Я теряю друзей...

Больничная койка. Хирургическое отделение. Второй день после реанимации, после кровотечения язвы 12-перстной ... Нервы, говорят.
Женька притаранил рыцарский роман. Его трудно поднять, тяжелый. Пристраиваюсь, кое-как, чтобы не напрягаться и за сутки, не отрываясь, заглатываю. Весь под впечатлением. Не успеваю отойти, Женька приносит другой. Все повторяется.
Врач меня не узнает. Показаний к операции нет. Гемоглобин в норме. Заставляют напрягать пресс, поднимать туловище при фиксированных ногах. Тут же делает эндоскопию. Все зажило как на собаке. Назавтра выписка.
Больница в центре, в трех-четырех кварталах от моего дома и примерно столько же от Женькиного. Иду к нему. Предвкушаю пенящийся в джазбе кофе, беломор и шахматишки под обсуждение свеженаписанных статей. Физики где-то, как-никак. За недельку уже успел соскучиться по всему этому.
Вот дом напротив с балконом, откуда иногда наблюдают в телескоп за звездами. Это Юрка забавляются. Вот пахнущий кошками подьезд, лифт, пятый этаж, два звонка ...
Вы к Жене? А они уехали. Вчера. В штаты. Насовсем. А Вы не знали?
Удар ниже пояса. И ничего не сказал. Готовился загодя ... и ничего не сказал. Не доверял наверное.
Сколько лет прошло ... а помню эту щемящую обиду ... и не сказал, а друг называется ...
Теперь понимаю, что нельзя было, понимаю, все понимаю. Но больно.
Не простил.

Маруська принесла в дом маленького недельного щеночка. Пушистый комочек. Поигралась с ним, вымыла, высушила. Стойко перенесла первую пару неожиданностей и на этом эйфория закончилась.
Я стал его кормить по шесть раз в день, как положено, королевский пудель все-таки, оказалось. Присматривать, приучать к порядку, играть с ним. Недосыпал из-за такого режима месяца три. Шенок проявил свою стать и вымахал здорово за это время.
Возвращаюсь из двудневной командировки, а щенка и нет. Маруська отдала. Надоел, да и не слушался ее. Мне бы Маруську за грудки да вытрясти все, вернуть щенка.
Нет. Пудель так и не привык к новым хозяевам. Те из-за этого отдали ментам. Усыплять было жалко, да и очень крупный вымахал. Говорят, в колонии служил, на всех бросался.
Не простил.

Столичное метро. Посередине вагона на полу, всласть развалясь, лежит псина. Спит. Народ аккуратно ее обходит, стараясь не приближаться. Тишина вокруг, Только голос в репродукторе размеренно отмечает остановки. Народ между собой не разговаривает. И так все ясно. Собаку никто не трогает. Поди узнай, что у нее на уме. Ты ее погладишь, а та цапнет, не поняв. Собаки эти уже ничего не боятся и никого. Поделили между собой территории, вот уже и до метро добрались. Ходят, никого не замечая, занимаются своими делами. Нас воспримают как столб, как окружающую среду.
А были какими друзьми! Люди и собаки ... Мы же теперь всякую гадость заводим, змеюк, жаб, птиродактелей в виде птиц, детей и то заводим. А самых близких друзей ...
А ведь не простят.
   
Так мы теряем друзей ... и себя.