Миллионы шрамов

Она так рано начала рисовать. Она помнит все свои рисунки, хотя некоторые уже исчезли с ее тела, а некоторые заметно поблекли. Она рисовала иглами, булавками, лезвиями, канцелярскими ножами.
Первый ее рисунок, это школьное прозвище, сейчас уже едва ли можно разглядеть хотя бы две буквы.
В тот год, когда она была изгоем, девушкой с темно-зелеными волосами, она нарисовала на месте своего прозвища «FUCK OFF». Она никогда не боялась осуждения, не боялась криков матери.
Рисунки заживали. А боль уже была как наркотик. Она не могла без нее. Когда ее предали, она левой рукой написала на правой «hate». Был долгий разговор. Кого она ненавидит? Зачем ей все это? Это странность, мания, никогда не поддававшаяся пониманию даже для нее самой.
Потом появился Ворон. И боль ушла вместе с манией. Она заменила тягу к саморазрушению им. Но она никогда не могла хранить, то ценное, что имела. Поэтому он исчез так же тихо, как и появился.
Тогда она, грязной осенью, тупым канцелярским ножом изрисовала кисть, от мизинца до запястья, и от запястья до большого пальца. 11 полосок. Она рисовала липкой красной жидкостью на белой стене возле его двери. Она прижимала измазанный серой побелкой палец, служивший ей кистью, к своим краскам.
«Прости меня»
Ее видела его мать.
«Прости меня»
Она видела, как из под рукава черного свитера стекает краска ее души.
«Прости меня»
Люди поднимаются, люди спускаются.
«Прости меня»
Это повод для слухов.
«Прости меня»
Это повод для позора.
Она вышла, прижимая к руке промокший клетчатый лист. Грязная, мокрая осень. Она отмыла руку в мутной луже. Завтра в медпункте она будет доказывать, что это всего лишь кошка, показывая опухшую, гноящуюся ладонь. Снова длинные беседы. Ее хотят лечить, хотят отвести к психиатру, обвиняют субкультуры. Она никого и ничего не обвиняет, она не понимает, не хочет понять, зачем она так делает. Наверное, просто не может по-другому. Она обещает плачущей матери больше так не делать.
Она носит открытое лезвие в заднем кармане джинс. Она забывает, и потом, спустя время засовывает руку в карман.
Сумерки. Она ничего не чувствует, только пальцы стали темные и влажные. Она вытаскивает его из кармана. Не сейчас, и выбрасывает его, такое холодной и тонкое.
Рисунки лезвием самые долгие по ощущениям. Порой она не может писать от пульсирующей боли. Но все проходит. И боль, и воспаление, остаются лишь рисунки, пара неровных полосок.
Она хочет казаться поэтом. Она рисует в тех местах, где ложится ручка. Отбивает желание быть бездарным, фальшивым поэтом.
Она взрослеет. О детстве напоминают лишь изящные белые линии на коже. Она переезжает. Ее жизнь наполняется новым счастьем, которое в мгновение ока превращается в горе. Она снова рисует, вспоминает свой странный дар. Беспорядочные полосы темно-вишневого цвета, издалека напоминающие иероглиф. Ее собственный иероглиф.
Никто ее больше не поведет к психиатру. Родственники не видят, не хотят видеть. А далее рисунок, похожий на когти дикого зверя. Толстые и кривые. Она снова учится этому искусству.
«Я люблю тебя»
И железная дорога пролегла по ее рукам до самых локтей.
«Я боюсь потерять тебя»
Не потеряешь, и твое имя остается на внутренней стороне бедра.
«Я волнуюсь за тебя»
И все тоже имя ложится на узкую детскую спину.
«Мы не можем быть вместе»
Но места больше нет. Тело ее – испорченный лист. Исправить, конечно, ничего уже нельзя, но окончательно испортить еще можно. И имя на бедре исправляется на другое. Он ругается. Кричит. А она рисует на втором бедре «ТВАРЬ», впервые понимая, кто же она на самом деле. Он запрещает ей рисовать. А ей так хочется. В альбоме еще есть немного места. Гладкая поверхность грудной клетки и живота, ее лицо. На первом она нарисует войну – «WAR». А лицо она просто зачеркнет. Зачеркнув тем самым все свои надежды на свое светлое и счастливое будущее…
10 окт. 09 г.
Тавиша