой. Что отыскал тебя – рад. Но я по делу. Понимаешь, меня машина под окном ждет. Еду с шефом в аэропорт, улетаем в командировку. Я-то как раз на пути в Шереметьево живу, ду¬маю, хоть по пути заскочил.
– А что за дело-то?
– Кейс у меня с бумагами оставил. Говорит, на работу завозить време¬ни нет, а за границу тащить – резону. Так, объяснил, обычные деловые бумага. Ну я, конечно, не отказал. Пообещал, когда вернется, заскочит, возьмет, тогда и посидим подольше.
– И сегодня заскочил? Долго посидели?
– Что вы? И десяти минут не пробыл. Очень чем-то расстроен был. Взял кейс и сразу ушел.
– Ничего не сказал?
– Нет. Только знаете, товарищи милиционеры... Я не сказал тем, что до вас беседовали со мной. А после сидел, вспоминал. И странно: в то время, когда Ренат сказал, что улетает с шефом за границу, тот не один раз мелькал в телевизоре – и на заседании Думы, и интервью давал.
– А вы не ошибаетесь?
– Нет. Выходит, что-то недосказал мне Ренат или вообще сказал не¬правду. Хотя теперь уже не выяснишь.
– Выясним. Обязательно выясним, – заверил его Никитин, еще раз извинившись за поздний визит.
На улице Сенечкин, у которого, видно, опять прихватило живот, ото¬шел за угол дома. Никитин слышал, как того рвало. Капитан стоял и курил. Думал, куда им двинуть: в Управление или по домам? Связался по рации с дежурным. Тот доложил:
– Товарищ полковник приказал вам с Сенечкиным ехать отдыхать по домам. Утром ждет вас в десять у себя.
– Давно отбыл полковник?
– Как только вы отбыли, и он уехал.
Сенечкин откровенно обрадовался такому исходу дела:
– Сейчас напьюсь отвара мяты, зверобоя с ромашкой и спать. Завтра, Николаич, буду, как огурчик.
– Ладно, только, умоляю, не ешь на ночь сырых помидор. Может, мне за руль?
– Да нет, справлюсь. Отвезу сначала вас, а потом сам... – казалось даже бас его потерял обычную мощность иерихонской трубы.
Высадил он Никитина у самого подъезда. И, посигналив тому вместо прощанья, уехал.
Никитин первым делом набрал номер Марины. Крапивин ответил мо-ментально:
– Все тихо, товарищ капитан. Подшефная спит. Мы бдим...
– Ну, бдите-бдите. Это зачтется вам. Все. Я сплю.
...В квартире Иваненко в это позднее время раздался звонок сотового телефона. Ответил Иваненко не сразу, сонным голосом: «У аппарата».
– Спится сладко, коллега? Сонности в голосе, как ни бывало.
– Да какое там сладко?! Насмотришься на ночь телевизор: тут голода¬ют, там бастуют, здесь убивают в центре Москвы...
– А ты не смотри телевизор. Вот у нас начальник его специально не включает – нервы бережет, Обрыдли, говорит, все ваши дебаты... Только весь замшел телевизор-то.
– Ничего. Надо, чтоб хорошая уборщица его как следует протерла, тогда заиграет красками радужными. Да стол заодно протрет пусть. Завт¬ра, до начала рабочего утра. Это приказ.
– Заметано. А как насчет презента моей возлюбленной в виде короб¬ки конфет?
– Об этом завтра. Чао!
...Сенечкин завалился спать, даже не приняв ванны. Забылся тяже¬лым, тревожным сном...
Ночь уходила под напором рассвета. Лунный серп бледнел и гас. Восток еще не занимался зарей, но уже светлел и голубел. Новый день гото¬вился занять отведенные ему 24 часа. Отведенные всего один раз в исто¬рии восходов, заходов Солнца над Землей. Больше такого дня никогда не будет. Если бы каждый из нас почувствовал: был этот день в его жизни, в жизни человечества и больше никогда не повторится. К сожалению, слиш¬ком поздно приходим мы к этой мысли. Может, в последние минуты пре¬бывания на Земле...
Приходил на Землю новый день. Для чего? Добра? Зла? Радости одним и горя другим? Нам не дано предугадать...
Нам – нет. Но кто-то за нас уже решил и определил, каким он будет, завтрашний день...
Где-то прогромыхал первый трамвай. Обдавая брызгами, старались смыть грязь ушедшего дня поливальные машины. Вспыхивали светом одно за другим окна.
Свет и грязь... Грязь и свет. Жизнь и смерть. Как отделить их, когда суть человеческая замешана на том и на другом... Кем замешана?.. И Богом, и Дьяволом... Ибо сосуществуют они друг с другом в одном теле, в одной душе. И вот уже десятки столетий стоит человек между Зверем и Анге¬лом...
И встает солнце, и текут реки, не поворачивая вспять. И как десятки, сотни лет назад нынче звонят на заре колокола. Но кто слышит их истин¬ный звон? Кто понимает, о чем звонит по утрам колокол?.. Может, и пой¬мем, если поживем. Если день будет не последним. Если снова наступит вечер...
 
ГЛАВА 12
Полковник Поликарпов молча оглядел собравшихся. Но не встретил ни одного взгляда. Все опустили глаза и сосредоточенно изучали кто чис¬тый лист бумаги, кто носки собственных ботинок. Один Никитин оторвал¬ся от своего блокнота и посмотрел на начальника.
– Ну что, начнем. Подсчитаем, что мы имеем. А имеем мы, господа сыщики, хрен на постном масле. Один труп функционера, который, прав¬да, пока к нам относится косвенно, так сказать. Два трупа наркоманов. Имеем живого Иваненко, на которого пока ничего не имеем... Почему, капитан, твои люди не знают, как он провел вчерашний вечер с точностью до минуты?
– Потому что мои люди не умеют раздваиваться и быть одновременно в двух разных местах. Потому что я давно ставлю вопрос: мне не хватает людей, тем более сейчас, когда пошла такая карусель. И хорошо бы одного, кто в химии разбирается.
–Ладно, убедил, Никитин, – Поликарпов сделал пометку в блокноте. – Сегодня же добавлю тебе двоих. Но не больше. Теперь ему химиков давай, а кого завтра запросишь?
– И то хлеб, – обреченно вздохнул капитан. – Давайте сразу сейчас. Что-то у меня нехорошее предчувствие по поводу «пока» живого Иваненко.
– Что имеешь в виду?
– Имею в виду то, что имею. Думаю, что «коробка конфет» сейчас именно у Иваненко. Пока у него – он жив... А дальше...
– Ну, когда у капитана предчувствие, то трупы валятся на нас штабелями, наркодельцы проворачивают миллионные сделки. Его предчувствие должно служить нам сигналом тревоги. Так что, товарищи офицеры, дей¬ствуйте немедленно. С планом вашим Никитин меня познакомил. Утвер¬ждаю. Все свободны. Я целый день у аппарата. Буду ждать ваших сообще¬ний, – закончил оперативку Поликарпов.
В своем кабинете Никитин давал указания ребятам:
– Значит вы двое – Смолин и приданный нам Скачков едут к журналистке Глазыриной и не отпускают ее ни на шаг.
– Я с Семеном Пряхиным отправляюсь на экскурсию. Ты, Пряхин, сечешь в органической химии?
– Два курса химико-технологического...
– Н-да, невесть что, но, как говорит один мой знакомый журналист, «на бесптичье и задница соловей».
– Николай с Василием. Ищите, где сейчас Иваненко, и аккуратнень¬ко «поводите» его: куда он поедет, с кем встретится. Словом – по мину¬там...
– Начальник, ты хитер – сам на какую-то экскурсию собрался, а нам «в напряженку». Я, между прочим, тоже в Третьяковке после открытия не был, – забасил Сенечкин.
– Пойдем всем отделом, когда твой портрет там повесят, – отпариро¬вал Никитин. – Ладно, не время сейчас для перепалок. Вы выезжаете. Я звоню и напрашиваюсь на экскурсию.
– Уже отбыли, начальник. Связь держим по рации.
Сенечкин с Крапивиным и Смолин со Скачковым вышли из кабинета. А Никитин стал набирать номер телефона профессора Большакова. Ко¬роткие гудки «занято» означали, что тот на месте. Неожиданно в кабинет ворвалась секретарша Поликарпова Люба:
– Дмитрий Николаевич... – она чуть не рыдала. – Там такое... Там такое...
– Что? Ты успокойся: где, что случилось?
– Товарища полковника... – Люба вся дрожала, – его арестовывают. Мне приказали не выходить из приемной, но я тихонько улизнула. Ну, я побежала.
Никитин от неожиданности закурил, хотя в пепельнице дымилась только что прикуренная сигарета. Так, спокойненько, соваться, сейчас не стоит. Неужели он оказался прав в своих подозрениях? Логика, факты говорили не в пользу Поликарпова, но интуиция и чутье подсказывали, что не может полковник быть предателем.
«Стоп!» – осенило Никитина. Значит, и полковника, и их кто-то па¬сет. Или кто-то ведет свою игру, подставляя Поликарпова и отводя удар от себя. Экскурсия отменяется. Он займется выяснением втихую, используя личные связи и обаяние, что случилось.
– Пряхин, – заглянул он в комнату оперов, – экскурсия временно откладывается. Я отскочу на часок, по лично-неотложному, кто спросит.
Он сел в машину и дал по газам. Ехал наугад, переулками. Ему нужен был телефон-автомат. В тени, за углом дома увидал будку. Остановился. Хвоста не было. На другом конце трубку сняли моментально.
– Слушай меня, старик, и ничего не говори. Через двадцать минут жду тебя в нашей студенческой забегаловке. Времени в обрез, садись в свою тачку и дуй. Все.
Никитин бросил трубку, чтобы собеседник не успел отказаться от встре¬чи, поехал в кафешку, которая на удивление по-прежнему осталась сту¬денческой. Не подверглись особой деформации интерьеры, хотя, конечно, выглядели по-современному. Цены, по нынешним временам, приемлемы. И главное: официанты – подрабатывающие студенты... Без соглядатаев.
Его студенческий друг – следователь-важняк из городской прокурату¬ры Валька Супрунов уже ждал его за столиком. Обнялись. Супрунов сходу расставил точки над «i»:
– Значит так, взяли твоего шефа по анонимному звонку. Теперь с «легкой руки» фэсбэшников: «звони, доноси на соседа-миллионера, чест¬ного полковника». Я не сомневаюсь в Поликарпове, как и ты. Ищи – кто мог сообщить, что у того в столе в правом ящике в черной папке десять штук баксов – плата за совместные дела с Гаймуллиным, который, кстати, по нашим разработкам, немало имел «на депутатских бланках». Сообра¬жаешь? Только я не могу понять, как к этому подвязать Поликарпова? Не лепится что-то. Ищи, Димыч, по какому другому делу кому-то стал поперек пути твой шеф, Кто ему деньги подложил, заметь, зная и про черную пап¬ку, и про то, что она в правом ящике. Все. Я пошел. Больше по этому делу меня не трогай. Уверен: подумаешь, сам поймешь.
Никитин прихлебывал третью чашку черного кофе. Так ему лучше думалось. Бред какой-то! Сработано топорно. Поликарпов никак не мог быть связан с Гаймуллиным, который, судя по всему, брал взятки. Хотя... Его бросило в жар. Именно Гаймуллин говорил Марине, что у них свой чело¬век – «большой чин в их Управлении». А Иваненко – родственник, хотя и дальний, Поликарпова. Да, это уязвимое звено. Хотя... Его смешило – опыт¬ный Поликарпов так по-дурацки не стал бы оставлять деньги почти на виду. А «большой чин» мог быть назван специально, чтоб отвлечь внима¬ние от кого-то другого. Своего?! В это Никитин тоже не мог поверить и вернулся в Управление, как выражается Вася Крапивин, «в полной непонятке».
– Мои не выходили на связь? – спросил дежурного.
– Пока нет, товарищ капитан.
– Где комендант? – У себя.
Комендант – майор Пырьев сидел за столом над какими-то бумагами.
– А-а, Везунчик лично соизволил посетить нас. Привет, Никитин. Садись, Чего тебе в кабинетах не хватает?
Никитин отметил, что раньше в подобно-панибратском тоне Пырьев не разговаривал: «Значит, уже списывают Поликарпыча со счетов».
– Да, нет, Пырьев, – он тоже старался говорить с грубоватой нагле¬цой – пошел он, этот Пырьев. – Хочу узнать, какая из уборщиц убирала вчера вечером, после его ухода, кабинет шефа.
– Ты чего это? Я тебя понял. Скажет мне начальство – вот тогда отве¬чу...
– Слушай, ведь ты же сам когда-то был хорошим опером, и если б не твое ранение – сейчас бы вместе трубили.
– Ладно, ладно, Дмитрий, не ори. Сейчас скажу – только из особого расположения и уважения к тебе. – Пырьев уткнулся в свой гроссбух:
– Значит так: вчера в 22.00 кабинет Поликарпова убирала Дарья Николаевна Савельева. Девица, скажу я тебе, не в уборщицах, а на подиумах должна дефилировать. Я сам оформлял ее неделю назад. Документы в порядке.
– Неделю назад? Уже что-то прорисовывается. А сегодня она работа¬ет?
– Вчера была в вечернюю, значит сегодня с утра. Сейчас представлю тебе ее – обалдеешь.
Пырьев куда-то звонил, разговаривал, но Никитин ничего не слышал: он прокручивал в мыслях версию с уборщицей.
– Эй, Никитин, заснул что ли? – окликнул комендант. – Понима¬ешь...
– Понимаю, сегодня твоя манекенщица не вышла на работу. И вооб¬ще больше никогда не выйдет. Усек? Документы проверь – наверняка фуфло. Спасибо. Я узнал все, что хотел.
Он стремительно вышел из кабинета, оставив коменданта в испуган¬ной растерянности.
В кабинете его ждал взволнованный Пряхин. По выражению его лица Никитин понял: что-то случилось. Похоже, дело принимало совсем хрено¬вый оборот. Проколы, неприятности сыпались со всех сторон.
– Что случилось, Семен?!
– Товарищ капитан, лейтенант Смолин сообщил: они нигде не могут найти журналистку Глазырину. Ее нет ни дома, ни на работе. В редакции не волнуются – говорят, она взяла работу домой – отпросилась на пару дней. Ребята выяснили телефоны трех ее ближайших подруг. Те ничего не знают.
Это был еще один нокаутирующий удар. Неужели и Марину они проглядели, не уберегли?!
И вдруг, вскочив со стула, Никитин швырнув в стену лежащий на столе Уголовный кодекс, простонал отчаянно и одновременно кому-то уг¬рожающе:
– Ну, ладно, все! Игры кончились! Ты все время на шаг опережал меня. Теперь будет наоборот. Я возьму тебя, гнида!
Если бы Никитин еще и знал, к кому он обращается. Если бы был уверен, чей следующий шаг будет первым...
 
ГЛАВА 13
А Марина Глазырина в это время преспокойненько ехала в метро в сторону центра.
Если бы знать, что иногда толкает нас на поступки, неожиданные для самих себя, а не только для тех, кто нас знает... Утром, когда продежурив¬шие у нее ночь сыщики уезжали, они строго-настрого наказали ей:
– Пожалуйста, не уходите никуда. Дверь не открывайте, телефон не берите. Через два часа приедут «сменщики». Они позвонят так: один длинный и два коротких звонка. Только тогда откройте.
– Хорошо, хорошо. Я сделаю все, как вы говорите. Спасибо вам. Мне теперь спокойнее. Буду ждать ваших товарищей, – заверила она ребят, запирая за ними дверь.
Оставшись одна, попыталась было засесть за редактирование романа, но поняла, что думает совсем о другом...
Ренат-Ренат, чуждый по образу мыслей, жизненным установкам... И все-таки она не могла избавиться от чувства вины за его гибель.
Когда-то в молодости один умудренный борьбой за солидное место высокий чин в минуту откровенья, за которое, наверное, потом сам ругал себя и над собой же смеялся за то, что дал слабину, открывшись ей, сказал:
– Мариночка, я был другом твоего отца. Я и теперь люблю его, но не уважаю, уж извини.
– Ну знаете, вы-вы... Он мягко положил свою ладонь на ее руку.
– Успокойся и выслушай меня. Самое печальное – ты повторишь его судьбу. Ничего в жизни не добьешься. Потому что и твой отец, и ты постоянно извиняетесь: толкнули вас – извиняетесь вы, получили повышение по службе вы (так было с твоим отцом, будет и с тобой) – в вас просыпается чувство вины перед коллегами. Хотя место – ваше по праву: в силу интеллекта, профессионализма. Вы радуетесь удаче якобы друзей, они – вашим неудачам. Я бы мог продолжать. Но говорить есть смысл, когда что-то изме¬нишь. Ты не изменишься. Ты способная девочка, можешь добиться много¬го. Но так и останешься талантливым исполнителем. Ты умна, но тем умом, от которого на Руси всегда было горе. Нынешнее время требует ума друго¬го качества.
И самое печальное, что тот человек оказался прав. Вот только... И вдруг Марина вспомнила Инессу Сеславинскую. Вот в ком сочетаются разного рода «умы». Может, позвонить ей, выразить соболезнование в связи со смертью сына. Хотя они не настолько близко знакомы... Постой – постой, ведь Ренат говорил об Игоре Иваненко. А Марина слышала, что тот был в близких отношениях с Сеславинской...
Профессионализм взял верх над деликатностью, и, найдя в записной книжке телефонный номер и адрес Инессы, который та как-то дала при встрече, тоже проникшись к ней расположением, набрала нужный номер.
– Слушаю, – голос Сеславинской был глуховат, но довольно тверд.
– Здравствуйте, Инесса Аркадьевна, это вас Глазырина, журналист¬ка, беспокоит.
– Здравствуйте, Марина, – голос зазвучал суше. – Если вы по поводу интервью, статьи о моем горе...
– Инна, что вы?! Как вы могли подумать так? Я позвонила выразить свои соболезнования. Хотя понимаю: слова пусты, а сердце рвется.
– Нет, нет, Мариночка, простите меня. После смерти Юлика я никак не приду в себя. А журналисты одолели. Всем подробности нужны. Что же произошло с вашей профессией?
– То же, что с большинством из нас, – горько ответила Марина.
Инесса помнила эту журналистку и ее чувство внутренней деликатно¬сти, которое и расположило Сеславинскую к Глазыриной. Она сказала тогда Марине:
– Зовите меня Инной. Это для тех, – кивнула в сторону толпящейся у фуршетных столов публики, – я Инесса. Там ведь главное не быть, а казаться.
– Извините, Инна, я понимаю, что звоню не вовремя. Но у меня тоже случилось ЧП. И оно, я уверена, связано с гибелью вашего сына.
– Простите, я не очень понимаю...
– Вы слышали об убийстве помощника депутата Рената Гаймуллина? Нет? Хотя я понимаю, вам сейчас не до телевизора и не до газет... Но связующее звено этих двух смертей вам хорошо известно – это Игорь Иваненко.
Молчание в трубке длилось лишь несколько секунд, потом Инна решительно попросила:
– Вы можете прямо сейчас подъехать ко мне? Я бы сама...
– Нет-нет, вам лучше оставаться дома – все-таки дорога, а у вас сил не так много. Я как раз хотела просить вас об этом. Адрес у меня есть. Так что через часок я у вас...
Инна подошла к зеркалу: господи, на кого она похожа?! Надо хоть чуть-чуть привести себя в порядок, да к кофе что-то сообразить.
За всеми этими хлопотами пролетел час, и Инна пошла открывать дверь. Марина увидела почти прежнюю Инессу Аркадьевну. Легкий, стильный макияж, прическа. Черный брючный костюм.
В гостиной гостья подошла к портрету Юлиана, положила привезен¬ную черную розу и села к столику, на котором стояли легкие закуски, в изящном графинчике водка. Ароматно пахнущий полный кофейник. Они выпили молча. Молча закусили и закурили.
– Мариночка, не щадите меня. Если я выдержала смерть Юлечки, то все остальное для меня... – она махнула рукой. – Вы, вероятно, как и пол¬Москвы в курсе наших с Игорем отношений. – Усмехнулась. – Он ведь личность известная, хотя за два года я так и не поняла, чем?
– Да, и известная, и неизвестная, – поддержала ее Марина. – Вот об неизвестной его стороне я вам и расскажу. Хотя, может быть, этого делать нельзя. Но я почему-то верю, что мы с вами вдвоем быстрее докопаемся до истины. То, что я скажу вам, подтверждает убийство Рената Гаймуллина.
– Давайте-ка я подогрею кофе. Разговор, чувствую, будет долгим.
– Да, и не очень приятным, – заранее извинилась Марина.