Способность восприятия

Спрашивая себя позже: почему это кафе? — я не находил однозначного ответа. Пожалуй, виновато было лето, манящее теплом и вечерним спокойствием, динамика людей, которые двигались в сумерках, ища что-то или кого-то среди окружающего. Виновата была пульсация неуемной внутренней дрожи, возникающая в такие моменты жизни, и влекущая за собой картины прошлого, что заслоняют сознание, расшатывая и стирая границы привычного распорядка. В конце концов, это был мой родной город, и я бродил в нем так же одиноко, как и в детстве. Да, это нельзя было назвать меланхолией или, тем более, ностальгией, но неизбежно присутствовало растворение, спокойный распад личности: приходилось всё время встречать себя в тех или иных местах разорвавшейся в физическом пространстве памяти. Так я брел, а точнее, меня подталкивало потоком разогретого за день воздуха по сонным улицам, мимо контуров деревьев, мимо струящихся ароматов, столь свежих здесь благодаря зелени и дыханию озера. Порой мне казалось, что ситуация усугубилась, время утеряло характеристики, и небрежная игра ощущений превратила меня в далекого наблюдателя, а смутную распыленность, обтянутую для приличия телесной оболочкой, отправила в плавание по безмятежному морю. И к скрипучим веслам лодки пилигрима ластились ветвистые, тонкие водоросли чуждых вод.

Да, я бывал раньше в этом кафе – типичном заведении в центре небольшого города: вытянутым вдоль улицы, со столиками, никнувшими к окнам, с молоденькими старательными официантками, со стандартным меню, застенчиво стремящимся к оригинальности за счет апелляций к традиционной культуре нашего региона. При этом имелось минималистское оформление, черные дыры фотографий, нездоровая краснота стен. Словом, это было обычное кафе.

Возможно, я почувствовал, что выпадаю из начинающегося ночного ритма, и что для предстоящего спектакля у меня нет ни маски, ни нужного актерского вдохновения. Возможно, это немного смутило меня, выбило из колеи. Возможно, я решил сохранить себя. Потому я, в какой-то мере алогично, и вплыл в пустующее заведение. Алогично, ибо состояние вечера и, как ни прискорбно, обычных денег, все же предлагали иные пути.

Приняв форму стула у окна, я заказал пива. Глядя наружу сквозь стекло, я, конечно, не мог не почувствовать парадокса, что испытывает разумная рыба, наблюдающая из аквариума скорбную жизнь внешних обитателей. Течение жизни теперь неторопливо двигалось мимо моего взора, со всей своей непосредственностью и мелким сором, и я поневоле снова стал ощущать в себе ростки давнего вопроса: когда же я вышел из этого течения, да и был ли я в нем?

- Нам нужно познакомиться, - услышал я.

Оторвав взгляд от улицы, я перевел его на стоявшую рядом девушку.

Сейчас, когда все позади, я нередко возвращаюсь мыслью к этому моменту, но не могу различить структур, функциональных опор механизма, движение частей которого определяло ход событий. Схемы рассыпАлись, сценарии оставались на бумаге, продюсеры разводили руками, а режиссер, заваривший всю кашу, спокойно хлебал коньяк в какой-нибудь небесной канцелярии и при этом, небось, хихикал. Потому я все более принимаю тот факт, что зачастую, безо всяких видимых причин, мы оказываемся в ситуациях, воспринимать кои адекватно просто не способны. Ибо сама способность восприятия шаловливо варьируется, воображение в удивленье разевает рот, – и нет здесь, увы, закона, да и хорошо – пусть цветы сами выбирают себе цвета, а актеры, усевшись на сцене, будут излагать мнения по поводу скучного представления в креслах, что постановщик обозначил как “зрительские”.

Да и скорее всего, жалкие срывы и несчастья, плаксивые слезы и резкие соударения межличностных контактов чаще всего и происходят из-за суетливого отторжения легкого волшебства, из-за оголтелого стремления сдать маленького принца в детдом, а в светлую страну солнечных зайчиков с длинными ушами отправить охотников смысла. Потому-то всё серьезно, ответственно и просчитано наперед. И серьезный человек несет чемодан, все время приговаривая, что несет в нем здравое социальное счастье, которое заслужил кропотливым трудом на благо общества. И что ему остается, кроме как рыдать и проклинать всё на свете, когда чемодан вдруг подпрыгивает, вырывается из руки, разрывается от бушующей в нем силы и выскакивает из него стройная, златокудрая нимфа с грязными свертками за спиной и горящими глазами. А через час к хладнокровному, удачно взошедшему синему солнцу улетает женская фигурка на громадных, переливающихся блеском крыльях, а человек, подобрав искореженный чемодан, идет дальше, старательно думая о переутомлении, доводящем до галлюцинаций.

Я видел краем глаза этого нелепого человека в костюме, идущего с чемоданом по теплой вечерней улице, и разумеется, он меня уже совсем не интересовал. Гораздо интереснее была девушка, сбросившая крылья и подошедшая ко мне.

Благо в тот момент я был лишен зрения, называемого “здравым смыслом” и не присутствовал в обыденности, став простым наблюдателем. Конечно, было слегка неожиданно; конечно, на пару мгновений пришлось вернуться обратно, подумать - она обозналась, пьяна… Но секундные колебания не могли разрушить гармонию уже свершившегося. Навязчивость? Но девушка была чересчур естественна. Если, конечно, можно так описать впечатление, будто она пришла в кафе вместе со мной. А вспоминая, что поначалу принял ее за ночную бабочку, я лишь поражался убогой инерции мысли, создающей мебель в комнате разрушенного дома.

- С чего вы взяли?

В ответ она уселась напротив, открыла сумочку, вытащила зеркальце, внимательно всмотрелась в него, пробормотав: “не отнят божий подарок”, убрала зеркальце назад, повесила сумочку на спинку сиденья и решительно взяла меню.

- Терпеть не могу пиво. А хорошего вина здесь нет. О подобающем шампанском, пригодном для роз, я молчу. Пожалуй, это, - она развернула меню, указывая пальцем (нет, уже изящным пальчиком) на выбранную строку.

Цена напитка разрушала мои дальнейшие планы, но главным было другое. Ничего не изменилось, я был окружен дымкой спокойных видений, и события развивались так, как они только и могли. Мне казалось - эта встреча уже происходила, но, когда и при каких обстоятельствах – я не помнил. Рассудок не может помнить все, оставляя эту прерогативу сердцу, хотя деятельность последнего зачастую сопряжена с печалью и другими разновидностями чистой грусти, подвластными алхимии души.

Итак, все компоненты остались на местах. Жизнь текла мимо, мы сидели в кафе. Познакомились, также расплывчато и неясно, обменялись именами, поговорили, стали встречаться. Роман сей продлился три месяца. После он исчерпал себя, и она пришла ко мне забрать побрякушку, каковая всегда служит предлогом для прощального разговора.

За время наших сравнительно недолгих отношений мне много раз приходили в голову мысли о “втором шансе” – затертом, пошловатом выражении, характеризующем не то дух ослепшей надежды, не то оправдание отчаянному цинизму. Много раз я поддавался бесполезным занятиям дурного саморазъедания, представляя себе, что бы могло быть, встреть я такую девушку лет на пять раньше. По всем показателям наше общение приближалось к экзотике идеала. В ней не было фальши, она была мне по-настоящему интересна. Она не вставала в картонную позу, обладала позицией, сочетающей искренность и ум – убийственный коктейль! Она думала о том, чего я не мог даже представить. Она приоткрывала мне новые горизонты. И она не пыталась встречаться со мной во время приступов депрессии – качество, неоценимое для женщины. Все, повторюсь, приближалось к идеалу. Но я был равнодушен.

- Начинают опадать листья, а мне сегодня 21 год, - сказала она.

- День рождения? – отвлекся я от клавиатуры.

- Нет, конец цикла, - ответила она. – Начало нового этапа. Праздник. День, как праздник. Это единственное, что утешает.

- Твоя заколка на полке.

- Знаешь, я знала до встречи с тобой, что чувство можно отвергнуть, можно не заметить, можно недооценить, но то, что его можно аннигилировать – стало для меня открытием.

- Физика любви.

- Ты по форме – типичный чеховский интеллигент, - улыбнулась она. – Но без его благородства и идейности. А значит – ни на что не пригодный.

- Ну почему? – вздохнул я. – Аннигилятор. Может, кому-нибудь сгожусь.

- Я уже и сама ни во что не верю, - рассмеялась она. – Мы с тобой так, разговариваем, как старые соседи через забор.

- Определенный период зрелости, - произнес я. – Скажи, о чем ты все-таки мечтаешь?

- Мне все-таки кажется, что ты меня любишь, просто не знаешь.

-  Ну? Только не говори про царя Эдипа.

- Да. Это знание сложнее, чем твой Гуссерль. Потому спасибо.

- Чем дольше мы общаемся, тем меньше я могу тебя видеть. Лучше было тебя совсем не встречать, чем выступать поругателем счастья.

- Ты не прав. Просто слишком хочешь дойти во всем до крайней сути. Это невозможно. А я мечтаю… - она задумалась. – Я хочу видеть летящих фламинго и чувствовать ветер, который живет над плато Патагонии. Там простое время и открытые пространства. Когда человек грустит, он должен ехать в Патагонию.

- Ты будешь там, - сказал я. – А я хочу в Норвегию, на север, увидеть фьорды. Земля мала для двух людей.

Она ушла. Я подошел к окну и посмотрел на темную, полную бликами случайного света осеннюю улицу. Она вышла из подъезда и зачем-то остановилась, взглянув на мое окно. Ветер раздул полы ее пальто, она стаскивала с правой руки неправильную перчатку.  “Да не стой ты так, холодно”, - с досадой подумал я. Задернул занавеску, кинул попавшийся под руки пыльный томик Гуссерля на диван, к валявшимся там в беспорядке сборникам стихов. Всё, хватит. Прошел на кухню, извлек из холодильника бутылку пива и, вернувшись в комнату, развалился в кресле. Голова гудела. Но по крайней мере я теперь точно знал, что чуда, и даже его принятия, мало, – надо, чтобы чудесное оставалось таковым, чтобы душа постоянно сладостно сжималась в комок, иначе ангелы начнут торговать картошкой на базарах. Но быть все время ребенком невозможно. Это неразрешимая дилемма. Мне предстояла пустота вечера и алкоголь. Наверно, это поможет мне увидеть, как волны океана разбиваются о берега Патагонии.