Глава вторая. Зеленое зеркало

С утра в парке было тихо и невероятно свежо. Мокрые, вязкие листья недовольно морщились, вспоминая дождь, прошедший вчера ночью. Шершавые дорожки насквозь промокли, и в воздухе стоял запах прелой листвы, земли и ночного воздуха.  Тонкие, будто сжавшиеся тельца деревьев обнимали друг друга за сморщенные бока, словно пытаясь спасти те крохи тепла, которые еще остались в этом черном парке.
Очень похолодало.
Я прогуливался по ледяной аллее, кутаясь в теплый клетчатый шарф. Природа дышала чем-то уже по-настоящему зимним, что немудрено – как никак, на улице уже конец октября и совсем скоро на землю польется первый снег. А пока можно было только наслаждаться последними листьями, запахом редкой росы по утрам и серым небом.
Ноги сами привели меня к широкому пруду, который находился в глубине парка. Этот пруд был похож на бескрайнее зеленое зеркало – необъятный, будто бы наполненной морской водой. Казалось, что стоит только коснуться губами водной глади, как почувствуешь вкус соли – настолько он был изумрудным. Для полной картины не хватало только галдящих чаек вместо строптивых воробьев и снежно-белого песка вместо пожухлого лиственного ковра. Романтика.
Около пруда я заметил Сашеньку – она сидела, опустив ноги в воду, как будто бы прозрачная, тихая, неприметная. Тонкие пальчики ее сжимали колени, спина была согнута, в глазах – что-то грустное, неведомое, далекое. Я подумал, что, наверное, никогда не смогу понять, о чем она думает. Никогда не смогу приблизится к ней настолько, чтобы по-настоящему заглянуть в душу – расстояние между нами слишком велико. Она там – на высоких крышах, под голубым летним небом и цветущими абрикосами, а я здесь – будто бы привязанный к этой шершавой земле. Слишком далеко.
Неспешными шагами я подошел ближе и опустился рядом с ней на холодную, мягкую землю. Ветер тут же принялся трепать мои волосы и длинный, пушистый шарф. И что удивительно, так это то, что касаясь деревьев, нас с Сашей и промозглых листьев, он совсем не трогал воду. Мятно-зеленый пруд оставался недвижим. Точно зеркало. Какое-то чудо, на самом деле.
Повернувшись к Сашеньке, чтобы что-то спросить, я заметил, что у девочки не хватает мизинца на правой ладошке.
- Сашенька, - спросил я, - Можно спросить, почему у тебя на руке нет одного пальчика?
- А я его сама себе отрезала. Вот так – чик! И все. Хотелось проверить, больно или нет. И знаешь, Василек, не больно, совсем! – ответила она смеясь. Услышав мой голос, девочка сразу же оживилась, в глазах появился тот озорной блеск, который понравился мне еще при первой встрече, щеки раскрасились румянцем, а на губах появилась улыбка. Но почему она была так печальна до этого? Я никогда не узнаю ответ.
- Как так, не больно? Быть такого не может – пытаясь отмахнуться от ненужных мыслей, я придал голосу как можно больше стали и серьезности.
- Может. Это вам всем больно. Мне – нет – голос Саши звучал уверенно, а тонкие пальцы сжались в маленькие кулачки. Видимо, он всерьез верила в то, что говорит. Но как это – не испытывать боль? Ее испытывает каждый человек. Это физиология, от нее невозможно убежать.
- Лукавишь ты, Саша. Что с болью неправда, что с твоей вчерашней… Как бы ее назвать? Теорией листьев, что ли…
- Мы – листья. И не спорь, пожалуйста.
Девочка шумно засопела и обиженно отвернулась. Наверняка ей не нравилось мое к ней «недоверчивое» отношение, ведь она в действительности истово верила в то, что не чувствует боли, что люди – листья, что… Господи, да она верит в кучу прекраснейших нелепиц! И, наверное, в ее возрасте это замечательно – чувствовать чудо, фантазировать, касаться тонкими пальчиками самой сердцевины воображения, представлять, чувствовать, быть там, где нельзя побывать при обычных обстоятельствах. Вот, что разделяло нас с ней. Я слишком вырос, заковал в себя рамки реальности, наглотался сухой прагматики, отвернулся от сказок и прекрасных небылиц, стал с презрением обходит грязные лужи, вместо того, чтобы снять тесную обувь и прыгнуть в мутную воду. Между нами – тонкая, прозрачная стеклянная стена. Мы можем слышать друг друга, практически прикасаться, но мы никогда по-настоящему не сблизимся. Саша еще жива и полна надеждой. Я же в свои двадцать с хвостиком – уже нет. Мне никогда не почувствовать ее по-настоящему.
- Как жаль, что люди не птицы – прервала мои размышления Сашенька. Она наблюдала за стайкой уток, которые невозмутимо скользили по поверхности озера. Птицы поворачивали маленькие, коричневые головки туда-сюда, потешно крякали и изредка с головой окунались в воду. Забавные.
- Да, жаль. Тогда мы могли бы летать – я устало вздохнул, проследив взглядом за очередным селезнем, который оттолкнувшись от плотной воды, взмыл в серое октябрьское небо. Птица громко кричала и то и дело посматривала вниз, будто бы зазывая своих собратьев лететь с ней, но остальные утки оставались безучастны, все так же размеренно рассекая зеленое озеро. Хм, все как у людей, в действительности.
- Тут ты не прав, Василек. Люди могут летать, просто у них крыльев нет. Вот появились бы у них крылья – стали бы птицами. Красивыми такими – голос Саши был тихим и нежным, будто бы она только что подарила мне свою самую сокровенную идею и боялась, что я могу порвать ее своими грубыми пальцами, отрицая всю вверенную мне ответственность.
Но я лишь встал с мокрой земли, отряхнул пальто от налипших на него сырых листьев и, не говоря, ни слова, ушел.
Я не знал, зачем поступил именно так – ноги сами несли меня к дому. Уже там, чуть ли не бегом преодолев несколько лестничных пролетов родной пятиэтажки, я стоял в прихожей, долго не мог прийти в себя – сжимал в руках свое черное пальто и шарф и пустым взглядом буравил вешалку, как будто бы не понимая происходящего.
Кинул вещи на пол и прошел на кухню. На улице было еще светло, прохожие не спеша мерили шагами узкую улочку, а я с остервенением пил зеленый чай, кружку за кружкой. Сам не зная зачем – просто пил и пил, смотря в окно и считая людей в серых шляпах. Раз, два, три, четыре, пять…
Сорок один. Стемнело. Я поставил на стол узкую белую кружку, и, со скрипом встав из-за стола, снова решил прогуляться в парк. Хотелось найти Сашеньку и объяснить ей причину своего поведения, которой и сам не знал. Ведь все-таки, то, что я сделал, было для нее неприятно – такой внезапный уход. А я и сам не знал, почему. Просто сделал.
… щебень парковых дорожек замедлял бег. Я оббежал всю территорию парка от одних ворот до других, но так и не нашел Сашу. Надежда на то, что она будет здесь в это время, изначально была достаточно хлипкой, но была. И не окупилась. Сашенька исчезла.