внутренности

Неторопливое разгуливание по вязкой вечности, слепыми, взявшись за руки, чтобы только не быть одному, чтобы знать, что ты не один в этой пугающей Сказке, полной опасностей и внезапных припадочно-эпилептических приступов то острой и резкой, как иглы шприцов, боли, то какого-то слишком уж безудержного и чистого счастья, которое бьет неясными звуками по ушам, а ведь у слепых - сильно развивается слух, за неимением зрения, мы падаем в вязкость вечности, которую не имеем возможности увидеть, разрываем эмоционально-теплоощутительный контакт друг с другом, практически не замечая этого на момент приступа, скрючиваемся, закрываем уши руками, Счастье поглощает нас, оно имеет слишком высокую цену, или корчимся от той войны, которая происходит где-то там, внутри, мы привыкли называть это болью, хотя этому названия нет и не будет. Затем, рано или поздно, приступ проходит, мы принимаемся шарить руками в пустоте, пытаясь снова найти друг друга, хватаясь за каждый малейший намек присутствия кого-то другого, натыкаясь вытянутыми перед собой руками на липкие стены (какой является эта вся Сказка, зависит от вас и того, кто с вами там находится; их много, вечностей-то, самых разных, выбирай на свой вкус, лепи свою), снова падая в холодную субстанцию своей сказочной -клетки-, в которую ты сам добровольно себя и заключил - запах клетки призвал тебя, ты прибежал к нему, и не надо никаких ловушек и капканов. Но вот мы снова находим друг друга, жадно цепляемся за чужое тело, оно - единственное что-то живое здесь, оно внушает надежду, хоть и само боится не меньше, а то и больше, мы как будто врастаем в друг друга, застыв в этой поизносившейся вечности, напоминающей липкий сироп, разбавленный слезами и горсткой эндорфинов. Нам тепло, нам охренительно хорошо, мы действительно начинаем верить, что все будет хорошо, мы не умрем, и приступов больше не будет, хоть и что-то там такое гадкое в сознании утверждает, что они будут и немало. Мы посылаем эту тварь далеко и все больше вбираем в себя внутренние Города того тела, которое словно срослось с тобой, как дерево, корнями. Города вливаются через кончики пальцев, импульсами так по сахарно-белым кромкам ногтей, через уши нежными и ядовитыми змеями переливчато-сумбурных фраз, произнесенных шепотом на ухо, через белесые невидящие глаза, широко распахнутые и слезящиеся. Я внутри тебя, ты внутри меня, смотрю на саму себя изнутри (куда внезапно делась слепота?) - сжавшийся комочек плоти, подергивающийся, беспокойный, жалкий такой. Не знаю уж, каким видишь ты себя, но тебе вряд ли это нравится. Мы полностью обнажены - и в первую очередь, перед самими собой. Сброшены все прикрытия, вся неправда, кожа содрана, осталось только то, что внутри, вылилось бесформенной массой в сознание через все органы восприятия. Блестящая, застывающая на холоде, жидкость, сверкает искренностью, выблеванной душой. Две растекающиеся лужи - безумная совокупность мыслей, образов, восприятий, чувств, отрывков памяти и калейдоскопа непризнанных страхов. Вот все что есть мы сейчас - в этой вязкой вечности, с липкими и холодными стенами, покрытой паутиной бессмысленных слов, которыми мы описываем нашу настоящую жизнь, мы не можем выразить ее, она неописуема, она безумна, непредсказуема, удивительна, нежно-жестокая, бросающая нас мордой на асфальт, ласково так трахающая нас каждый день, она одна такая!!! Но в ней бывает порой так дико грустно, или скучно, или больно. И кто-то создает, покупает, берет в кредит, ворует себе вечность. Она ведь входит в мозг так мягко, прекрасным ненастоящим счастьем расплавляет его... А потом происходит что-то. Кажется, это можно назвать словом "плата". Кому-то все равно, терпит. Кто-то помирает, кто-то, увидев то, что скрывалось у него внутри, убивает себя словами, его Город разрушается, пестрыми птицами вылетает из него, тело остается неизвестно зачем функционировать, живое и пустое. Я не знаю, что у кого там происходит, я просто вцепляюсь жадными тонкими пальцами в твои плечи, держусь за них, боясь отпустить, слепота же возвращается, когда мы выходим из чужих душ и воплощаемся обратно в собственные ненавистные тела и души, собственное сердце кажется булыжником, я не вижу тебя, но чувствую как ты также тяжело дышишь, как ты ненавидишь самое себя и как сильно, до полопавшихся сосудов, разрыва сердца и яркого невообразимого в своей жуткой красоте коллапса, любишь меня в этот момент. Я тоже тебя люблю.
- ...до самого жестокого насилия над собой; до истошных криков эмоционального центра, которому отрезали язык; до плача кислотным дождем и взгляда, прожигающего все на своем пути лучами отражающегося в зрачках радиоактивного почерневшего солнца; до неисполнимой мечты стать с тобой теми самыми небесными существами, которых никто не видит, у которых душа напоминает рваные облака, с тонких нитей губ вместо слов срываются маленькие сверкающие звезды, по ночам они сидят в кронах деревьев, среди листвы, и, смотря прямо и точно в озера зрачков, целуют друг другу линии на ладонях, стирая их навсегда, они собирают букеты остро пахнущей полыни и готовят из нее абсент, называя его "горькой настойкой Любви", они умеют летать вместе с птицами, они не видят своих крыльев, но знают, что они есть, только они и знают где находится эта легендарная, описанная и воспетая во многих древних манускриптах предыдущих поколений, бесконечно желаемая, неизведанная, невероятная - Реальность...
Ты не отвечаешь. Потому что прекрасно знаешь, что именно такие мечты никогда и не сбываются, но слишком любишь меня, чтобы сломать всю меня этой несложной истиной.