Красота

1

Осеннее солнце скупо освещало вечерний город. Красноватые лучи едва пробивались сквозь звероподобные облака, придавая небу приятное матовое сияние. Лето, еще такое недалекое, оставило после себя еле заметный след, который, будто водой, день за днем смывался усиливающейся непогодой. Безликие дома, полуголые деревья и серые улицы – все покрывалось мраком наступающей ночи. Кое-где зажглись первые фонари. Чуть заметный, с каждой минутой их свет становился все ярче.
Было прохладно. Однако духоты, обычно предшествующей дождю, не ощущалось. Только слабый ветерок, обдавая дыханием севера, заставлял тщательнее прятаться под одеждой.
В целом, вечер был приятный. Стояла городская тишина, для которой шумы редко проезжающих автомобилей, однообразное завывание сигнализации, крики веселящихся молодых людей и шуршание первых опавших листьев – непременные атрибуты опустившегося спокойствия.
Освещаемые попеременно неоном и фонарями, прогуливались молодые пары. Отказавшись от праздного веселья, греясь исключительно близостью, они вверяли свои тела в жаркие объятия друг друга. Кто знает, быть может кому-то из этой красивой молодежи суждено проснуться утром с вечерним спутником и никогда уже не расставаться. Но это ли важно? Приятное увлечение, пусть и мимолетное, достойно того, чтобы просто свершиться.
Одинокий прохожий, редкий для этого времени суток, ритмично вышагивал по направлению к окраине. Кутаясь в старое потертое пальто, он жадно вбирал высохшей грудью прохладный воздух. Взлохмаченные пепельные волосы небрежно падали на изъеденное оспою лицо и, чтобы лучше видеть, ему то и дело приходилось убирать их грязной мозолистой рукой. Это движение выглядело абсолютно бессмысленным. Каждый его шаг отдавался гулким стуком. Казалось, худые башмаки мчат своего обладателя к намеченной цели, не спрашивая на то согласия.
Остановившись под одним из фонарей, он взглянул на дедовские часы и зашагал быстрее, не удостаивая редких прохожих ни малейшим вниманием. Те, в свою очередь, брезгливо расступались, не желая быть задетыми элементом чужого общества.
Где-то в отдалении праздно шатающаяся молодежь, заметив одиночку, подняла издевательское улюлюканье.
- Улюлю! Эй, урод! Улюлю! – доносилось из толпы.
Звук неподалеку бьющегося стекла заставил вздрогнуть, и эта естественная реакция вызвала новую волну хохота. Патрульный, своеобразный постоялец улиц, в свете рекламного щита выглядел невозмутимым. Широкая улыбка и вальяжная стойка говорили о полном безразличии к сложившейся ситуации.
В ответ на это прохожий еще раз посмотрел на часы, после чего сбился на бег, оправдав тем самым ожидания даже самого притязательного зрителя.
Тяжелое прерывистое дыхание с хрипом вырывалось наружу. Навалившаяся усталость подкашивала ноги, кололо в боку. Метров через сто улица обрывалась, резко переходя в бесконечные закоулки гаражей. Почувствовав близость дома, бегущий остановился, чтобы перевести дух. Находясь в полусогнутом положении, он заметил, как от стены одного из машинохранилищ вдруг отделился чей-то силуэт и направился к нему. Оказавшись в непосредственной близости от незнакомца, старик смог немного его разглядеть. Призрак оказался до невозможности похож на него самого. Разве что более молодой и грязный. Со словами «Передай Кларе» он сунул в руку какую-то безделушку и вновь растворился в темноте.
Примечательно, но такая по меньшей мере странная встреча не вызвала у путника ни малейшего удивления. Он спокойно отправил изящную вещицу в карман, набрал побольше воздуха и двинулся дальше.
Длинные узкие ряды оборвались также неожиданно, как и начались. Взору вконец запыхавшегося одиночки представился обширный пустырь, плавно переходящий на горизонте в поросший редкой травой холм.
Приметив в отдалении два тусклых огонька, он, уже абсолютно не глядя под ноги, из последних сил ринулся на них.
Дистанция, казавшаяся непреодолимой, быстро сокращалась. Под громкое биение сердца перед глазами вырастали человеческие силуэты и прикрытый мраком забор, увенчанный для пущей надежности рядами колючей проволоки.
Поравнявшись с полосой света, запоздавший хотел остановиться, но подбежавшие постовые резкими толчками в спину погнали его сквозь открытые ворота.
- Давай, урод! Только тебя и ждем!
«Успел», - промелькнуло в голове.
Дав на некоторое время телу отдых, было слышно, как за спиной сомкнулись тяжелые створки и лязгнул металлический засов. Для людей в зеленой форме он уже не представлял никакого интереса.
Легкие жадно впитывали ночной воздух. Бешено колотилось сердце, отдавая в висках точечной болью. Голова отяжелела. Конечности безнадежно обмякли, словно превратившись в вату. Чтобы произвести хоть какое-то движение, потребовалось изрядное усилие воли. Раньше старик непременно бы поддался мальчишескому порыву и громко разрыдался. Но теперь, иссушив сердце за долгие годы, ничто, похоже, не способно родить в нем слезу. Жизнь давно принята и подходит, по всей видимости, к финальной черте. А не довольству, сокрытому в самом дальнем уголке души, давно не место. В конце концов, ему ли предаваться размышлениям о временах, про которые он знает разве что из рассказов отца. Да и эта память, поддавшись влиянию времени, скоро утратит последние черты правдоподобия. А те, кому суждено вкусить плоды настоящей свободы, никогда не поделятся с ним впечатлениями.
Когда тело, разогретое от совершенного кросса, приобрело нормальную температуру, старик ощутил озноб от пробиравшегося под ветхую одежду ветра. Такой контраст вернул бодрость, и он резко выпрямился, окидывая привычным взором открывшуюся панораму.


Бесконечные линии однообразных бараков, разделенные между собой напоминавшей широкую тропу дорогой, тянулись до самого возвышения. Песчаник, поросший скудной растительностью, напоминал в жару огромные столбы пыли; в холод – покрывался еле проходимым слоем снега; весной и осенью превращался из жалкого в невыносимый. 
Расположенный на задворках холм заканчивался резким обрывом, уходящим в рукав быстрой глубокой реки. И где-то совсем далеко, словно из другой жизни, восставал густой лесной массив.
Огромная территория, огороженная по периметру высоким бетонным забором, охранялась порядком пяти десятков часовых и имела несколько боковых выходов, через которые подкупленная охрана позволяла изолированным по мере необходимости видеться с теми, кого сами они называют «из внешнего мира», а, проще говоря, с нелегалами. Эта категория людей, по словам «нормального» общества, столь же безобразная, как и жители гетто, находилась вне закона. Их поимкой и заточением в особую зону занималась патрульная служба.
Заброшенные дома, подвалы и пригородный лес – излюбленная среда обитания ценителей свободы. В теплое время года группа предпочитает вести партизанский образ жизни. С наступлением сумерек отряд совершает регулярные вылазки в город для грабежей и разбоев. В результате этих похождений страдали все: от запоздалых путников до хозяев мелких лавок и предприятий.
С приходом холодов нелегалы покидали насиженные места, отправляясь под крыши нежилых зданий и крупных подземелий. Это золотое время для патруля. За неимением более безопасного крова преступник вынужден ежедневно подвергать себя опасности быть схваченным. Именно в зимний период большинство «уродов» лишаются возможности вести привычную жизнь.
Однако для некоторых вкус призрачной свободы, регулярно отстаиваемой ценой всевозможных лишений и постоянного чувства страха, настолько горек, что оказывается неприемлемым для изнуренного бесконечной борьбой организма. Устав прятаться, они добровольно сдаются  в руки патрульных служб, время то времени обеспечивая гетто пополнением. Тех же, кто предпочитает подчинению смерть, становится все меньше. Жуткие условия и постоянное напряжение зачастую сводят в могилу еще до сорока.
Остальные, так или иначе оказавшиеся под колпаком власти, за ночлег и скудное питание вынуждены платить общественной работой, продолжающейся в течение всего светового дня. Неудивительно, что долгие зимние вечера – любимое время в жизни заточенных, которое они целиком и полностью посвящают собственным заботам.
Однотипные бараки, эти пристанища для измученных тел, представляли собой одноэтажные постройки с длинным коридором и рядом деревянных дверей. Простые, с минимальным набором мебели комнатами, они, в зависимости от состава, вмещали от двух до пяти семей. В большинстве случаев это семьи из трех человек, для которых отводился покой за одной из дверей. По известным причинам многодетность была здесь большой редкостью.
Женщины, как и сильный пол, также привлекались к работам, оставляя в домах для ведения хозяйственных дел как правило самую старую.
В целом, несмотря на различные городские притеснения, в гетто жителям предоставлялось какое-то подобие свободы. Неконтролируемые перемещения в пределах отведенной зоны, возможность самостоятельного ведения дел и решения спорных вопросов. Вмешательство охраны в размеренный ход жизни осуществлялось в исключительных случаях. Здесь рабочие могли почувствовать себя вполне похожими на людей. Ни унылый вид округи, ни беднота не способны были затмить то ощущение скорбного покоя, к которому за неимением лучшего так все тяготели.
Да, это было их время, познать которое мог практически каждый подобный человек. И, тем не менее, оставалась еще одна группа людей, которой никогда больше не суждено ощутить едва уловимое тепло барака, насытиться похлебкой с сухарями и выспаться на «просевшей» кровати. Они добровольно лишили себя участи остальных и сейчас, наверное, еще тревожнее, чем нелегалы, вздрагивают где-нибудь от автомобильных гудков и шороха листвы. Абсолютно все именовали их по роду преступления.
Беглецами, или попросту беглыми, становились по разным причинам. Кто-то, с присущим юношеским романтизмом и непокорностью, неизвестно откуда в такой среде взявшимися, отправляется восвояси, считая, что счастье ждет каждого, кто не устрашится оставить привычное окружение. Кто-то из-за непомерных амбиций. Называя сдавшихся нелегалов трусами и слабаками, такие люди желают показать свою истинную цену, впрочем, космически завышенную.
На самом деле, получить звание беглеца проще, чем сказать «раз». Достаточно со всеми отправиться на работу и раствориться в утренней суматохе. Аналогичную операцию можно проделать и вечером. Сути это не меняет. «Уродам» не ведется строгий учет. Над ними не ходят с занесенным мечом, ожидая каждую минуту какой-нибудь выходки. Подобные меры просто излишни. Достаточно дождаться начала или конца рабочего дня и получить соответствующие сводки. Если, неважно по каким причинам, того или иного человека не оказалось на положенном ему месте, он автоматически причислялся к беглым. С этой минуты его ждал только расстрел.
Для патрульного считалось настоящей удачей во время очередной облавы схватить бежавшего. Помимо благодарности от начальства они также получали и неплохую прибавку к жалованью.
Смотреть на церемонию смертной казни стекался весь город. Одним она демонстрировалась как «результат неблаговидного поступка», другим – как еще одно доказательство собственного превосходства.
И все же за последние три года политика в области надзора была неоднократно пересмотрена и изменена в сторону усиления. Причиной к таким мероприятиям послужил инцидент с одним беглецом, установить отсутствие которого удалось совершенно случайным образом.
В один из бесконечных, на радость всего гетто, зимних вечеров раздобыли двое мужчин неизвестно где и каким образом бутылку водки. Пользуясь дозволенной свободой, они спокойно сели в бараке одного из приятелей и, наплевав на «сухой» закон, принялись вкушать запретный напиток, капли которого попадали к ним в рот последний раз лет четырнадцать назад при столь же странных обстоятельствах.
Слово за слово, глоток за глотком, содержимое в довольно короткий срок перекочевало в желудки собеседников. От длительного алкогольного воздержания в головах собутыльников начался полнейший хаос. И, как водится в подобных случаях, они, забыв о старой дружбе и разделенных горестях, принялись неистово колотить друг друга по морде.
Барак, в котором происходило необыкновенно решительное для этих мест действо, издавал непомерный грохот. Находясь в непосредственной близости от ворот, жилище невольно привлекло внимание постовых. И, когда вот-вот на полу должны были показаться первые зубы, они, с оружием наперевес, ворвались в комнату.
Прописав обоим полагающееся в таких случаях телесное наказание, власть имущие уже собирались удалиться, как вдруг их внимание привлекла незакрытая дверь. Правда, здешние жители не имели привычки запираться, но и оставлять между дверью и косяком внушительный проем так же не было заведено.
Толкнув скрипучее дерево, патрульные заметили, а, вернее, ничего не заметили, ибо комната была пуста. В некоторых зданиях, по тем или иным причинам,  имелись незаполненные пространства, но информации о здешней пустующей площади в последнее время не поступало.
Сперва патрульные решили, что жилец отправился по каким-то своим надобностям, но ожидание и длительные розыски результата не дали. Более того, в процессе допроса соседей, в том числе и пьяных, выяснилось, что сожитель бесследно пропал и не появлялся в доме уже неделю.
Такая новость ошеломила допрашивающих. Немедленно сделали запрос по месту работы, откуда получили еще более удивительный ответ, что интересующий их субъект регулярно посещает указанное выше место. Словом, пропавший, устроив побег, к всеобщему изумлению работу не бросил. Оставаясь без надзора, он покидал отведенную ему зону, возвращаясь, что называется, «для галочки», к вечерней поверке.  Как говорилось ранее, нелегалы имели тесную связь с заложниками красоты, и информация об обнаруженной пропаже моментально просочилась в подпольные круги. Только этот факт позволил предприимчивому нарушителю топтать землю еще один лишний год.
В день казни на площади наблюдалась небывалая даже для такого события давка. Все без исключения желали воочию посмотреть на того, о ком неоднократно писали газеты и оповещало телевидение. И как бы он ни был ненавистен, многие из красивых признали незаурядность такого поступка. Но, как говорится, порядок есть порядок.
Выбраться из этой системы было невозможно. Для иной жизни нужно иным родиться. И перед этим законом равны все, ибо мать, произведя потомство, лишалась своего ребенка. Если это женщина из «нормального» общества, т.е. красивая, то для нее наступал прискорбный момент, ведь гарантию на то, что она вновь обретет свое дитя, не давал никто. В семье некрасивых начиналась настоящая борьба между эгоистичным желанием обрести утраченное и надеждой на более лучшую участь для малыша.
Все дело в том, что после рождения младенцев в короткие сроки помещали в специальный приют. Обхождение со всеми, независимо от происхождения, было одинаковым. Это являлось обязательным условием воспитания на первых годах жизни. По достижении отпрыском пятилетнего возраста созывалась комиссия, где решалась его дальнейшая участь. Либо он возвращался матери, либо продолжал жизнь по другую сторону. Такая постановка дела обеспечивала как «чистоту», так и постоянное пополнение обоих обществ. Нередко случалось, что ребенок, рожденный в гетто, делал впоследствии неплохую карьеру.

Старик, до глубины души прожженный сложившейся жизнью, нехотя брел по жидкому песку, отыскивая нужный пролет. Его давно не занимали мысли о собственном предназначении. В сущности, жизнь прожита, так зачем лишний раз бередить рану, пролегшую через все его худое тело. Шаг за шагом, он подошел к необходимому повороту. Напившись из колонки ледяной воды, путник приказал ногам совершить последнее усилие, и те, повинуясь его воле, через минуту привели к знакомой двери.
В коридоре было темно, но привыкшему к здешним сумеркам света не требовалось. Он наощупь отыскал знакомый проем и толкнул дверь. Жена, хлопотавшая при свечах, резко обернулась, и две огромные тени начали сливаться в единое целое.
- Витенька, слава Богу! Я уж думала, не успеешь, - ее голос дрожал. Не в силах сдерживаться, она кинулась обнимать мужа.
На несколько секунд наступила молчание, потом она спросила:
- Ну что случилось?
- Состав, - ответил Виктор и громко раскашлялся. Заработанное несколько месяцев назад воспаление легких, доселе от волнения будто покинувшее своего хозяина, прорвалось наружу. – Задержали очень. Думал, не успею.
И Мария Семеновна, сохранявшая еще некоторую живость, поспешила накрыть на стол.
- Ты уж прости, что остыло. Не думала ведь, что так поздно будет, - извиняясь она, доставая из-под грязного полотенца приготовленную снедь.
Сев за небольшой стол, Виктор быстрыми движениями отправил в рот несколько ложек и прислонился к стене.
- Паша дома? – тяжело спросил он.
- Бегает где-то.
Этими словами глава семьи остался недоволен.
- Спал бы уж. Что бегать-то? А лучше б женился.
- Не горячись. Молод еще, вот и бегает. У молодых-то сил не в пример больше. А жениться – это всегда успеется.
Похоже, старика это убедило, и он снова принялся за ужин. Но Марию, или, как он ее любовно называл, Манюню, было уже не остановить. Для шестого десятка переживания оказались слишком сильными.
- Пойдешь к Пахомовым?
- Зачем? – удивился он. – Опять слушать одни и те же жалобы? Нет, сбегаю к Кларке и назад.
- К Кларке-то зачем?
- Подарок от Васьки передать. Как на волю выбрался, так все и неймется. К нам вместо него еще никого не подселил?
- Да вроде нет.
- Ничего, скоро подселят. Зима не за горами.
- А что за подарок-то? – вернула его Мария Семеновна к интересующей теме.
- Вот, - он порылся в кармане и вытащил любопытный предмет.
Безделушка оказалась небольшой расписной шкатулкой, в которую могли поместиться разве что кольцо, цепочка да пару серег.
- И на что ей это? Но ты все равно снеси.
- Снесу, снесу.
Он отправил шкатулку обратно и уже в который раз принялся за еду. Когда ужин был закончен, Виктор по обыкновению горячо расцеловал жену и вышел за порог.
С момента его возвращения прошло немного времени, но холод успел набрать обороты. Восстановив отчасти силы, он потуже закутался в одежду и спешно отправился выполнять навязанную просьбу. Сына в этот вечер он так и не увидел.

2

Умирающим днем, важно чеканя шаг, шествовал Вениамин Аристархович Седельский, начальник патрульной службы. Даже выйдя по окончании рабочего дня из министерства, он не мог избавиться от привычки, которая за долгие годы службы сделалась сильнее, чем, например, необходимость регулярного приема пищи или совершения утреннего туалета. И вот сейчас, прищуриваясь от встречного ветра, глаза его медленно скользили по лицам незнакомцев и проплывавшим мимо домам.
Город, режим в котором год от года становился все крепче, неустанно благодарил Седельского. Этот худой служака с внешностью обольстителя и характером диктатора считался достойным образцом верности существующим идеалам. А в самое ближайшее время его положение обещало стать еще более прочным. Осуществлению этих замыслов вполне поспособствовала восемнадцатилетняя дочь, год назад торжественно помолвленная с сыном мэра. С тех пор молодых часто видели вместе. И, кроме всего прочего, будущий зять, в течение всей помолвки, каждое воскресенье ужинает в доме невесты. Столь милая традиция имела и практический смысл. Она позволяла не только обсудить детали предстоящего мероприятия, но и лучше сблизиться будущим родственникам. Особенно планы на последнее возлагал сам хозяин дома.
Любви, испокон веков способствовавшей союзу, у девушки не было. Но молодого человека, имевшего приятную наружность, хорошие манеры и какой-то внутренний шарм, искренне считала симпатичным. Достаточно ли этого для столь ответственного шага, она не признавалась, или не хотела, даже себе.
Кнут и пряник, благополучно уживавшиеся в характере Вениамина Аристарховича, находили свое отражение буквально во всем. Добрый и покладистый, через минуту он становился совершенно невыносим. Про такого с успехом можно сказать, - человек-песочные часы. Подобная особенность в молодости едва не стоила ему карьеры. И только своевременные действия протеже послужили спасительным громоотводом. Впоследствии он стал более упорядоченным, но искоренить сию неприятность совсем ему не удалось до сих пор.

Когда Седельский порог просторной трехкомнатной квартиры, то по его сомкнутым нитевидным губам, устремленному взору, опущенным уголкам обычно подкрученных усов, приглаженной клиновидной бородке и взлохмаченной, крашеной во избежание седины шевелюре, жена и дочь поняли, что день прошел для него неудачно и вечером, дабы не спровоцировать скандал, следует вести себя осмотрительней. По правде говоря, у них никогда не было пред ним страха. Однако врожденная склонность к спокойствию вынуждала повиноваться голосу разума.
Переодевшись и приведя себя в порядок, он молча проследовал на кухню, где, как всегда, его уже ждал накрытый для ужина стол. Горячая еда, на которую Полина Петровна была большая мастерица, сделала свое дело и душа главы семьи начала постепенно, что называется, «оттаивать».
Жена, чувствительная к переменам мужа, не могла этого не заметить. И, выждав для верности еще некоторое время, решила нарушить повисшее в воздухе молчание. Зная, что вопрос о минувших делах мог вызвать в нем новую волну злости, она удовлетворилась простым общим вопросом о погоде и здоровье. Однако Седельский, ложка за ложкой обретавший все большую словоохотливость, вскоре сам поведал р причине своего расстройства.
- Представляете, - он обвел семью взглядом, машинально помешивая остатки супа. – Судили сегодня моего подчиненного. А знаете за что? За то, что он дозволял нелегалам и уродам видеться. За взятки. Мы когда подробности выяснили, так оказалось, что у одной бабы от какого-то бродяги и ребенок завелся. Хотя с мужем живет. Конечно, про ребенка то мы знали. Но чтоб так…
Аня, в ситцевом платьице, с округлым личиком, аккуратненьким носиком, припухлыми губками и по-детски выразительными глазками, в отличие от родителей не принимавшая за столом участия в разговорах, на этот раз проявила интерес. Поправив чуть загнутые темные волосы, она стала засыпать отца вопросами:
- И что же муж?
- Побил, конечно, - спокойно констатировал отец. – Но куда ему деваться. Не менять же шило на мыло. Так и живут вместе.
- А ребенок?
- А что ребенок? Как и все, помещен в приют, а дальше видно будет. Будем молиться, чтоб из него вышел еще один член нашего общества. Нет, ну каков сукин сын. Брать деньги, или, я не знаю, что там, от тех, кто ему, в сущности, и в подметки не годится, - возвращение отца к начатой теме сопровождалось ударом по столу, но недавно нахлынувшая доброта не позволила дальше сотрясать воздух.
Сама того не ведая, дочь окончательно сняла вновь повисшее напряжение.
- Да, но что же будет с твоим часовым и откуда у нелегалов деньги на взятки?
- Насчет постового будет завтра решать суд. Скорее всего получит года два тюрьмы. Не такое уж, по сути, страшное преступление он совершил. А про бродяг, так по мне все очень даже складно. Ты не думай. Это они с виду только грязные и живут где придется. На самом деле и деньги у них всегда имеются, и едят они не в пример нашему супу.
При столь нелестном упоминании о только что съеденной пище Полина Петровна недовольно отвернулась, уткнувшись взглядом куда-то в пол. Пришлось извиняться, что Вениамин Аристархович всегда делал неохотно и неумело.
- Но они, - вернулся он к разговору, - всегда были и будут несчастны. Ибо все блага их добыты преступным образом.
- А разве у них есть выбор? – запротестовала Анна.
- Конечно. Кто мешает жить так, как живут другие им подобные?
Слова эти были произнесены с такой верой, будто видный чиновник никогда не понимал и не поймет, что толкает людей на подобные действия.
- Но ведь Бог сказал, что все люди равны.
- Так! – резко перебил он дочь, сопровождая выкрик звуком разбитой тарелки. – Перед смертью на исповеди про Бога поминать будешь! А здесь у нас свои порядки! И будь добра следовать им, если не хочешь очутиться в компании моего патрульного!
Очередная метаморфоза безнадежно испортила вечер. Сдерживая слезы, Анна спешно заперлась в комнате. Полина Петровна, покончив с последними делами, погрузилась в тяжелый сон, и Седельский, мучимый бессонницей, еще долго изливал в пустоту свое недовольство.

3

Утро обрушилось на крыши бараков проливным дождем. Деревья, обнажаясь все больше с каждым днем, нелепо трясли на ветру корявыми ветками. Песок из последних сил впитывал обильную влагу и кое-где уже начали образовываться лужи. Замечательно спалось под барабанный перестук непогоды. Даже старая кровать казалась настолько уютной, что вылезти из нее было бы полнейшим преступлением.
Небо безнадежно затянуло тучами и дождь обещался долгий. Весь день большинству предстояло работать мокрыми. Такие условия чреваты не только неприятными ощущениями, Но и чередой различных болезней. Подобная перспектива приводила постояльцев в еще большее уныние.
Виктора, проснувшегося как всегда раньше остальных, похоже, такое положение дел ничуть не тревожило. Он быстро прибрал обшарпанный уголок, приготовил завтрак. И только после этого поднял сначала сына, а затем и жену. Такая инициатива была призвана облегчить труд немолодой  Марии Семеновны, чье состояние за последние месяцы терпело одно ухудшение за другим.
- Просыпайся. Завтракать, - он толкнул за плечо сына и на это действие тело молодого человека издало подобие мычания. – Давай-давай.
Павел долго протирал глаза, но довольно быстро привел себя в порядок, так что к столу он поспел первым. Отец сел следом, и, пока ждали мать, разговорились.
- Ты где вчера был-то?
- Гулял, как всегда, - пространно ответил Паша.
- Все мечтаешь?
-Да, все мечтаю.
- И о чем же ты, интересно, таком мечтаешь, что утром тебя не добудишься?
- Папа, ну хватит. О чем еще могут мечтать такие люди как я?
- М-да, понимаю, - и отец в знак согласия кивнул головой. – Только пустое это все. Ты бы лучше спал побольше, а то так и до болезни недалеко. А нам с тобой, сам знаешь, болеть ни в коем случае нельзя.
- Знаю. Только без мечты я никак не могу. Так и жить легче.
- Тогда уж лучше о семье помечтай. Многие твои сверстники жениться просятся, только их не берет никто. А тебя любая с руками-ногами оторвет.
Что правда, то правда. Паша был редкий «урод». Правильные черты лица, стройное тело, модная, на сколько это возможно в таких условиях, прическа и легкая щетина, которая только добавляла шарма, делали его первым женихом во всем гетто. Но, зная его высокую, отстраненную от земных забот натуру, «бегать» за ним открыто никто почти не решался.
Вообще, история Павкиного детства довольно отличается от той банальной схемы, по которой проходили все дети. Когда приютский срок подходил к концу, комиссия уже заранее подготовила необходимые документы по его переводу в большое общество. Нашлись даже несколько семейных пар, готовых усыновить ангельского юнца. Но происшествие, из-за которого Паша потерял правый мизинец, навсегда захлопнуло пред ним широко раскрытые двери.
- На ком жениться-то? – немедля спросил он отца.
- Да хоть на Кларе.
При этих словах Павел поморщился.
- А что? Девка она видная, дородная. С ней не пропадешь.
- Отец. Ты хоть знаешь, сколько в ней живого веса? Мы ж будем смотреться как дуб с травинкой. Нет. Не по мне такая невеста.
- Дурак, - недовольно буркнул Виктор. – Бабиться тебе с ней при нашей жизни что ли? А она тебя и накормит, и обогреет. Дом опять же в чистоте всегда. Чего тебе еще надо-то?
- Того и боюсь, что обогреет, - парировал Паша и рассмеялся.
- Да отстань ты от парня. Подрастет чуток, переменится.
В комнату незаметно вошла Мария Семеновна, сухенькая женщина с живыми глазами. Старая фуфайка, одетая поверх длинного мешковатого платья, едва согревала старческое тело.
В гетто рано расстаются с молодостью. Обоим родителям было чуть больше пятидесяти, но прибавить им можно как минимум еще лет десять.
Теперь, когда вся семья в сборе, можно приниматься за трапезу. Завтрак не отличался разнообразием. Везде ели примерно одно и то же. Пресная каша, жесткие ломти хлеба и несладкая подкрашенная вода, именуемая чаем вряд ли обладали приятным вкусом. Однако скудная пища одаривала теплом всех, независимо от гастрономических пристрастий.
В коридоре что-то негромко стукнуло и послышались медленно удаляющиеся шаги. Соседи, покончив с утренними делами, спешили на работу. Их место находилось в одной из дальних зон, а потому отправляться в путь приходилось раньше. Справедливости ради стоит отметить, что и домой их отпускали задолго до наступления темноты. Для остальных уход первой группы был сигналом, что времени оставалось мало и пора совершать последние приготовления.
Отложив ложки, мужчины торопливо встали, и Мария Семеновна могла насладиться последними минутами покоя. Безусловно, уборка барака – дело не столь утомительное, как в городе но в последнее время и эта домашняя работа стала даваться ей с огромным трудом.
Маленькие металлические печи, имевшиеся в каждом доме, служили не только для приготовления пищи. На них жильцы сушили промерзшую за день одежду. И сейчас, отец и сын, стаскивая свои лохмотья, услышали на улице какой-то шум, а через мгновение поднялась настоящая кутерьма.
Поддавшись любопытству, они, в чем были, выскочили посмотреть. Поскольку семья жила всего в седьмой линии, то бежать к воротам не было смысла. Остановившись на углу, они стали свидетелями весьма любопытной сцены.
- Ну что там? – спросил голос сзади. Это запоздавший сосед интересовался подробностями.
- Ничего особенного, - услышал он. – Новенького привели.
Молодой человек, едва сдерживаемый двумя дюжими патрульными, брыкался во все стороны. Пытаясь вырваться, каждое свое движение он сопровождал тирадой, сплошь состоящей из нелицеприятных выражений, обращенных к прилипшим часовым.
- Как брыкается-то, - послышалось из т толпы, собравшейся посмотреть на эту, в общем, заурядную процедуру. -   Теперь уж никуда не денется.
Деваться действительно было некуда, но крепкие парни, во избежание осложнений, все же не выпускали живчика.
- Куда его? – спросил один другого.
- Велено в двадцать первую. Там, говорят, есть комната свободная.
Странно. Виктор полагал, что буйный новобранец окажется его соседом, ведь известно, что людей, по мере возможности, стараются селить ближе к воротам. Но, то ли про их дом забыли, то ли у начальства имелись другие планы. В любом случае, менять он ничего не собирался.

Тяжесть первого дня пребывания сглаживалась отсутствием работы. Этот день по традиции выделялся новичкам для устройства. В сущности же устраивать было нечего. Разобрав скудные пожитки, оставалось предаваться смирению. Самое интересное начнется вечером, когда уставшие обитатели соберутся в тесном помещении для непродолжительного, но обстоятельного знакомства. Больше же всего неизвестного занимал вопрос, кто окажется его соседом, или соседями. По большому счету все равно. Он привык обходиться сам и в соседской заботе не нуждался. Но начинать отношения с неприятного впечатления все равно не хотелось.
Неторопливый ход мыслей прервался, и наступило забытье, чуткое и непродолжительное. Что ни говори, а привычка – дело серьезное. Проспав пару часов, он не придумал себе другого занятия, как привести новое жилище в порядок. Вопреки установленному правилу, собственной хозяйки здесь не имелось.  Тем не менее, со всей мужской щепетильностью, какую только можно себе вообразить, он погрузился в избранную работу. Остальное неважно. Все вопросы вечером.
День, приняв активный оборот, побежал быстрее. Скоро можно было ожидать первых возвращенцев. Желая собраться с мыслями и просто развеяться, молодой человек направился к единственной имевшейся здесь достопримечательности. Медленно шагая по незатейливой местности, он благодушно улыбался щербатым ртом всякий раз, как только на глаза ему попадалась какая-нибудь старуха. Глаза же, устремленные куда-то вдаль, выражали покорность и вместе с тем тоску по временам, что остались для него в прошлой жизни.
Обрыв, вместо того, чтоб восхитить своей непокоренной красотой, только усилил тягостные ощущения. Комья сырой земли нависали над бездной реки, готовые сорваться в любой момент. Всем до последней клетки организмом овладело чувство собственной незначительности, бессилия. Размываемый обильными дождями, он не щадил даже исполинские вековые деревья. Любимое место романтика Павла пришлось человеку не по душе. И когда гетто ожило, разнося по округе сотни голосов, он с удовольствием отправился обратно.

Нет, не прав он был. Не было в бараке ни соседа, ни соседей. Когда он переступил порог, то встретился с полной, на целую голову выше его девушкой. Она одарила незнакомца благодарной улыбкой, протянула пухлую руку и представилась. Клара до того была удивлена его хозяйственностью, что заочно, еще до встречи, пропиталась к нему самой настоящей симпатией. Кроме чистых полов, ждал своей участи горячий ужин. И хотя в доме ничего не изменилось, жить здесь стало гораздо уютнее.
Это же почувствовали другие, кто после быстрой трапезы не поленился познакомиться с новым членом их общества. К слову, народу пришло более чем, так что пришлось перекочевать на улицу под холодный ветер и грузные облака.
Посмотреть действительно было на что.  Новобранец, невысокий ростом и узкий в плечах, имел совершенно мальчишеское лицо. И это при его-то двадцати пяти. Но самая примечательная деталь образа заключалась в правой руке, а, вернее, обрубке. Недоразвитая конечность, согнутая в локте, была порядком моложе остального тела. Но при всем этом управлялся парень коротышкой так, что ему вполне мог бы позавидовать любой нормальный человек. Широко открытые глаза излучали приветливость и, вместе с тем, блеск непокорности. Был он веселого нрава, но шутом и балагуром никогда не слыл. Для других работал настолько же плохо, насколько для себя хорошо. Словом, несмотря на утренний инцидент, впечатление на своих соплеменников он произвел вполне благоприятное. А дальше, как говорится, посмотрим.

4

В пятницу Вениамин Аристархович по обычаю, им же заведенному, лично посещал гетто. Не изменил он своей привычке и на этот раз. Однако новый визит имел для начальника одну существенную приятность. Анна, долго не решавшаяся совершить подобное путешествие, на этот раз все же примкнула к отцу, чем доставил родителю искреннюю радость. Он твердо был уверен, что дочери, чья жизнь вполне могла протекать на этом отшибе, просто необходимо здесь побывать. На самом деле уверенность эта вызвана, или, во всяком случае, изрядно подкреплена, желанием утвердиться в глазах потомка. Гордость, которую он так тщательно скрывает, иногда все же прорывалась наружу. Гетто, пожалуй, главная тому причина, ведь многое из того, что открывается их взорам, не просто дело рук чиновника. Это его самая настоящая вотчина, АОН в ней полноправный хозяин.
Ане самой небезынтересно заглянуть «по ту сторону». Но удовлетворение девичьего любопытства для души, еще не испорченной светским воспитанием, не сулило даже малейшей доли радости. Это она осознавала предельно ясно. В конце концов, чему быть, того не миновать. И отец, твердый в своем желании, наконец получил долгожданное согласие.
Ступая в сопровождении патрульного на нищую землю, он многозначительно повел рукой по воздуху и важно произнес:
- Вот. Этому-то твой папа и посвятил свою жизнь.
Дальше начался деловой разговор. Сопровождающий сбивчиво пересказывал последние новости, делился наблюдениями. Седельский неспеша, чересчур торжественно, прохаживался вдоль улочек. Воспользовавшись моментом, девушка отошла в сторону, давая понять, что самой по себе ей будет гораздо уютнее. Проникать в чужие тайны явно не входило в ее планы.
Стремительно темнело. С минуты на минуту должны были прибыть последние постояльцы. Отец неспроста выбрал именно в это время. Ему хотелось показать не само поселение, а жизнь, которая кишит в нем, со своими страстями и проблемами.
То тут, то там молодую особу окружали хромые, горбатые и безногие, органично переплетаясь с косыми, безглазыми и безрукими. Никто не осмеливался открыто взглянуть, но чувствовалось, что постоянно тот или иной взгляд обращается в сторону юной красавицы, сбиваясь на неразличимое перешептывание. Картина напоминала детский ужастик, подсмотренный когда-то во сне. Только люди здесь были не злые. Глядя на них, хотелось не бояться, а жалеть.
Хотя никакой агрессии в поведении со стороны чужих людей Аня не замечала, их закрытые взгляды нестерпимо жгли спину. На свою удачу она вспомнила пологий холм, отвесно спускавшийся с другой стороны к реке. В городе этот объект был излюбленной темой для всевозможных легенд и россказней. Желая найти там отдых для глаз и души, девушка неглядя быстрыми шагами направилась на задний двор.
На деле подъем оказался несколько круче, чем могло показаться. Да еще и частые дожди сделали дорогу частой и скользкой. И все же решено не отступать. Шаг за шагом, метр за метром, Аня приближалась к намеченной цели. И чем становилось выше, тем сильнее колотилось сердце.
Чтобы высота давалась легче, а шаг обрел  необходимую твердость, она запела любимую еще с детских времен песню:

                У церкви стояла карета.
Там пышная свадьба была.
                Все гости нарядно одеты.
Невеста всех краше была.

Столь необычный выбор сама поющая объясняла очень просто. «Что может быть печальней и романтичней, чем женское счастье, принесенное в жертву, - говорила она.
Печальный мотив возымел действие. Дело пошло в прямом смысле в гору. Голые кусты как будто сами подставлялись под цепкие руки.

На ней было белое платье.
Венок был приколот из роз.
                Она на святое распятье.
                Смотрела…

Нога, увенчанная дорогой туфелькой, неожиданно «поехала» в сторону. Еще секунду, и девушка рисковала оказаться в весьма щекотливом положении. Но в этот момент, будто по мановению неведомой силы, чья-то крепкая тонкая ладонь ухватила ее за локоть, помогая сделать последние шаги.
Когда борьба с ландшафтом была закончена, Аниному взору предстал молодой человек, внешность которого никак не согласовывалась с его местом пребывания. Он молча смотрел на ее раскрасневшееся от усилий лицо и растрепавшуюся прическу. Руки, сохранившие особе пристойный вид, надежно покоились в карманах потрепанных штанов.
- Спасибо Вам, - немного отдышавшись, поблагодарила она спасителя.
- Пожалуйста. Не смотреть же, как ВЫ плюхаетесь в грязь и скатываетесь обратно.
- Да уж. Не хотела бы я этого.
Она невинно рассмеялась, но незнакомец остался невозмутим. Случись эта встреча в другом месте, Аня непременно бы обиделась. Но здесь, зная, какую жизнь приходится вести, она не придала его невежеству никакого значения. Не зная, как начать беседу, девушка задала вопрос, который не давал ей покоя на протяжении всей экскурсии:
- А почему ваши люди так странно смотрят на меня?
- Все просто. Они пытаются угадать, кто Вы и откуда взялись. Судя по Вашему виду, невеста Вы явно не бедная, да еще пришли в компании с Вениамином Аристарховичем. Кстати, действительно, кто он Вам?
Кажется, подействовало. Нельзя останавливаться.
- С чего Вы решили, что я…
- Элементарно. Я видел, как вы входили через ворота.
- Ишь какой глазастый, - эта шутка прозвучала резковато, но собеседника, похоже, не задела. – Он мой отец. А я – Аня.
- Павел.
Они обменялись рукопожатиями, и тут только девушка поняла, почему Пашина рука показалась ей такой маленькой.
- Ты здесь из-за этого? – ее тон стал серьезным, а глаза необычайно добрыми.
- Да.
- По тебе не скажешь, что ты расстроен.
- Я привык, - он спрятал руку обратно.
Пора менять тему.
- Слушай, если твои друзья так осторожны с чужаками, то почему ты со мной заговорил? Вдруг я папе пожалуюсь.
- Жалуйся. Мне все равно. Ну, посекут немного и отпустят.
- А если не только?
Они машинально тронулись по направлению к обрыву.
- За нас, за уродов, тоже срок полагается. Пусть небольшой, но все же. А чего тебя сюда-то потянуло? – спросил он и осекся.
Все равно, не все равно, а дистанцию держит, пронеслось у Анны. Вслух же сказала:
- Посмотреть захотелось. Знаешь, сколько у нас в городе про него всего рассказывают?..
- И ты веришь в это?
- В романтичные истории да, в страшные – нет.
- Я так и думал.
- А откуда ты моего отца знаешь?
- Его все знают, но мало кто любит.
- Почему? Он что, такой плохой?
- Все по-разному. Спроси лучше у него сама. Ты, наверное, замерзла. Я бы предложил тебе что-нибудь, но вряд ли ты захочешь примерить обноски урода.
Напоминание про «уродство» опечалило девушку. Откровенность же пришлась по вкусу.
- Почему же. Ну-ка, давай, снимай!
Через мгновение она куталась в тонкую куртку. Это обстоятельство придало им веселости, а напряжение куда-то пропало. Во всяком случае, Анна его точно не чувствовала. Конечно, манеры Павла изящными не были. Но истинное благородство и простейшая культура делали его по-настоящему красивым.
Еще одно обстоятельство, которое Анна открыла позднее, заключалось в том, что «Вы» исчезло из их лексикона так же быстро, как и робость перед классовым неравенством. Взаимная симпатия сделала молодых людей интересными собеседниками, хотя разговор они вели о вещах самых общих и обыкновенных. Подобный исход встречи является по нынешним временам большой редкостью, а, учитывая данные обстоятельства, и вовсе переходит в область теории.
Они подошли к пропасти. Взоры смотревших оказались прикованы к широкой реке, к проступающим сквозь мрак очертаниям чего-то неведомого, недостижимого.
- Страшно, - благоговейно призналась Анна.
- По-моему красиво.
- Да. Красиво и страшно.
Вновь возникла пауза, но никакой неловкости никто не испытывал. Каждый мечтал о своем.
- Ах, - вздохнула девушка. – Улететь бы туда.
- Разве тебе здесь плохо?
- Здесь хорошо, - она показала на город. – Там плохо.
Снизу, словно из другого мира, до молодых долетали редкие голоса. Один из обрывков вывел Анну из задумчивости.
- Мне пора. А то папа искать будет.
- Хорошо. Хочешь, я помогу тебе спуститься?
- Конечно. Боюсь, без тебя мне будет трудновато.
Когда достигли склона, Павел медленно, будто извиняясь, подал искалеченную ладонь. Крепко сжав девичью руку, он ненароком поймал ее взгляд. Сердце, стучавшее до этого совершенно ровно, сделало скачок, второй, третий, и его словно обожгло. Такого с ним раньше не случалось, и Аня, искушенная в этих делах не более ребенка, немедленно почувствовала перемену.
Остаток пути проделали молча, и только когда ноги ощутили твердую почву, вновь заговорили.
- Где ты работаешь?
- На заводе. Оборудование там таскаю.
- Я найду тебя.
Последние слова были сказаны совершенно иным тоном. Приглушенный, почти что шепот, он обрушился на молодого человека, оглушая своей мощью.
Он проводил ее взглядом, и лишь вернувшись на прежнее место, начал постепенно приходить в норму.
Ночь далась с трудом. От пережитых потрясений в голову лезли самые нелепые мысли. Павел нещадно гнал их. Все тщетно. Минувшее приключение грозило длительной бессонницей. А это, как известно, по сегодняшним временам вполне могло привести к серьезным физическим осложнениям. Конечно, обо всем этом он не думал, и утром, так и не сомкнув глаз, впервые встал раньше отца. Выполнил все то, что его родитель добровольно взвалил себе на плечи. Новый день предстал затянувшимся продолжением старого.



5

Домой вернулись за полночь. Всю дорогу Седельский пребывал в чрезвычайно возбужденном состоянии, без устали развлекая дочь пересказами различных забавных моментов, связанных с его деятельностью. При этом не забывал упомянуть и о своей персоне, по долгу службы влиявшей на решение тех или иных вопросов.
Каждая новая байка гиперболизировалась взрывами безудержного хохота. Отыскать что-то веселое удавалось даже в драматичных сценах. Подобная жестокость выворачивала Анну наизнанку. Потупив взгляд, она механически переставляла ноги, а губы непроизвольно изгибались в грустной улыбке. Отец перемене в настроении дочери значения не придал, приписав минорное состояние позднему часу и сильному утомлению.
- Ну, как прошла экскурсия?
Таков был вопрос матери, обращенный скорее к Анне. Глаза предков, предвкушая увлекательный, со всеми подробностями рассказ, блеснули задорным огоньком. Но то, что последовало дальше, явилось для них полнейшим откровением.
- Мама, это просто ужасно! – то ли вскрикнула, то ли всхлипнула девушка. – Я никогда ничего подобного не видела. Сколько загубленных жизней. У них ведь даже бояться сил нету. Волки, которым с рождения внушают, что они овечки. Жалкие овечки. Нет, это очень, очень жестоко. Зачем с ними так?!
Полина Петровна не пыталась успокоить. Ее словно вообще не было дома. Зная реакцию мужа на сей выпад, она сделалась подобием той самой овечки, о которой только что говорила дочь.
Вениамин Аристархович слушал молча, но с каждым словом кровь у него закипала все больше. Лицо наливалось краской, а руки машинально сжались в кулаки.
- Нашла кого жалеть! Да ты любого спроси, тебе все скажут, что живут если не счастливо, то вполне нормально. А это уже кое-что.
- Только одни в больших домах располагаются, а другие в ветхих шалашиках ютятся. И как они могут про счастье говорить, если никогда его не видели.
Такое препирательство довело Седельского до бешенства. Едва сдерживаясь, стиснув зубы, он продолжил:
- Да ты что! Крамолу мне тут разводить! Ишь ты, жалеть вздумала! А в камеру за такие мысли не хочешь?!
- Давай! И полетела к чертям твоя карьера. Думаешь, я не знаю, из-за чего тебя Треплев терпит?
- Не смей порочить ни мое честное имя, ни имя мэра. Всего я добился благодаря многолетней деятельности и усердию.
- Таких деятельных хоть пруд пруди, - Аня горько усмехнулась. – Да только, видно, дочки не у всех водятся. Где ж это видано, чтоб руками ближних свою жизнь устраивать!
- Замолчи! Не хочешь о себе думать, так подумай хотя бы о нас с матерью! Разве мы не заслужили счастливую старость?
- Какое ж это счастье, жить на золотом поводке.
Впервые Седельский ударил дочь. Мать только вздрогнула, но не посмела ни пикнуть, ни заплакать. И таким удар вышел неприятным, что Аню отшатнуло к столу. Боли она не почувствовала, но горечь от обиды перехватила дыхание. Через мгновение, у себя в комнате, Аня наконец-то смогла дать волю слезам.

- Хорошую ты себе пассию выбрал. Ничего не скажешь.
Отец был человек простой, потому и объяснялся без обиняков, напрямик. Павел, хоть боязни ни перед кем не выказывал, но и открываться без надобности не любил. Вот и в этот раз его вопрос, напускная простота носили чисто формальный характер. На самом деле он прекрасно понимал, куда клонит родитель.
- Ты о чем, отец?
- Да ладно тебе ломаться-то. У нас все-таки община, хоть и на принудительных началах. Думаешь, раз ты на том холме один торчишь, так про тебя никто ведать не ведает? Поди, уж все поселение за твои Шуры-муры тебе косточки перемывает. Только ты не переживай. Промеж себя потолкуют, а выдать, так не выдадут.
- Я, собственно, и не переживаю. Пусть толкуют, коли охота.
Когда все встало на свои места, а, вернее, с этих мест сдвинулось, разговор принял более конструктивное направление.
- Вот что, сын. Дело, конечно, твое. Только зря ты изведешь себя, неприятности накличешь. Я все понимаю: молодость, приключения там всякие… Да ведь жизнь-то у нас другая. И ты другой.
- Урод, - подсказал Паша.
- Я этого не говорил.
- Но подумал.
- Пусть так. Сути это не меняет. Тебе устраиваться надо, а ты за юбками дорогими бегаешь.
Тут сын вновь начал пускать пыль в глаза:
- А кто сказал, что бегаю? Больно вы знаете.
- Опять ты свое. Вы как разошлись, так ты почитай минут пятнадцать с места не сдвигался. А когда пошел, так уж лучше б стоял. Весь квелый такой, словно душу из тебя вышибли.
- Ну, положим, душу-то не вышибут, - Пашин тон перешел в рассудительный. – Только с любовью жить хоть сложней, но интересней.
- А другого интереса у тебя нет?
- Например.
- Выживать.
- Для того, чтобы все равно умереть?
- Ты ее, может, и не увидишь больше.
- Пускай. Но воспоминания-то останутся. Я раньше все о несбывшимся мечтал. О свободе там всякой. А теперь думать буду, чтоб мне когда-нибудь жена досталась такая же, как Аня.
- Ее Аней зовут?
- Да.
Разговор оборвался. В сущности, Виктор изначально понимал его бесполезность. Но уж слишком больно было смотреть на жену, которая после вчерашнего происшествия не находила себе места.
- Ты поговори с Пашей. Может, образумится, - причитала Мария Семеновна.
Обещание муж сдержал. Только сыну его все равно перехворать придется, пока не набьет себе шишку там, где разум так часто уступает свои права.
Нет, раньше люди определенно были добрее. Супруг-инвалид не вызывал отвращения. Воспринимался как полноценный человек и был горячо любим. В свою очередь он одаривал вторую половинку искренней заботой и удивительной для своих возможностей деятельностью. Люди видели друг в друге не голубые глаза и упругую попку, а широкую, открытую к любви и состраданию душу. Их союз вызывал восхищение. Гуляя по людным проспектам, они искренне пожимали друг другу руки, а губы неустанно запечатлевали поцелуи.
Было время, когда люди жили единым обществом. И не было у них ни власти насильственной, ни клеветников, потому как никто не кичился своим положением. Не было ни судов, ни злодеев. А были сплошь люди добродетельные. Сильный подставлял плечо слабым, богатый делился с бедными. И была слабым и бедным помощь, а сильным и богатым преумножение. И выбирали люди сердцем, а думали разумением. И не было замков в домах, а было лишь дело. И каждый делал его по-совести, а не по наущению. Хорошо жили, справедливо.
Но налетел на людей добрых Демон из земель чужеродных. И посеял он в душах зависть и злобу. И начались грабежи неистовые и войны кровопролитные. Сам же, умертвивши властителя справедливого, восседал над скопищем умопомраченных. Прижились люди к клевете и покорности, и стало им хорошо. А разум неутерявшие и славу пращуров не поправшие принимали тяжесть многолетнюю да смерть лютую.
Налетел Демон горше первого. Из земель тридевятых да вод тридесятых. И изрек: «Не должно так! От всех отрекайтеся! Принимайте жизнь нашу и обычаи наши!» И приняли люди. И начался разброд пуще прежнего. И в делах непочтительных, и в умах пошатнувшихся. А кто не принял сие, позором вечным заклеймлялися. И сел Демон выше высокого. И глядел дальше дальнего, да на глаза не показывался.
И подкралися два Демона, воедино связанные. И были ласковы они и приветливы. Немолоды собою, но красны наружностию. Одарили тряпицами разноцветными да каменьями сумнительными. Приняли люди. И не было ни войн, ни шатаний. Токмо нарекли от даров драгоценных отрекшихся «юродивыми».

6

Воскресенье предназначалось для семейного отдыха. С утра гуляли в парке, обедали обязательно не дома, а по возвращении принимались за досуг. Газеты, вышивка и книги тянулись до ужина. Из гостей принимали только самых близких.
Таковым, естественно, считался и Максим Георгиевич Треплев, сын градоначальника. Молодой человек двадцати одного года от роду явился как всегда в восемь. Его парадный костюм, изящная прическа, начисто выбритое лицо и дорогой парфюм говорили о значимости неофициального мероприятия. Сам мэр в доме будущих родственников почти не появлялся, довольствуясь визитами, которые подчиненный регулярно наносил в присутствие для рабочего отчета. Но сын, студент четвертого курса факультета международных отношений, готовившийся после учебы к дипломатической карьере, своему правилу не изменял и собирался оставить эту приятную традицию и после свадьбы.
Как только с приветствиями было покончено, все отправлялись к столу. Вести беседы на пустой желудок мужчины не любили. За ужином Максим непременно садился рядом с Анной, однако ни интимных прикосновений, ни томных взглядов себе не позволял. Все выдерживалось исключительно в духе обоюдно выгодного партнерства.
Безусловно, нормальный брак зиждется на любви. Но печать в паспорте является не просто нормативным актом, охраняемым законом. Это и особый бессрочный договор, который стороны заключают для достижения общего блага. Вышеуказанное партнерство, подкрепляемое той самой любовью, при должном подходе становится самым крепким из возможных соглашений. Забота, верность и уход есть ни что иное, как гарант выполнения возложенных на себя обязательств.
Но как же быть с теми, кто вступает в семейную жизнь ради удобства? Фикция, самообман. Роспись в собственной рогатости. Нажива. Вот что это такое. Выдавая друг другу индульгенции, супруги создают видимость абсолютной свободы. Любая приобретенная ценность никогда не будет благом, ибо делится между собой не сердцем, а головой, словно навар от общего предприятия.
В нормальной семье возвышенное и деловое невозможно поотдельности. Горячая бедность ничуть не лучше холодного богатства. Вот он, бесконечный спор, слепленный из неисчислимого множества аспектов.

Вместе с десертом заканчивалась в данном вечере и женская роль. Поднявшись со своих мест, мужчины благодарили дам за вкусный ужин и удалялись в комнату, где допоздна вели исключительно деловые разговоры. Общие прения, доступные женскому пониманию, остались в куче объедков и немытой посуды.
Благодаря особенностям современных стен, до слуха Анны доносились обрывки негромкой беседы. Бессвязные фразы не доходили до ее сознания, разбиваясь о прочный, невидимый глазу заслон. Она их попросту не пускала. Трудно сказать, какой из голосов вызывал в ней большее раздражение. В свете последних событий отношения с отцом были поставлены на паузу. Жених, перед которым раньше она испытывала приятный трепет, навевал ей одно равнодушие. Еженедельные посещения, воспринимавшиеся некогда как праздник, превратились в неукоснительную обязанность. Что будет дальше, подумать страшно. Может, произойдет какое-нибудь событие и отец отступится от своих планов, сказала она про себя и тут же устыдилась собственным мыслям, претившим ее натуре. Нет, в любом случае это не выход. В конце концов, мало ли мажористых сынков. Не один, так кто-нибудь другой обязательно сыщется.
Ах, если бы все пошло по-другому. Стоп! Что тогда? Павел? Да, он красивый. И отсутствие пальца меня не пугает. Но мне он все равно не пара. Почему? Не знаю. Просто не пара, и все тут. Хотя, если бы Паша (так, уже Паша, ну да ладно). Вот, если бы Паша занимал положение, скажем, как Максим или что-то вроде того, неизвестно, кА повел бы себя мой отец. Сосватал? По-совести сказать, возможно. Тогда неужто им правит только корысть? Неужели он считает, что можно привязаться к деньгам? Ведь они, как и все на свете, рано или поздно надоедают. Тогда что? Душа, сердце – вот то единственное, что способно удерживать. Вот то, что всякий раз открывается по-новому. Остальное лишь практическое дополнение.
За этими мыслями Аню застал сон. Раскрытая книга мирно покоилась на ее вздымающейся груди. Распущенные локоны сонно стелились по подушке. Нарядное платье, одетое по случаю прибытия жениха, так и осталось скрывать телесные таинства от посторонних глаз. На этот раз Максим, принимая сердечные извинения будущего тестя, не простился с Анной.
Такой проступок Седельский спустить никак не мог. Когда квартира наполнилась предночной тишиной, он резко, без стука, что бывало с ним крайне редко, ворвался в комнату дочери.
- Сдурела совсем?! Какого хрена ты себе позволяешь?!
От такого напора девушка вздрогнула. Стремительная перемена в сознании заставила машинально одернуть платье, будто оно было задрано до неприлично высоких мест.
- Я уснула. Разве это запрещено? – то ли испуганно, то ли непонимающе спросила Анна.
- А с хахалем твоим я сюсюкаться буду?
- Так вот как ты отзываешься о своих благодетелях. Интересно, что бы они сказали, если б услышали.
- Заткнись! Вот моду взяла попрекать.
- Я не попрекаю, а правду говорю. А насчет Максима… Что ж,  сюсюкайся. Я не против.
Нестерпимая дерзость могла иметь самые страшные последствия. Но, вспомнив недавнее рукоприкладство, отец выскочил, словно ошпаренный, громко захлопнув дверь. Гнев намеревался перекинуться на жену, однако та еще не вернулась от соседей, куда благополучно исчезла, словно предчувствуя драматичную развязку. Оставалось расправиться с недопитым коньяком и, почувствовав внутренний прилив тепла, опрокинуться на постель.

7

С момента волнующей встречи прошло дней девять. Страсти, бушевавшие в сердце Павла, немного улеглись. Мысли обретали привычную размеренность. Только случайные ассоциации иногда всколыхивали тайное. Диву даешься, как молодость порой примиряется с жизнью. Конечно, справедливей было бы сказать уступает, но уж больно независимый Паша присмирел в последние дни.
Вот и сейчас, вороша на заводском складе старые инструменты, он неистово гасил в себе обломки душевных мук. Одиночество, изо дня в день сопровождавшее его работу, оказалось для этого занятия как нельзя кстати. Глотая пыль, он без конца громыхал всевозможными железками, и ржавчина осыпалась на его ботинки.
Для пущей абстрагированности он начал мурлыкать себе под нос песню. Что это был за мотивчик, наверное, затруднился бы ответить и сам Павел. Вернее, он бы и не стал отвечать. Ему это было неважно. Главное, мотив, передаваемый с помощью бесконечного повторения всего одного слога «му»,  отвлекал и поднимал настроение.
Дело пошло быстрее, хотя торопиться было некуда. Вдруг металл, оставив на перчатках грязевую полосу, выскользнул из рук и со звоном ударился о бетонный пол. Такой поворот в безукоризненной деятельности служил сигналом к внешним изменениям. Юноша склонился над непоседливой вещью, словно оплакивая постигшую его неудачу. Застыв на несколько секунд в нерешительности, он повернул голову по направлению к выходу. На пороге стояла Анна.
«Вот так вот, - подумал он. – Если жизнь еще способна преподносить сюрпризы, значит, не все потеряно». Однако его внутренний оптимизм мало согласовывался с растерянным выражением лица.
На этот раз девушка облачилась в белую полупрозрачную блузку, темную юбку и такие же темные туфли.
- Привет, - улыбчиво бросила она и немного подалась вперед.
Когда спала первая оторопь, вернулись думательно-речевые функции. Ах, не видать мне покоя. Но вслух Павел, все же изрядно волнуясь, произнес совершенно другое:
- Как ты с-сюда п-попала?
- Тебе известно выражение «деньги делают все»?
- Да.
Он хотел сказать более изящное «конечно», но получилось только прямое однобокое «да».
- Ну вот и ответ, - заключила девушка, а после непродолжительного молчания добавила. – Не волнуйся, он никому не скажет.
- А я и не волнуюсь.
- Прости, я забыла, что ты у нас такой бесстрашный.
Невозможно было понять, чего хочет от него прекрасная особа. Для чего все это кокетство? Чтобы развеять свои сомнения, Павел решил действовать, как всегда, напрямик.
- Зачем ты пришла?
- Ты меня гонишь?
- Нет. Просто никак не могу понять твоего тона.
- Извини, - резко переменилась Анна. – Просто я пришла передать тебе одну вещь. А как подступиться, не знаю.
Что-то по-детски приятное было в ней. В ее словах, в ее взгляде. Даже будничная одежда казалась на ней какой-то особенной.
Такое открытие повергло Павла в ужас. Неужели теперь эта юная чаровница завладеет всей его душой? Это может означать только одно – конец. Милая, приятная сердцу искорка превратилась в жестокое пламя.
- Какую вещь?
В голосе явственно звучала обреченность.
- Вот эту, - полушепотом ответила красавица и прильнула к его губам.
Такой поворот спутал все карты. Его губы предательски дрожали, но ей, похоже, это нравилось. Она провела языком по внутренней стороне, и с каждым новым движением он становился более податливым, более уверенным. Когда наивное щекотание переросло в нечто большее, она отстранилась. Просить большего Павел не посмел.

Вечер, уничтожая день секунда за секундой, все же еще не вступил полностью в свои права. Остаток смены молодой человек работал, повинуясь ритму сердца. А оно грозилось в любой момент разорвать грудь. За такое усердие начальство наградило счастливца досрочной отправкой домой, а его соратники – «стахановцем», произнося кличку явно с нелестной подоплекой. Но Павлу на это наплевать. Сейчас он был слишком далек от земных материй. Образ девушки, как по волшебству слившийся с ним воедино, затмил собой весь мир.

На следующий день она не пришла. Павел понимал, что подобные встречи, тем более в таком месте, как завод, рано или поздно скомпрометируют прекрасную диву, но все же надеялся. Ждал, что тяжелая дверь вот-вот распахнется, и неземное наваждение вновь овладеет обоими. Нет. Не повторилось. И новоиспеченный «стахановец» отправился домой сквозь холодную осеннюю непогоду. Высокие дома теснили, проплывая мимо него. И он смотрел. Смотрел, что еще мгновение, и в зажегшемся окне мелькнет знакомый силуэт. Все принадлежало ей. Но поднебесные нагроможденья плит и кирпичей были немы. Что ж, пора признаться: еженощно видеть подобный сон было бы слишком большим баловством.
- Паша! Давай к нам! Что ты там один топаешь!
С противоположной стороны его окликнула группа таких же поселенцев, как и он. Но Павел на предложение компании лишь нехотя отмахнулся. Мол, что вы, не видите? Какое «к нам», когда такие дела творятся.
Он медленно вышел из полосы фонарного света. И, как только худую фигуру застлал сгущающийся мрак, кто-то потащил его во двор обшарпанного дома. Улица стремительно исчезала за углом. Но юноша, повинуясь слепой силе, молчал, и в следующий миг был награжден за свою расторопность жарким поцелуем.
Без сомнения, это было ОНА. Ведь никто, кроме нее не умеет ТАК целоваться.
- Я ждала тебя.
- Я очень по тебе скучал.
И в этих простых словах было сказано все, в чем они хотели друг другу признаться. Кромешная тьма скрывала их лица. Но стук сердец приятно обжигал. Он был для них и взором, и слухом. Всем, чем живет человек.
Они снова целовались, и этот поцелуй был как вода в пустыне. В каком-то смысле окружающий их мир и есть эта самая пустыня, куда не проникает человечность.
Пара долго утоляла жажду, хотя казалось, что не прошло и минуты. Теперь нужно было спешить, ведь ночевка в городе могла обернуться для Павла непоправимыми последствиями. Да и Анины родители вряд ли будут в восторге от столь позднего ее возвращения.
- До скорого, - медленно шепнула она, и мир наполнился самыми яркими красками.

Уже наутро Паша получил от возлюбленной первую весточку. И не через кого-нибудь, а из рук самого патрульного. Когда юноша быстрым шагом двигался по привычному маршруту, блюститель порядка, дождавшись благоприятного момента, отвел молодого человека в сторону. Зная, что от лица в форме ждать чего-то хорошего по меньшей мере глупо, новоявленный Ромео внутренне подобрался. Какого же было удивление, когда власть предержащий протянул ему сложенный вчетверо листок.
- Захочешь ответить, встретимся вечером. Я сам к тебе подойду, - конспиративным тоном заявил патрульный и оставил парня осмысливать всю необычность сложившейся ситуации.
Бумага скрывала всего несколько слов: «Пиши. Увидимся завтра. Люблю. А.» Уже в который раз за последние дни реальность в сознании Павла перестала существовать. Господи, сколько необъятного содержало для него это короткое послание. Он аккуратно, словно боясь, что заветные слова могут чудесным образом испариться, сложил записку и бережно поместил в карман рубахи. Потом молодой человек бессчетное количество раз проверял, не делось ли куда такое дорогое сердцу письмо.
Весь день он пытался уложить в одно предложение все то, что предназначалось объекту его обожания. Он проговаривал, постоянно меняя слова. Придумывал и тут же отвергал. Как это было для него сложно. Хотелось написать роман, где не будет ни глав, ни абзацев. Один сплошной текст для круга читателей, уже которого представить невозможно. А вместо этого ему предлагают обойтись всего одним предложением. Чудовищно! Несправедливо! Он понимал, какая бы ересь ни вышла из-под пера, для Анны главное то, что написано это будет ЕГО рукой.
То, что получилось в результате многочасовых раздумий, Павел, как и было условлено, вечером передал патрульному. На это раз обошлось без слов, лишь легкая, едва заметная улыбка скользнула по лицу незнакомого благодетеля.

- Ну как, ловко я придумала? – спросила Аня после того, как утолила Пашиными устами тягостный голод.
- Ты у меня молодец, - неустанно хвалил он, сопровождая дифирамбы частыми короткими поцелуями.
Но тревога, которую он ощутил еще вчера, заставила говорить серьезно.
- Эта переписка…
- Что? Тебя что-то беспокоит?
Она провела рукой по его волосам и взгляд ее превратился из любящего в заботливый.
- Да. Я боюсь за тебя. Это очень опасно.
- Не переживай. Антон Сергеевич - свой человек. У него с папой какие-то нелады были, так что помочь мне для него своего рода маленькая месть.
Трудно сказать, утешил ли Павла такой ответ, но внешне он выглядел более спокойным. Любовная переписка продолжилась, день ото дня набирая обороты.
Молодые люди хранили эти признания, многократно перечитывая каждую строчку. Для них это была не просто возможность поддерживать, пусть и незримые, но все же отношения. Как для детей тайное занятие, для Павла и анны это было еще и незабываемое приключение. Обладающие романтической душой, каждое слово они воспринимали как некий высший знак, как обещание вечной верности.
Тон, как правило, задавала Анна. Сообщая о скорой встрече, она внутренне вся наполнялась приятно-жгучим нетерпением. Но стоило обстоятельствам вмешаться в их планы, как юноша сразу же обнаруживал на бумаге следы от мелких капелек. С каким-то особенным упоением водил он по этим местам, и сердце его также заходилось в горькой тревоге.
Это была целая жизнь, лишенная посредственности и слепых предрассудков. То, что составляло основу их бытия, растворилось в мимолетных встречах и кратких весточках.
Во избежание неприятностей, которые легко могли продлить и без того нескончаемую разлуку, Анна, особенно дома, старалась вести себя более благоразумно и делать все с крайней осмотрительностью. Такие меры Седельский самообманчиво приписывал ее наконец-то состоявшемуся взрослению. Осознанию собственного превосходства над более низшим классом. Не пугали родителей и частые отлучки. Дочь всегда слыла ярой охотницей до прогулок.
Радовался младший Треплев. Такого обхождения со стороны невесты он еще не замечал. Не внося излишней теплоты, она умудрялась вновь и вновь казаться практично полезной.
Но при всей видимости благополучия ее постоянно снедала тоска по той жизни, что вынуждена навсегда остаться тайной.

8

Последние несколько дней они не виделись. Во избежание нежелательных событий отец запретил семье покидать пределы дома. Приближалось нерабочее воскресение. И, хотя казни проходили спокойно, Седельский неминуемо пребывал в объятиях всевозможных опасений, имевших порой самые нелепые последствия.
С малолетства привычная Полина Петровна относилась к вынужденному домоседству спокойно. Собственно, ей и так нечасто приходилось выбираться на улицу. Бытовые дела, которые, надо отдать ей должное, она всегда вела с особой тщательностью, отнимают слишком много времени.
Зато для Анны, занимавшейся домом весьма посредственно и больше для собственного удовольствия, заточение обернулось настоящей пыткой. Любимые занятия, обретающие в такие дни обязательный характер, утратили свою привлекательность. Чтобы хоть как-то скоротать ужасное время, она подолгу залеживалась в постели, бесцельно бродила из комнаты в комнату. Часто принималась за чтение, но не могла разобрать ни строчки. Даже излюбленный Прево, так часто уносивший ее в мир любовных приключений, казался настолько жалким, что хотелось немедленно выбросить, разорвать, растоптать ничтожную книжку.
Но все эти мелочи, повсеместно преследовавшие девушку, беспомощно меркли пред всеобъемлющим одиночеством. Люди, близкие по крови и далекие по духу, только усиливали это чувство.
Она подолгу стояла у окна, словно пытаясь разглядеть в хаотичном потоке прохожих того единственного, кто лишь одним присутствием, одним взглядом мог снять нестерпимое проклятье и напоить жизнью.
Шумная улица теряла свои очертания. Единое целое становилось множеством самостоятельных фрагментов, в каждом из которых, сквозь мутную пелену, едва различались подвижные силуэты. Мозаика искрилась и переливалась на свету. По щекам девушки бесшумно текли слезы.

Они душили, не давая вздохнуть. Драли горло и склеивали ресницы. Но мужчине не пристало плакать, и Павел терпел из последних сил. Хотелось разрыдаться, чтобы звуки мучительной тоски, преодолевая все преграды, непременно долетели до Анны. Хотелось вновь стать ребенком. Ведь детям не стыдно слез. И, пользуясь этим, прижаться к подставленному плечу. Ни работа, ни сон не давали отдохновения. Он, жил, подогреваемый клочком бумаги, на котором было написано всего одно слово: «воскресенье». Именно тогда он снова ее увидит. Снова почувствует родное тепло и нежность таинственных прикосновений. Оставалось лишь ждать. Боже! Как мучительно это ожидание! Почему время бежит от радости и не спешит от горя? Ждать. Только ждать. И ничего больше.

Центральная площадь, по чьей-то злой милости переименованная когда-то в «площадь Справедливости», была полна народу. С самого утра, не взирая на «английский» дождь, сотни людей занимали места, откуда лучше всего будет наблюдать за коротким, но ярким шоу.
Территория, от которой длинными лучами отходят вереницы разнообразных улиц и проспектов, представляет собой несколько квадратных километров гладкого асфальта. Здесь не увидишь ни цветочных клумб, ни кустарников. Даже непременный атрибут любого города – памятник отцу пролетариата, и тот убрали, чем навлекли бессрочную немилость коммунистической партии. Лишь на дальней стороне, будто оазис в пустыне, редкие насаждения и несколько простых скамеек лениво обступали небольшой фонтан, поставленный больше для факта. Даже в самые жаркие дни редко увидишь сидящих возле искусственного водоема. Вот и сегодня он скорее напоминал язву в организме кишащей толпы, нежели культурную достопримечательность.
Городская пустыня, окруженная административными зданиями, чередой банков и адвокатских контор, подталкивала собравшихся к деревянному постаменту, куда в скором времени должны были доставить преступника. Чтобы каждый имел возможность досконально увидеть весь процесс, по территории расставили несколько огромных мониторов. Однако находились и те, кто, не доверяя представленной технике, принесли из городского театра взятые напрокат бинокли. Как только протрубят начало, они лихо вскинут руки, заберутся на плечи более высоким, чтобы иметь возможность беспрепятственно наблюдать за происходящим.
Ажиотаж, неизменный спутник подобных мероприятий, волна за волной накатывал на присутствующих, повергая их в некое подобие ража. Атмосфера всеобщего праздника недовольно обходила стороной лишь задние ряды, куда пристроились насилу приведенные «уроды». Многие из них даже не смотрели на жуткое место, а лишь опасливо перешептывались между собой. Другие, склонив головы, молчаливо потупили взор. Только Павел, нарушая общую гармонию, неустанно крутил головой. В сотый раз обводя расшумевшуюся толпу жадным взором, он силился разглядеть в ней столь милые сердцу очертания. О месте встречи не было сказано ни слова. Найтись в такой суматохе представлялось большой удачей. Но он твердо знал, или, точнее, чувствовал, что внутренний голос непременно приведет пылкого юношу к намеченной цели.
Время шло. Грянули первые аккорды бравого марша, и зрители инстинктивно ответили протяжным шумом. «Неужели не придет? Вдруг я ее так и не увижу? – пронеслось в голове Павла. С этими мыслями наступало невообразимое отчаяние. И вот он, уже преставший ощущать ход времени, очнулся от резкого рывка. Подняв взгляд, он увидел не деревянный настил в отдалении, а нечто несоразмеримо большее.
- Пойдем. Мне нужно с тобой поговорить, - стараясь перекричать толпу, сказала Анна.
Через несколько минут они сидели в просторном дворе, друг напротив друга. Скрываться на этот раз не было смысла. Все настолько увлеклись происходящим, что вряд ли бы заметили даже атомный взрыв.
- Прости меня, - слезно вымолвила она, отстраняя ласки Павла.
- За что? Что случилось? Тебе не за что просить прощения.
Молодой человек очень волновался. Неужто разлюбила и все кончено? Или не было ничего? Во всяком случае, для него было точно.
- Я обманула тебя.
- Да чем же?! – досадуя на таинственность, он чересчур сильно сжал ее руки. Но Анна не подавала виду, превозмогая легкую боль.
- Я никогда не буду твоей. Во всяком случае, ТОЛЬКО твоей, точно.
- Почему?
- Потому, что у меня есть жених. Более того, мы с ним скоро поженимся. Прости.
Она дала волю чувствам, так давно теснившим ее грудь и висевшим непомерной тяжестью на сердце.
- Я люблю теб-бя... Но… ник-когда… не…
- Успокойся. Мы ведь любим. Это главное, - Павел тепло, по-родственному гладил анну, прижимая к мокрому от дождя телу ее лицо. – Я догадывался об этом и не виню тебя за твою скрытность.
Такая теплота поумерила печальный порыв. Утирая глаза платком, Аня, уже не всхлипывая, удивленно спросила:
- Но как? Почему догадывался?
И этот вопрос вызвал на лице юноши горькую усмешку.
- Потому что такая, как ты, никогда не сможет быть одна. Даже если очень этого захочет.
Было тяжело, но приходилось признать правоту сказанных слов.
- Но ведь тогда нам придется видится реже. Очень редко. Но я все равно тебя не оставлю.
- Неважно. Главное, мы всегда будем знать, что есть на этом свете человек, ради которого стоит жить. Пусть так.
- Да, пусть.
Со стороны площади, совсем близко, грянуло несколько выстрелов, и шумное эхо потонуло в победном ликовании. Влюбленные скрепили обоюдно принятое смирение теплым поцелуем.
- Мне пора, - жалобно прошептала Анна. – Отец будет искать. Мы обязательно встретимся. Не знаю когда, но встретимся.
С этими словами она торопливо исчезла за углом многоэтажки. Павел понимал, что расставание может затянуться не на один месяц. Конечно, рано или поздно это обязательно бы произошло. Но сейчас он абсолютно не был к этому готов. Да к такому, пожалуй, и не подготовишься. Удар всегда будет неожиданностью. Остается лишь терпеть. Терпеть и… ждать. Только одно обстоятельство подмешивало в бочку дегтя ложку меда. «Торжество справедливости» осталось для него незамеченным.

Как только из огромных динамиков стала доноситься музыка, он покинул проклятую площадь. Между тем народ безумствовал, все больше наполняясь идейной вдохновенностью. Выждав положенный проигрыш, округу оглушил многотысячный гул голосов, скандировавший написанный кем-то гимн Красоте:

Мы чтим прекрасное годами.
                Во имя зримой доброты
Закона длинными перстами
Поставим недругам кресты.

Видя столь искренний фанатизм, порабощенные пришли в крайнее угнетение. Некоторые украдкой плакали. Но большинство стояли неподвижно, словно их тела оказались скованы параличом.
                И благо это неземное
                Клянемся наперед беречь.
                Несправедливое и злое –
     Безжалостно под корень сечь.

    О, славься, дивное созданье,
     Небесную разверзнув твердь!
                Иных постигнет наказанье.
      Иных постигнет только смерть.

Когда адское пение, достигнув кульминации, стихло, на арену, в сопровождении охраны, поднялся глава «счастливого» города, Георгий Яковлевич Треплев. На фоне широких темных силуэтов его небесного цвета костюм смотрелся особенно ярко. Это очередное проявление торжественности немедленно передалось окружающим. Выдержав небольшую паузу, он повел речь, до безобразия переполненную пафосом:
- Друзья! Благодаря силам патрульной службы, возглавляемой почетным гражданином города, нашим большим и близким товарищем, Седельским Вениамином Аристарховичем, сегодня в нашем замечательном, прекрасном обществе станет на одну преступную единицу меньше!
Зрители оглушительно зааплодировали, встречая слова мэра многократным «ура!».
- Но, рано радоваться. То, что мы видим сегодня, лишь малая часть того, что нам предстоит еще сделать. Ежедневно совершаются десятки грабежей. Регистрируются случаи нападения на граждан. К чему мы придем, если будем сидеть сложа руки? Необходимо привить сознание того, что данный путь развития является губительным как для нас, так и для них. Только честный труд и неукоснительное соблюдение справедливых законов способны послужить гарантом мирного сосуществования. Я искренне верю, что вам, как и мне, горько осознавать необходимость кардинальных действий. Однако давайте задумаемся, что будет, если сегодня власть изменит ей же принятому решению? Ничего. Абсолютно ничего хорошего. Ослабление законодательных норм породит вседозволенность и ощущение безнаказанности. Хотим ли мы этого?
- Нет! Нет! Расстрел! – ответил хором народ.
- Нет. Не хотим. Каждый хочет жить с ощущением, что любое противоправное действие будет пресечено и справедливо наказано. Наша задача состоит в том, чтобы добиться желаемого результата не только на словах, но и на деле. И сейчас, делая еще один важный шаг на пути к достижению поставленной цели, я приглашаю для оглашения приговора верховного городского судью Суховскую Антонину Прокофьевну.
В который раз публика взорвалась, приветствуя представителя закона.
Женщина предстала особой средних лет. На вид ей было не больше сорока, а то и того меньше. Черная мантия, покрывавшая миниатюрное тело, была подобна мешку. Туго стянутые в пучок волосы, острый нос и поджатые губы навевали непонятный холод. Маленькая рука цепко держала молоток. Пронзительный немигающий взгляд, казалось, мог испепелить самого дьявола, если только этим дьяволом не была она сама.
Вообще женщина производила впечатление партийного руководителя. Расчетливая, хладнокровная. Такой чуждо любое милосердие. Женщина рождается женщиной. Она же родилась исполнителем. Не уверен, что справедливая Фемида выглядела именно так.
- Приведите подсудимого! – произнесла она холодным, отдававшим металлом голосом.
Через минуту на всеобщее обозрение предстал высокий, с опущенной головой, в грязных одеждах молодой человек. При виде такого субъекта народ принялся наперебой выкрикивать всевозможные ругательства, так что пришлось призывать к порядку и не нарушать сложившуюся процедуру.
Устремив любопытный взгляд, стоявшие на задворках неожиданно ахнули, ежесекундно переводя взгляд с подсудимого на Клару. Узнать беглого Ваську не представляло труда, хотя месяцы бездомной жизни изрядно его потрепали.
- Оглашается приговор!
Стук молотка заставил если не смолкнуть, то, по крайней мере, перейти на шепот.
- Подсудимый, Бунтарев Василий Геннадиевич, двадцати семи лет, за самовольное оставление постоянного места жительства, многократное воровство, одиночные и групповые разбойные нападения, неподчинение патрульной службе, находившейся при исполнении должностных обязанностей, и иным властным структурам, а также за самовольные систематические пропуски работы, согласно уголовному кодексу, подлежит высшей мере наказания – смертной казни через расстрел. Согласно постановлению верховного суда города, последнего слова подсудимому не давать, объявленный приговор считать действительным с момента его оглашения и привести в исполнение незамедлительно. Дело закрыто.
Повторный удар положил отсчет последним секундам жизни. Бунтарев выслушал приговор молча. И когда на место судьи вышел человек с автоматом, Василий спокойно встал на колени спиной к карателю. Смертник так и не поднял своей головы. Последнее, что он услышал, была череда коротких выстрелов и, где-то уже совсем далеко, радостное ликование.
Не произнесла ни слова и Клара. Лишь когда все закончилось, она почувствовала опустошение и непреодолимую апатию. Она молча брела по направлению к гетто, ловя жалостливые взгляды знакомых.
Не был принят ни один подарок, ни одно предложение. Лишь самое последнее, небольшую шкатулку, она сохранит в память о человеке, который, несмотря ни на что, все-таки любил ее.
Она долго думала и постоянно приходила к выводу, что жизнь, которую ей собирался подарить казненный, ни что иное, череда лишений и, как итог, жалкая смерть. Нужно ли винить себя в стремлении к спокойствию? В желании к чему-то более лучшему? Ведь из двух зол всегда выбирают меньшее. Но все равно было горько.

9

Совсем не такой представлялась Анне семейная жизнь. Не было в ней ни ожидаемой размеренности, ни холодного расчета. О любви и вовсе говорить не приходится.
Как только смолк торжественный марш, а брачное таинство озарилось лучами восходящего солнца, Максим из образца спокойствия превратился в образец диктата.
Первое время девушка надеялась, что подобное поведение – лишь результат растерянности перед новой, неведомой им жизнью. Но с каждым днем холодность мужа только усиливалась, не идя ни в какое сравнение с опустившимися на город декабрьскими морозами. Новая работа интересовала его только определенные, утвержденные графиком часы. Быт непременно раздражал. А единственным развлечением было шатание по ночным местам в компании холостых друзей. Между собой и ими он не ощущал никакой разницы, только у него была Анна, а у них – нет. Девушка стремительно превращалась из человека в мебель.
Приходил Максим, как правило, далеко за полночь. Разогревая в десятый раз ужин, Анна неустанно терпела безжалостные упреки. Непременно находилось то, что Максиму было не по нраву. То чашка была не на своем месте, то угол ковра почему-то оказался загнут. Любая мелочь являлась причиной гнева.
Когда ужин, непременно недожаренный или подгоревший, подходил к концу, Максим, смердя перегаром и женскими духами, жадно овладевал Анной. И чем сильнее ей это не нравилось, тем большее он получал удовольствие. Подобный акт был своеобразной местью миру, который изо дня в день преподносил ему одни неприятности.
Каждый новый день для заложницы представал точной копией предыдущего. Утром она забивалась в самый дальний угол и не показывала носа,  пока не лязгнет дверной замок, оставляя мужа по ту сторону. День целиком и полностью был посвящен дому. Помимо очевидных дел, внимание девушки занимало то, что никогда бы не бросилось в глаза даже самой радетельной хозяйке.
Оставшись наедине со своими мыслями, она беспрестанно думала о побеге. Неважно куда, лишь бы скорее отсюда. Но как, даже решившись, осуществить столь авантюрный замысел? Ведь Максим ей даже ключи не оставлял, а прыгать с шестого этажа представлялось делом крайне неразумным. Оставался телефон. Но кому звонить? Павел связи не имел, ас остальными ей было противно общаться. Клетка, в которой не имелось ни малейшего намека на золото, была прочна, а длинные острые шипы не позволяли приблизиться, чтобы хоть мельчайшей частицей своего тела ощутить вкус близкой недоступной свободы.
Сложнее было вечером. Игрой в прятки здесь явно уже не обойтись. Терпение, как и все на свете, имеет свойство кончаться. И Анна терпела, не задумываясь, что же будет дальше, когда грань разумного останется позади.
О том, кто был далеко за пределом квартирной камеры, она не думала. Слишком болезненными оказывались воспоминания, подогреваемые ощущением непоправимой утраты. Лишь единожды, когда ситуация впервые предстала безнадежной, она мысленно попросила ЕГО не осуждать. Не держать зла на то, что оказалась неспособной противостоять силам, многократно превосходящим человеческие.
Однажды, по счастливой случайности, ей удалось открыться. Но Вениамин Аристархович, выслушав душещипательный монолог, заключил, что если его дочь не совсем дура, то, без сомнения, из сложившейся ситуации она сможет извлечь для себя большие выгоды. Такая холодность могла означать только одно: спасенья нет. Вследствие какого-то магнетизма, или благодаря иным факторам, но вскоре внутри Максима совершилась непонятная перемена, повлекшая за собой чувство полной безнаказанности. Семейное таинство, тщательно охраняемое границей собственного дома, вырвалось наружу. Максим больше не считал, что справедливое замечание должно носить сугубо конфиденциальный характер, а потому, не стеснялся ни обидных упреков, ни присутствия посторонних. Анна чувствовала себя не женой, а собственностью, и возмутительная откровенность отца только подтверждала истинность горького суждения.

Наступил январь, и крепкими крещенскими морозами сердце молодой женщины согревала мысль о предстоящем материнстве. Впереди долгие месяцы ожиданий, но уже сейчас в ней теплилась надежда на иную, полную приятных забот жизнь. В ребенке она видела отдушину, свое предназначение. Дни напролет ничто не могло доставить большей радости, чем перебирать все известные имена, гадая, какое же из них больше подойдет ее чаду. Даже повседневные хлопоты, от которых молодой супруг не счел необходимым, хотя бы частично, оградить беременную жену, казались не такими тягостными.
Вместе с тем бередила душу неуемная тревога. Как воспримет будущий отец свое дитя? Сможет ли он полюбить его так, как никогда не полюбит ее? Былые потрясения отошли на второй план. Остался страх, словно исковерканная новая жизнь  уже представляла неоспоримый факт.
Максим же ничуть не ощущал грядущих перемен. Жизнь его протекала в параллельном мире, где семье попросту не находилось места. В череде увеселений он нередко забывал, что есть на земле такой человек, как Анна Треплева, и, возвращаясь домой, раз за разом делал не очень-то приятное для себя открытие.
Вот он, переступая порог, видит ее в домашнем халате с неестественно оттянутым животом. Она приветствует его скромной улыбкой, и он отвечает на эту напускную доброту, отчасти из-за безразличия, отчасти из-за страха. Боязнь все увеличивавшегося чрева, развившаяся в последнее время, навевала мысль о недопустимости прямого контакта с источником космической энергии. Даже в те редкие минуты, когда их физическая близость становилась реальностью, он пугливо отстранялся от младенческой колыбели.
Однако благодаря именно этим мгновениям неприязнь по отношению к мужу переросла в самую настоящую ненависть. Анну не заботило ни равнодушие, ни бессчетное количество любовниц, с которыми супруг проводил почти все свободное время. Забота о будущем потомстве было единственным, что по-настоящему занимало ее внимание. Любые обстоятельства, угрожающие ребенку, воспринимались как вызов. В этой связи Максим стал для нее врагом номер один, ибо своим беспутством посягнул на неприкасаемое. Совершил своего рода святотатство.   

На одном из врачебных приемов, посещение которых было для будущей матери чем-то вроде священного ритуала, обнаружилось то, от чего растерялся даже многоопытный медик. Чуткий отзывчивый гинеколог стал похож на мальчишку, впервые признающегося в любви.
- Все… вроде бы… ничего… Вот… только… - мямлил он. – Только Вы не пугайтесь… Это поправимо… Я… не должен… Вам… этого говорить… Врачебная этика ведь… Но я… привык… быть с пациентками открытым… Тем более… что это касается… не только Вас…
Свою речь, сопровождавшуюся частым заиканием, он закончил рвано, всего несколькими словами:
- Вообщем… Вы больны… У Вас сифилис… Мне очень жаль…
Он крепко сжал Анину руку, желая сказать слова ободрения, но голос вконец изменил ему. Если б не пациентка, проявившая завидную твердость и выдержку, он бы расплакался вместо нее.
Чтобы неприятный монолог не перешел в паническое русло, она спросила то, что было всего уместней в данный момент:
- Это сильно опасно для ребенка?
Немолодой, но и не старый врач, наконец овладев собой, заговорил более связно.
- Конечно, и от ВИЧ-инфецировынных рождаются здоровые дети. Медицине такие случаи известны. Но уповать на чудо не стоит. Самое лучшее, что Вы можете сейчас предпринять, начать лечение и не поддаваться панике. Сами понимаете, что покой для ребенка – первое из лекарств.
- Понимаю. Но можно ли установить, хотя бы примерно, когда произошло заражение?
- По правде сказать, затруднительно. Инкубационный период составляет от нескольких месяцев до полугода. Учитывая, что срок у Вас небольшой, заразились Вы, скорее всего, еще до беременности.

Врачебные предписания выполнялись наполовину. Назначенные препараты принимались больной неукоснительно, а вот обрести душевное спокойствие оказалось куда более трудным делом. За последние несколько недель Анна пережила череду нервных срывов. Регулярные истерики стали неотъемлемой частью наступающей весны. Вместо возрождения предстояло перерождение, за которым по-прежнему скрывалась пугающая неизвестность.
Несомненно, Максим чувствовал свою вину. Но чувство это носило скорее подсознательный характер. Он не тяготился содеянным. Куда больше его занимало осознание того, что в нем сидит тот же самый вредоносный вирус. И моментально успокаивался мыслью о чудесах современной медицины. Нужно лишь время, а ждать он умел.
Не было недостатка и в деньгах. Треплев-старший, хоть и отчитал сына «по первое число», зла на повзрослевшего отрока не держал. Его щедрая финансовая помощь не только ускорила лечение молодожен, но и не допустила огласки о столь щекотливом происшествии. Это была больше, чем «тайна за семью печатями», в которую Седельский так и не смог проникнуть до конца своих дней. Для него дочь осталась несчастной счастливицей, или, говоря языком родителя, полнейшей дурой.

За весной наступило лето, почему-то дождливое и очень холодное. Бесконечным потоком кристально чистых слез обрушилась на городские лабиринты непогода. Смывая грим, так старательно наносимый изо дня в день жителями каменных улиц, она обнаруживает единственного вечного постояльца – пустоту. Иной «ценности» современное общество породить не в силах.
В этот период очищения Анна впервые за долгие месяцы улыбнулась. Окружающее спокойствие дарило чувство защищенности. Ведь пока ты один, никто тебя не тронет.
Но главное крылось внутри. Последнее обследование показало медленное, но верное улучшение, а, значит, шансы ребенка росли с каждым днем.
 Успокоенная текущими результатами, Анна не раз представляла себе, как, вопреки всем ожиданиям, произведет на свет здорового, полного сил малыша. Пол ребенка она решила сохранить втайне, а потому обращалась к нему и «мой малыш», и «моя малышка». Что окажется правильней, было неважно. Ведь у него, а, может, у нее, будет все-все, как и у других детей: первый крик, первое движение, едва расплывающиеся в невинной улыбке губки, большие выразительные глаза и обязательно длинные ресницы. «Ну, чем ты недоволен? – приговаривала она, отвечая на частые пинки нежным поглаживанием. – Малышка, ведь это так красиво». И солнце ненадолго выглядывало из-за туч.

Тем временем роды приближались. Бабье лето, сполна ответившее за предшествовавшие пасмурные дни, золотило округу и слепило прохожих. Все вновь доставали платья и туфли, а мужчины меняли куртки на элегантные, от классики до цветастости, рубашки. Впору пуститься на пляж. Но вода, не желая поддаваться обманному веянию природы, оставалась холодной к происходящему.
Анне безумно хотелось родить именно в эту пору. Вот оно, настоящее перерождение, как-то подумала она. Однако торопиться, пусть даже мысленно, себе не позволяла. Если нет, значит, рано. Пользуясь каждым лучом, благодатно ниспосланным на землю, беременная, как в девические годы, часы напролет проводила на улице. Хороший аппетит, как результат длительного пребывания вне дома, сопровождал ее последний пару недель, отчего фигура и без того «тяжелой» женщины продолжала набирать килограммы. Однако ни лишний вес, ни благородные растяжки, испещрившие грудь и низ вздутого живота, не портили того очарования, что, казалось, минуя наружность, лилось от самой души. Анна по-прежнему оставалась прекрасна.
Обманчивое это время. Только привыкаешь к нежности осеннего тепла, как оно резко сменяется обильными ливнями и леденящим душу ветром, срывающим поблекшие листья. Прозрачный аромат, столь легкий для чувствительного восприятия, перебивался тяжелым запахом прелости. То, что еще недавно было золотом, предстало непрерывной кучей черепков.
В час, когда город, убаюкиваемый заунывной утренней песней и частым перестуком тяжелых капель, мирно отходил ко сну, Анна вот-вот должна была разрешиться. По настоянию Максима роды решено было принимать дома. Специально приглашенные медики прибыли, как только у женщины начались схватки. В продолжение всех мук ни один так и не покинул своего места. Трудно даже предположить, во сколько обошлась супругу такая оперативная заботливость. Собственно, об этом он не думал. Только ходил взад-вперед, не решаясь заглянуть туда, где происходило, без сомнения, самое интересное. И все же факт остается фактом. Тиран впервые проявил по-доброму искренние чувства.
Один день сменялся другим, когда квартиру оглушил пронзительный беспомощный крик новорожденного. Он извивался, подобно ужу, сверкая кровавого цвета деснами, и пришел в спокойствие, лишь когда припал своей «заячьей» губой к волнующему соску матери.
Прежде чем Анна смогла справиться с первым волнением, вопрос об устройстве малыша был решен.
- Я не потерплю в своем доме урода! – негодовал взбешенный Треплев.
- Надеюсь, Вы понимаете, что нам необходимо незамедлительно доложить об этом происшествии в соответствующие органы, - вторили растерянные врачи.
- Да-да, конечно. Я препятствовать не собираюсь. Телефон вон там.
После короткого разговора врач обратился к Максиму:
- Патрульные заберут его утром. Не знаю, что у них там стряслось. Так что придется подождать.
Весь этот бред молодая мать слушала сквозь туман, окутавший ее сознание. Когда она пришла в себя, семья была уже одна. Не выпуская из рук сына, Анна из последних сил обратилась к мужу:
- Ты не можешь так поступить.
- Почему? Это закон, и я его уважаю. Брось, у нас еще будут дети. Горазда лучше. Это лишь первый опыт. Ничего страшного, что он оказался неудачным.
- Прошу, не отдавай!
Как есть, она кинулась ему в ноги. Из глаз брызнули слезы, перекатываясь на спящего малыша. Максим обнял ее за голову, стараясь не смотреть в сторону тихого комочка.
- Дурочка, - по-родительски заговорил он. – Ничего. Это пройдет. Ложись отдыхать. А завтра проснешься, ничего этого уже не будет.
С этими словами, не взирая на мольбы и рыдания, он вынес ребенка в коридор, где ему уже было уготовано на полу подобие кроватки. При виде столь ужасного зрелища Анна лишилась чувств.
Она открыла глаза, когда за окном едва пробивалась заря. При повороте головы в лицо ударила струя теплого воздуха. Треплев спал беспробудным сном. Что ни говори, а пережитый день способен выбить из сил даже самого стойкого индивида.
Мысленно она приказала себе встать, ослабевшее тело словно набили ватой. Собрав оставшиеся силы, ей удалось сесть, а после нескольких попыток вовсе подняться на ноги. Сперва показалось, что она заново учится ходить. Но молодой организм быстро обретал твердость, и дальше Анна пошла, слегка придерживаясь за подворачивавшуюся мебель.
Шаркая тапочками и плавно шатаясь, ей удалось добраться до темной прихожей. Выставив вперед дрожащие руки, новоиспеченная мать сделала еще несколько шагов и склонилась над новорожденным.
Укрытый старой накидкой, ребенок выглядел совсем кукольным. Казалось, стоит взять его на руки, и он механически откроет глаза, произнося короткое «мама».
Анна осторожно коснулась губами его щеки. Пьянящий младенческий аромат привязывал, наполнял груди молоком. Женщина хотела запечатлеть лишь краткий поцелуй, но поневоле задержалась, рискуя разбудить кроху. Только когда ноги стали терять чувствительность, она позволила себе отстраниться. Тот, кто совсем недавно был частью тебя, придавал решимости и сил.
Переступив порог кухни, она провела рукой по выключателю, и струя яркого света больно ударила по глазам. В комнаты донесся звон металлической посуды. Вскоре все стихло. Подрагивая, из-за стены виднелась широкая тень Складывалось ощущение, что вся эта танцующая картина будто вырастала из костра. Так прошло минут пять, а затем в предутренний покой ворвался оглушительный вопль.
- Думаешь, ты себя!!! Нет!!! Ты меня заклеймила!!!
В проеме стоял Максим. Он продолжал что-то аффективно кричать, но Анна больше не разбирала его слов.

10

В огороженной зоне все было по-прежнему. Кого-то ловили, кто-то убегал, но костяк держался прочно, ибо состоял преимущественно из семейных пар или людей старшего возраста.
Павел и сам подумывал примкнуть к энтузиастам. Однако от побега его удерживала мысль, что скоро все наладится и Аня обязательно его разыщет. С этой верой влюбленный жил весь год. Многократно он встречался взглядом с тем, кто когда-то отвел его за угол и вручил коротенькую записку с заветными словами. Но тот всякий раз лишь виновато пожимал плечами. Мол, все понимаю, но что я могу сделать.
Между тем гетто встретило настоящую осень. В час, когда все живое готовилось к долгому зимнему сну, на земле грусти рождалась настоящая любовь.
С самого начала Егор показал себя истинным джентльменом. Наряду с поразительным трудолюбием, о котором уже ранее упоминалось, он был необычайно обходителен с Кларой. Возвращаясь домой, она все больше чувствовала себя женщиной, которую уважают и не эксплуатируют сутки напролет.
Особым достоинством молодого человека можно полноправно считать его удивительную выдержку. Превратив захудалый барак в дом образцового содержания, он не ждал для себя со стороны девушки никакой награды и, тем более, не требовал от нее интимного расположения. Чистый альтруизм. Добро без обязательств.
Все устроилось само собой. С каждым днем Клара все больше приходила к выводу о необходимости в подобном человеке. А раз от добра добра не ищут, то она самозабвенно предалась обществу Егора, давая понять, что частые прогулки и тихие посиделки являются для нее не просто хорошим времяпрепровождением.
Молодой человек оказался вполне сообразительным, а потому в самое ближайшее время они по праву стали именоваться женихом и невестой.
Окружающие, не стесняясь присутствия молодых, искренне завидовали союзу, сопровождая свое восхищение разнообразными шутками в их адрес.
- Смотри. Не ровен час, на руках нашу Кларку носить будет.
И все дружно смеялись.
То, с какой трепетностью Егор относился к суженой, вызывало райское умиление. Невозможно отвести взгляд, когда видишь, как коротенькая искривленная ручонка, цепляясь за складки одежды, проворно обвивала талию девушки. Наконец, благодаря Егору, Клара сможет выполнить то, для чего и рождается женщина. К началу зимы пара ждала пополнение.
- Егорка! Мать твою! Скоро папашей станешь, а свадьбы все нет! – говорили на каждом шагу.
- Вот к зиме и сыграем, - был ответ.
- Вот это хорошо! Вот погуляем!
Законные браки, пусть даже такого свойства, власти всевозможно поощряли. В этот день давался не только выходной, но и приглашалось ответственное для таких мероприятий лицо. Выставлялся ящик, а то и два, недорогого вина да закуска, состоящая из ресторанных объедков. Настоящий пир!
Павел с грустной радостью наблюдал за ожиданием, охватившим молодых. Они редко общались с Егором, но питали друг к другу чувство глубокого уважения, ценя в товарище то, чего не доставало самому. Немая симпатия, крепнувшая день ото дня.
Но, тем не менее, это была чужая жизнь, куда мечтателю вход был заказан. Собственно, он и не рвался на каравай, делиться которым не было принято ни в одном обществе. Сглотнув обильную слюну, предстояло жить дальше. Самому. Одному.
Это выглядело глупо, но даже обрыв приобрел для него какое-то мистическое наполнение. Он больше не двигался вдоль ускользающей из-под ног земли. Он сидел. И сидение это, как ему казалось, было наполнено наивысшим смыслом.
Вначале бездна имела неопределенные очертания. Перед ним простиралась почва, уходящая скорее в темноту, чем вниз. Но, шаг за шагом, вечер за вечером, неизбежность приобретала все большую конкретность, оставляя позади себя невозвратимое спокойствие. С каждым новым посещением сердце колотилось все быстрее, а надежда безжалостно покидала обреченную душу.
Порой ему казалось, что откуда-то оттуда до его слуха доносятся непонятные голоса, зовущие с собой в мир тайн и загадок. «Подождите. Совсем скоро», - отвечал он им и делал очередное движение навстречу.
Сегодня была особенная ночь. Не потому, что он засиделся дольше обычного. Бог с ним, со временем. Кому оно вообще нужно? Для Павла эта величина больше не представляла никакой ценности. К чему приближать или отдалять события, которым все равно суждено свершиться? А раз так, не оборачиваться, смотреть вперед. Пускай там ничего не видно. Пока. Ведь завтра ему предстоит совершить последний шаг.

Утро наполнилось необычно привычным шумом. Точно таким же, как в день заточения Егора. Только новый узник не оказывал сопротивления, а шел с понурой головой, обеими руками прижимая к груди небольшой куль из одеял.
- Девушка. Молодая, - почти шепотом пронеслось между жителями.
- Кто ж ее так? – говорили другие.
Но девушка стояла, лишь однажды, медленно, будто собирая последние силы, вскинула голову. Словно выслушав в протяжном вздохе толпы приговор, она обратно потупила взгляд в холодную землю. И в этот короткий миг все без исключения узрели промелькнувший из-под опущенных волос ожог, казавшийся неестественно огненным на фоне побледневшего лица.
Ее отекшие руки, то ли от холода, то ли от усталости, а, скорее, от всего вместе, медленно дрожали. При виде такого зрелища кто-то не выдержал, и с неподдельной злобой бросил в сторону часовых:
- Что тянете, ироды проклятые!? Определяй скорей! Видишь, совсем малая околела!
- Поговори еще! Тоже мне, сочувствующий нашелся! Может, ты ее к себе возьмешь? У тебя, помнится, и местечко имеется, - и патрульные с обеих сторон подхватили мученицу.
Но в этот миг раздался необычный, пронзительный и до того незнакомый крик, что собравшиеся невольно оглянулись по сторонам. Тут возбужденной толпе стало ясно, что груз, тщательно оберегаемый незнакомкой, был ничем иным, как завернутым в одеяло младенцем.
- Ну что, - повторил вопрос патрульный, обращаясь к взбунтовавшемуся незнакомцу. – Примешь такой подарочек?
- Не надо!
Такой возглас вылетевшего из самого центра Павла вконец запутал собравшихся. В несколько прыжков он преодолел пустое пространство, как вкопанный остановившись подле несчастной. Но широкий взгляд был устремлен на человека в форме, от слова которого в данный момент зависело все.
Набрав побольше воздуху, Павел произнес. И хотя голос его был тверд, быстрота речи выдавала крайнее волнение.
- Седьмая линия. У нас есть место, - он протянул руку девушке. – Пойдем, Аня.
- Ну да хрен с вами. За девушку лично будешь отвечать.
Когда власть покинула народ, кольцо наблюдавших сомкнулось. Многие узнавали дочь начальника, которого в этот день здесь никто не видел.
Ей помогли подняться. И когда Павел, так же бережно прижимая притихшее дитя, откинул край одеяла, на него смотрели поразительной чистоты глаза, которые он встречал разве что у возлюбленной.
Плечом к плечу они шли сквозь расступающуюся толпу. Такую тихую, что можно было расслышать дыхание ребенка. Люди смотрели вслед, пока все трое не скрылись за нужным поворотом. Что нес выход на новую тропу, оставалось загадкой.
Анне было страшно, и, вместе с тем, любопытно. Павлу – горько и отрадно. Но столь противоречивые чувства не могут шагать по жизни рука об руку. И молодые прекрасно это понимали уже сейчас.

11

Когда подробности событий минувшей ночи дошли до Вениамина Аристарховича, он немедленно, в присутствии обоих Треплевых, распорядился о переводе Анны на новое место жительства. В глубине души ему было жаль единственную дочь. Но принципиальность и последовательность в подобных вопросах он считал главной составляющей своей деятельности. А то что же получается: одного судить по всей строгости, а второго, как говорится, «отмазывать по блату»? Да и не мог Седельский найти разумного объяснения Аниному поступку. Ему всегда казалось, что дочь растет сознательным членом общества, достойным продолжателем семейных и общечеловеческих традиций. И этот, по его мнению, престранный поступок заставил навсегда отказаться от конкретного мнения о том или ином человеке. Слишком сильно он ошибся. Непростительно.
Злосчастным утром Анна так и не увидела отца. Свои обязанности об устройстве он возложил на плечи рядовых сотрудников. Что двигало им при выборе в чем-то даже незаконного действия, осталось загадкой. Только через пару дней случилось то неожиданное, что заставило Седельского забыть на время о тяжелой потере. 
В начале очередного рабочего дня он, как и прежде, стоял на пороге своего кабинета. Провернув несколько раз ключом в замке, чиновник оказался в просторном помещении. По обеим сторонам по-прежнему покоились шкафы, до отказа забитые всевозможными бумагами. Дремали неплотно задернутые шторы. Колыхалась старая пальма, обдуваемая из неприкрытой форточки легким ветерком. Только кожаное кресло, верой и правдой служившее своему обладателю не один год, оказалось несвободно. За рабочим столом, скрестив руки, сидел мэр.
Редкость подобного события мгновенно взволновала Седельского.
- Садитесь, Вениамин Аристархович, - ободрил подчиненного Треплев. – Не против, если я посижу в Вашем кресле?
Подчиненный машинально покачал головой. Уж слишком ему не понравился тон, взятый градоначальником. Когда глаза собеседников оказались на одном уровне, Георгий Яковлевич продолжил:
- Видите ли, уважаемый Вениамин Аристархович. Я знаю Вас как человека исполнительного, преданного своему делу. И это столь ценное в наши дни качество я отнять не в силах и не признать не могу. Однако мы с Вами уже немолоды, и силы наши не кажутся столь безграничными, как прежде.
- У Вас есть основания считать меня недостаточно деятельным? – решился вставить слово Седельский.
- Вот именно. Ну посудите сами, ходите который день как старая кляча. Два дня тому назад не удосужились лично присутствовать при переводе. Опять же, недостойный элемент, выходец из Вашей семьи, между прочим. Как я могу доверять столь ответственный пост лицу, в прежней беспристрастности которого совершенно неуверен? Согласитесь, подобный коктейль славы нашему городу не принесет.
- И что Вы предлагаете?
Вопрос явно носил риторический характер. Слишком недвусмысленным был Треплевский монолог. 
- Мой Вам совет, выходите на пенсию. Тихая спокойная старость после многих лет упорного труда. Что может быть лучше? Проводы мы Вам обеспечим. Да такие, что вовек не забудете. Ну, как?
«Ты еще, скотина, спрашиваешь, - подумал Седельский. – Наверняка и кандидатурку уже подобрал».

Проводы, как и обещал мэр, бывший начальник действительно не сможет забыть даже при всем желании. Их вообще не было. После всех формальностей он навсегда оставил кабинет.
Кроткая и немногословная Полина Петровна восприняла убийственную новость молча. Она даже не переменилась в лице. Но муж был обречен. Он понимал, что в таком возрасте найти хоть какую-нибудь работу крайне сложно. А с новой поправкой в биографии шансы были равны нулю. Как жить, неясно. Жаловаться? Зачем? Главное, кому? В одно мгновение он из влиятельного господина превратился в совершеннейшее ничто.
С отсутствием дела времени казалось слишком много. Лишенную смысла жизнь приходилось ежедневно убивать. Денежные запасы, регулярно откладываемые супругой, стремительно иссякали. Исчезла привычная достаточность. Экономить приходилось буквально на всем. Еда, электричество и вода подверглись жуткому контролю. Если Полина Петровна пользовалась чем-то дольше положенного, Седельский тут же совершал на нее всяческие нападки. 
Первое время он вообще был чрезвычайно озлоблен. В разговоре постоянно срывался на крик. Действия обладали чрезмерной резкостью. Но постепенно угнетение брало верх и силы его покидали. Он теперь не больше, чем легальный нелегал. Хоть в тюрьму садись. По крайней мере, будешь на всем готовом. Но кому он там нужен? За такого заключенного даже благодарность не объявят. Поэтому большую часть дня он молча лежал. Казалось, даже разговоры теперь поставлены на экономную стезю.
Им неоднократно овладевало желание взглянуть на дочь. Какая она теперь и что у нее за жизнь. Но страх лишний раз оказаться на улице пересиливал все остальное. Если бы встретиться и удалось, что тогда сказать, он все равно не знал. Только разбередил бы рану и ей, и себе. Нет, лучше уж так. Чахнуть в квартире, которая теперь, при всем своем блеске, казалась не менее жалкой, чем ее обитатели. Жилище предназначено для жизни. А здесь было одно существование.
Вскоре закончились последние средства. Нависла реальная угроза голода. Занять семье было не у кого, ибо Седельские, при всем своем былом великолепии, не нажили ни одного настоящего друга. Не идти же теперь просить скудное подаяние. Такая мысль претила сознанию бывшего чиновника. Он предпочел бы сдохнуть, как уличная собака, чем унижаться перед теми, над кем еще недавно возвышался с гордо поднятой головой.
Чтобы как-то держаться на плаву, решено было продать кое-что из домашней утвари. «Кое-что» оказалось практически всем: мебелью, большей частью гардероба, мелкими безделушками и семейными драгоценностями. Полине Петровне было больно смотреть, как исчезает нажитое благополучие, но деваться было решительно некуда. В конце концов, на том свете им это точно не пригодится. А то, что при такой жизни долго на земле не задерживаются, являлось для нее очевидным и неоспоримым фактом.
Дом стремительно пустел. Теперь от любого оброненного слова раздавалось гулкое эхо, накрывая своими раскатами оставшийся минимум принадлежностей.
От подобной действительности Седельский непременно бы запил. Но денег у него не было. Оставалось иссушать тело и отуплять рассудок.
В редкие дни, когда бедняки выходили во двор, на них со всех сторон устремлялись недоброжелательные взгляды соседей. От этой холодности чувствуешь себя изгоем. Возможно большим, чем «уроды». Ведь даже в общество, которое во многом сформировал именно бывший начальник, вход навеки закрыт. Их никогда не примут за своих. Лучше жить среди равнодушных, чем среди ненавидящих. Жалкая, безысходная очевидность. 

12

Первые дни жизни на новом месте давались Анне крайне тяжело. Она была приятно удивлена тем приемом, который ей оказала Пашина семья. Девушке хотелось быть благодарной, и это желание постоянно порождало боязнь совершить какую-либо оплошность.
Несмотря на грудного ребенка, обязанности она делила наравне со всеми. Но каждое ее движение оказывалось робким и неуверенным. Такое положение вещей заставило отказаться от любого проявления инициативы и предаться полноценному подчинению окружающим. Любое действие сопровождалось крайней осторожностью. Анна напоминала серенькую мышку, до смерти напуганную огромным голодным котом. Ей казался невозможным тот факт, что кто-то будет работать за нее. В конце концов, есть чужой хлеб даром представлялось для нее абсолютно невозможным.
В этой связи любовь к Павлу не имела никаких внешних проявлений. Она боялась, что после рассказанной истории домочадцы позволили остаться лишь из жалости. Как мучительна оказалась эта мысль, но отказаться от нее было сложно. Анна понимала, что рано или поздно необходимо будет объясниться. Раз за разом она назначала срок для важного разговора, и постоянно в страхе откладывала. Позднее она призналась себе в том, что скорее умрет, чем переживет столь ужасную для себя пытку.
Павел чувствовал повисшее недопонимание, и как заинтересованное в мирном сосуществовании лицо, взял на себя заботы по выходу из сложившейся ситуации. Обладая врожденной прямотой, он не стал прибегать к изобретению хитроумных комбинаций, положившись на проверенный разговор «по душам». В обществе, не избалованном изысками современной жизни, излишний церемониал был ни к чему.
В один из дней разговор состоялся, и это мероприятие вернуло Анне осознание собственной значимости и равенства. Девушка обрела естественность, а ее действия неподдельную легкость. Окружающим она предстала редким сплавом красоты и смирения.
Поначалу родители скептически отнеслись к выбору сына. Нелегко перевоспитать человека, с рождения привыкшего к хорошей достаточной жизни. Ко всеобщему удивлению подобные меры не потребовались. Опасения, поселившиеся в умах старших, оказались напрасны.
Воцарившееся спокойствие позволило молодым открыться для истинных чувств и познания друг друга.
Никакие обстоятельства не могли нарушить безмятежности, царившей в душах влюбленных. Длинные декабрьские вечера один за другим бесследно тонули в пучине страсти. Работа больше не казалась изнурительной. Они без устали бродили по однообразным переулкам, наполняя округу каким-то неведомым доселе смыслом. Гостили у Егора и Клары. Теперь Павел чувствовал себя с ними наравных, может, даже выше.
Это была школа любви. Настоящей, имевшей в основе терпимость и уважение. Очищенной от похоти, обычно переполняющей молодых любовников. Преисполненной всевозможных лишений.
Было тяжело и приятно. Для них не существовало выбора, какую бы цену им не назначила судьба. Такая жизнь, до избытка напичканная трудностями, была для молодых самой большой ценностью, ведь легко жертвовать, когда тебе это ничего не стоит. Одни дарят деньги, другие – свободу. Они же дарили себя, постепенно становясь друг другом. Теперь уже нельзя было точно утверждать, результатом чьих действий явился тот или иной поступок.
Однажды, в самом начале, Павел спросил Анну:
- Как ты назвала ребенка?
- Я назвала его в честь тебя.
И это приятно удивило юношу. Он пропитался искренней любовью к малышу, в кратчайшие сроки освоив роль молодого отца. Не гнушался менять пеленки, вставать по ночам. Часами мог сидеть возле колыбели, а наутро, как ни в чем не бывало, отправиться на работу. Казалось, младенец наделял неисчерпаемым запасом сил. Такой преданной до фанатизма была забота. Павел-младший стал неотъемлемой частью его жизни.
Когда все уходили в город, Анна оставляла сына с названой бабушкой, в то время как сама скрупулезно, практически не давая себе времени на отдых, занималась домом, чтобы вечером иметь возможность побыть с Павлом. К тому же она быстро обзавелась подругами, в основном среди пожилых женщин, ведь именно их, как правило, оставляли в гетто. Если забот было немного, Анна с удовольствием позволяла себе женские слабости. Собравшись небольшой компанией, она часами могла сплетничать на любую тему, которая только приходила в голову. Много раз пересказывала свою историю, и женщины молча внимали со слезами на глазах. Они восхищались мужеством девушки и радовались, что теперь она обрела неродную, но настоящую семью.
Ничто так не способно сплотить людей, как общая беда. Необходимость крепкого союза в доме понимали все, а потому старались всячески поддерживать друг друга. Даже Павел, ранее стремившийся к обособлению, с удовольствием поддался коллективистскому влиянию.
Часто анна и Мария Семеновна оставались одни. Это были самые дорогие минуты для женщин. Девушка часто слушала, перенимая многолетний опыт старушки, а Пашина мам, в свою очередь, была довольна, что наконец-то обрела достойного понимающего собеседника.
- Аня, мама. Я уже начинаю ревновать, - шутил обычно Павел, видя, как мило воркуют две самые дорогие ему женщины.

Истина гласит: нет худа без добра. Однако мало кто задумывается об обратном действии сего закона. А ведь как все очевидно. Получая, всегда отдаешь что-то взамен. В силе данного утверждения Павел убедился сполна.
Душераздирающий кашель отца смешивался теперь с чудовищными хрипами матери. Сковывающий холод стремительно завладевал ее худым, изможденным многолетними лишениями телом. Бойкие резвые движения на глазах превращались в едва заметные телесные шевеления. Через пару дней Мария Семеновна слегла в постель. Сильный жар сменялся жутким ознобом. Реальность представала безостановочной каруселью, кружившей ее на жестком неудобном ложе. Организм, наотрез отказывавшийся принимать хоть какую-то снедь, все больше напоминал живой скелет, безобразно обтянутый дряблой, провисавшей во многих местах кожей.
Женщина почти ничего не говорила. Слишком больших усилий требовало это занятие. Лишь изредка ее бледные губы складывались в еле слышимом шептании, как правило обращенном к мужу. Всякий раз Павел принимал слова за очередной приступ горячки. Но для отца это с таким трудом дававшееся «пора» имело куда больший смысл. Возвращаясь с работы, он укрывал тело супруги всевозможною хламидой, осторожно, словно боясь спугнуть что-то невесомое, садился подле нее и, крепко сжимая руку, неустанно повторял одно и то же:
- Погодим еще.
Павел никогда еще не видел мать в подобном состоянии. Она стала похожа на высохший осенний лист, готовый рассыпаться от любого, даже самого робкого прикосновения. Для него не существовало ничего, кроме ухода за больной родительницей. И временами он корил себя за то, что, несмотря на все невзгоды, несправедлив по отношению к Ане, оставляя ее целыми днями одну.
Ребенка и дом ей было не с кем делить. Но от такого одиночества ни хозяйство, ни душа не приходили в запустение. Помощь нужна тем, кто в ней действительно нуждается. Она же считала себя вполне способной самостоятельно тащить груз, выпавший на хрупкие женские плечи. Демонстрируя удивительную добродетель, девушка не ждала по отношению к себе никакого особого расположения со стороны близких. Она находилась в том окружении, где трудолюбие и добродетель не принято выставлять напоказ.
Между тем приключившаяся беда в одночасье стала общедоступным фактом, и к порогу барака седьмой линии хлынули сочувствующие постояльцы. Кому-то удавалось раздобыть спирт, и им часто натирали тельце больной. К огненному лбу прикладывали холодный компресс. Других средств под рукой не имелось. Разве что верующие прочтут молитву. Ведь лечением «уродов», тем более пожилых, власти предпочитали не заниматься.
Анна видела Павла лишь поздно вечером. Уставший и исхудалый, он мешком валился на кровать и тут же забывался тяжелым сном. Несколько раз он просыпался. Утирая со лба холодный пот, слушал, как неистово колотится сердце.
Ему снился один и тот же сон, будто рядом не было ни родителей, ни Анны, ни ребенка. Никого. Только чужие, неведомые люди подобно стервятникам клевали его умирающую душу. Среди них он не видел ни фантастических чудищ, ни пугающих таинственностью призраков. Но от ощущения близости, правдивости происходящего становилось еще страшней.
Павел садился, касаясь ногами холодного пола и чувствовал, как тепло обнимает его Анна. Она никогда не оставалась безучастной, видя муки близких. Неведомая сила приказывала ей пробудиться, чтобы любовью и лаской на некоторое время вновь отправить его в забытье.
В глубине души она скучала. Чаще по матери, чью поддержку, отравляемую отцом, внутренне ощущала. И еще по разным мелочам. По тому незначительному, что делает женщину женщиной. Однако с предметами женского туалета здесь наблюдался явный дефицит, если вообще имелось хоть какое-то маломальское представление. Ей не хватало зеркала, пусть самого крохотного, в которое можно просто без повода посмотреться. Была готова многое отдать, чтобы увидеть себя со стороны. Пусть это ее испугает. Плевать. О собственном виде, похоже, в этих краях вообще не заботятся. Важен сам факт, что она обрела, хотя бы ненадолго, приятную частичку прошлой жизни.
Хотелось принять душ, каждой клеточкой впитывая живительную влагу. Сделать маникюр и по-хорошему подстричься. Но более всего мысли девушки занимала косметика. Как любая женщина, Анна до безумия падка на многообразие и пестроту современной красоты. Ей ужасно хотелось накраситься, приправив внешность, словно гарнир соусом, изысканным парфюмом. Хотя бы для себя. Однако она верила, что и Павел не остался бы равнодушен к подобной перемене. Мечтала, как любимый, войдя в комнату, обнаружит там не золушку-оборванку, а настоящую принцессу. Закружится с ней в страстном танце любви, и она наконец-то отведает того, что никогда бы не познала с Максимом.
Но закричал после дневного сна ребенок. Совсем рядом стонала Мария Семеновна, и очень скоро вернутся с каторжных работ мужчины. Пора отбросить все постороннее. 

13

- Веня! Обедать! – окликнула Полина Петровна и ее голос, преодолев тесный коридор, ворвался в единственную комнату.
- Иду! – откликнулся почивавший супруг, медленно поднимаясь с кровати.
В последнее время у него появилась привычка спать до самой дневной трапезы, когда часы давно отбили полдень. Перемещения Седельского были незначительны и не доставляли ему ни малейшего удовольствия. На что смотреть, если от былого великолепия остался один «пшик». Вместо роскошной квартиры – однокомнатная конура на окраине, где нет даже радио. Вся техника давно ушла в счет оплаты необходимых потребностей. А того, что еще составляло скудный интерьер, вполне хватало, чтобы тесная хибара не казалась совсем пустой.
Новое жилье располагалось в одной из тех построек, что выходили окнами на тот самый пустырь, где осваивала новую для себя роль их дочь.
Этот факт постоянно раздражал Седельского, о чем тот ежедневно заявлял своей жене. Но его злость давно утратила былую надменность, и Полина Петровна молчала больше по привычке, нежели из страха. Для нее сей пейзаж значил несравненно больше, чем самые живописные виды. Это была единственно возможная, хоть и незримая связь с Анной. Глядя вдаль, женщина на равных переживала все взлеты и падения дочери, которые ждут ее по ту сторону забора.
Оба родителя понимали, им не застать то время, когда внук станет достаточно самостоятельным, чтобы дочь могла выходить в город. И все же отец страшился этой невозможной встречи, а мать всеми силами мысли старалась ее притянуть.
Желания обоих очевидны, и все же говорить об этом было не принято. Отчасти из-за того, чтобы не провоцировать друг друга на скандал, ведь старость не терпит подобные волнения.
И они молчали. Каждый по-своему. Свыкнувшись с неизбежностью всего, что преследовало их на протяжении последних месяцев.
Житейские метаморфозы изменили не только бытовой уклад, но и отношения. Будь супруги моложе, то непременно бы разошлись и начали новую жизнь. Однако возраст не располагал к подобным переменам. Да и привычка настолько крепко въелась в их жизнь, что расставание только бы ускорило кончину обоих. Парадоксально, но благодаря терпению они дарили друг другу надежду на новый день, не задумываясь, так ли им необходимо солнце, пробивающееся на восходе сквозь лишенные каких-либо занавесей окна.
Во всяком случае, Седельского оно точно раздражало. Чем сильнее в нем проявлялась двойственность, тем больше. С утра он был невыносим. Раздражение вызывало буквально все: от старухи-жены до однообразной, лишенной малейшей приятности жизни. Единственное свое спасение он видел в продолжительном сне. Чутком, напрочь лишенном разнообразия, но, тем не менее, наиприятнейшем из доступных ему благ.
Если раньше его хамелеоновое настроение могло менять свой цвет ежеминутно, то теперь темные тона знаменовали приход утра, а все светлые краски проявлялись исключительно под вечер. В это время он испытывал по отношению к Полине Петровне невиданный ранее прилив нежности. Сначала женщина считала нетипичное поведение ни чем иным, как сумасбродством и желанием покуражиться. Однако регулярность подобных ласк, приятно удивляя, дарила ощущение чего-то, казалось, навсегда утраченного. Это было ребячеством, но было приятно. Ради таких минут Полина Петровна готова была многое терпеть, зная, что вечером ее снова ждет «вторая молодость».
С приходом в их жизнь весны Седельский поневоле стал спокойнее. Утомленный ночными играми, он почти не видел утра, погруженный в крепкий и здоровый сон. Его выходки, если они и случались, больше не носили для жены траурный характер. Окрепшая и повеселевшая, она научилась в самых простых вещах находить особенную, уникальную прелесть. О, великолепная пора! Пора общего и вполне искреннего счастья.

Трудно объективно оценить произошедшее вскоре событие. Явилось ли оно в награду бедной женщине за годы верности и смирения, или стало роковым моментом в жизни стариков. Пожалуй, и то, и другое. За все нужно расплачиваться. Весь вопрос в цене, которую, увы, порой не суждено узнать, пока не предъявят счет.
Утро выдалось холодным. Декабрьский рассвет сопровождался запоздалым первым снегом. Крупные мокрые хлопья стелились по голым улицам, тая под ногами редких прохожих. Поддаваясь порывам ветра, жалко тряслись деревья, задевая за провода корявыми ветками. Дышалось тяжело, и от этого Полина Петровна часто останавливалась.
Что заставило вылезти из теплой кровати в такую рань, осталось для нее загадкой. Просто, ни с того, ни с сего, стало нестерпимо находиться дома. Тем более, если проснется муж, утро будет безнадежно испорчено. А там, среди непогоды, ее ждало что-то, чего никак нельзя было пропустить. И, повинуясь неясному чувству, она переступила порог, растворяясь в белесой полутьме.
Долгое время Полина Петровна была совершенно одна. Сквозь стелившуюся дымку не пробирался ни один прохожий. Она несколько раз прошлась вдоль улицы, но все тщетно. Решив, что с возрастом женское чутье стало ей изменять, женщина хотела повернуть к дому, как вдруг, словно из ниоткуда, выплыла небольшая группа. Через каких-нибудь пару минут еще одна. И вскоре бесконечной вереницей неспешно потянулись остальные обитатели гетто.
Провожая процессию тусклым взглядом, она поняла, что это именно то, ради чего она оказалась здесь. Ради чего мерзла и чего едва не лишилась.
Страх вселился в дряхлеющее тело, но решительность была сильней. Женщина долго выбирала, к кому обратиться, прежде чем сделала первый шаг. Ступая по влажному асфальту, она обратилась к незнакомцам, втолковывая приметы дочери.
В этих кругах Анна была хорошо знакома, и первый же человек посоветовал обратиться к Павлу.
Вычислить юношу оказалось несложно. Под описание, полученное от одной из групп, и в большом-то обществе подходили немногие, а в гетто, надо полагать, подобных ему вовсе насчитывались единицы. К тому же держался он обособленно, сопровождаемый лишь взрослым мужчиной. Последнего на протяжении всего пути не переставая мучил кашель.
Полина Петровна двинулась навстречу, но тут же остановилась, дождалась, пока пара сама приблизиться к ней. Причиной подобной медлительности могло послужить только одно: страх вновь брал верх. Она боялась, что молодой человек просто не захочет с ней разговаривать. Кто он ей? Сосед? Скорее всего, раз знает про нее больше остальных. В любом случае, нужно было с чего-то начать. А вот с чего, она так и не придумала.
Как только они поравнялись, Седельская робко произнесла лишь одно слово:   
- Павел.
Павел обернулся, и какое-то время они обменивались взглядами. Затем он остановил попутчика и подошел к ней. Взгляд его был самым обыкновенным, но незнакомке казалось, будто вся вселенная уставилась на нее. Молчание затягивалось. Дальнейшее промедление было невозможным.
- Павел, - наконец выдавила она. – Я мама Ани. Мне посоветовали обратиться к Вам. Скажите, Вы что-нибудь знаете про нее?
Слова женщины так его удивили и заинтересовали, что он дал отмашку спутнику, и тот продолжил путь в одиночестве.
- Пожалуйста, не молчите. Она Ваша соседка?
- Она член нашей семьи и моя невеста. А Вы, стало быть, жена того самого начальника всех этих надзирателей?
- Он больше не начальник. Как только Аню перевели, его отстранили от должности, и наше теперешнее положение мало отличается от вашего. Но, ради бога, скажите, как она там?
- Мы вполне счастливы. А, главное, любим друг друга.
- Это хорошо, - Полина Петровна грустно заулыбалась. – Я вижу, Вы достойный человек.
- Чего не могу сказать о Вашем муже, - съязвил Павел и для пущего эффекта злобно оскалился. – Но как Вы, порядочная женщина, могли отдать жизнь такому сумасброду?
Седельская только глубоко вздохнула.
- Понимаете, он ведь не всегда был таким. Мы так же гуляли под луной, писали друг другу письма. А как только он получил должность, его словно подменили. До сих пор чванится. Рта раскрыть не дает. Я и уйти бы рада была. Только Ане как этим поможешь? Забрал бы ее себе, и дело с концом. С его-то возможностями… Ну, думаю, Вы и сами все понимаете.
- А теперь?
- А что теперь? Притерпелась, да и годы не те. Прошу вас, выполните мою просьбу. Передайте ей это.
Она вытащила прядь изрядно поседевших волос.
- Больше мне дать нечего, - продолжала мать. – я знаю, она любила меня. Так пусть хоть иногда вспоминает о своей матери. Я молюсь за нее, и за вас буду молиться. Живите с миром, тогда и жизнь не такой горькой покажется…
Из-за угла вынырнул патрульный, и Павел, во избежание неприятностей, молча побрел прочь. Обернувшись, он увидел, как провожала его взглядом старушка, встретиться с которой анне вряд ли уже суждено.
Долго Полина Петровна смотрела в пустоту. Туман рассеялся, и перед ней простиралась широкая дорога, очерченная с обеих сторон побитыми тротуарами. Лишь когда зубы начали отстукивать мелкую дробь, женщина вернулась домой. Седельский все еще спал. Значит, у нее было время, чтобы прийти в некоторое успокоение. Когда он проснется, она непременно ему все расскажет.

14

С самого утра в гетто царило приподнятое настроение. Никто не роптал на раннее пробуждение и, уж тем более, не думал о работе. Общество разделилось на мужскую и женскую половины, с головой погрузившись в куда более приятные заботы. Сегодня ждали не только праздничный обед, но и то, ради чего он устраивался.
Клара, еще с вечера запершись в комнате, не спала до самого утра. Снова и снова она примеряла платье, сшитое из найденного куска ткани вместе с подругами, которое в полдень наденет для одного из главных событий в своей жизни.
Как полагается, накануне она не видела Егора. Тому убежище на последние холостяцкие сутки любезно предоставил Павел. В отличие от будущей супруги, сон жениха был на редкость глубок и безмятежен. Удивляться этому не приходилось, ведь женщины куда более трепетно относятся к браку. Для них это, своего рода, главный смысл. Цель, без осуществления которой жизнь представляется неполной.
Конечно, за всех говорить на приходится. Попадаются и явные противницы. Наблюдая по несчастной случайности неудачи подруг и родителей, они примеряют столь неудобную рубашку на себе, считая подобное положение единственно возможным вариантом развития. Ровно как существуют мужчины, не представляющие себя без кольца на пальце. Но все это случаи частные. В большинстве своем дело обстоит прямо противоположным образом.
Вокруг молодых крутились то одни, то другие, стараясь придать как можно более праздничный вид. Без конца расправляли складки, одергивали полы, укладывали грубые непослушные волосы. Клара с улыбкой сносила неудобства. Егору хотелось все бросить. Как любого мужчину, его раздражала излишняя щепетильность. Будь через несколько линий кто-то другой, он не задумываясь бы все бросил. Но поступить так с женщиной, которая через несколько часов станет его женой, он не мог. Собачья преданность, исходившая от Клары, просто не имела цены. Она подкупала, сковывала, и это были самые крепкие, нежные и прекрасные путы, избавиться от которых значило совершить над собой непростительное насилие.
Когда до полудня оставалось минут десять, приготовления были завершены. Несколько человек шептались о недоработанных на их взгляд мелочах, до которых никому уже не было дела. Публика высыпала на улицы, увеличиваемая пришедшими с околотков. Толпа теснилась, образуя с обеих сторон тропу до заветного барака.
Наконец, под бурные овации встречающих, на пороге показался Егор. Он улыбнулся, волнительно прижал скрюченную руку. Секунду потоптавшись, сделал первый шаг на пути к семейному счастью.
Сколько раз ему доводилось проделывать этот путь по возвращении домой. Даже лишившись зрения, ничто бы не смогло заставить его сбиться. Но никогда не думал, что такое привычное занятие может заставить сердце так колотиться. Прислушиваясь к неровному биению, он мысленно воспарял над миром.
Клара была обворожительна. В столь знаменательный день по-другому быть просто не могло. Во всяком случае, для него. Она стояла напротив и смотрела в искренне счастливые глаза суженого. Вся жизнь мгновенно пронеслась перед ней, представая неполным, лишенным истинного смысла бытием.
Они вышли, крепко держась за руки. Со всех сторон сыпались одобрительные взгляды, и на протяжении всего пути до ворот этот убогий, жалкий мирок предстал перед присутствующими центром вселенной.
У входа, в окружении двух часовых, за столом их ждала немолодая женщина. Сухо поздравив, она предложила брачующимся поставить подписи, после чего незамедлительно покинула этот праздник жизни.
Столько хлопот и волнений ради одной минуты. Ради одного единственного поцелуя, заставившего соплеменников взорваться одобрительным гулом.
Непродолжительный пир завершился с наступлением сумерек.  Поскольку жилища для подобного празднества оказались совершенно непригодны, поздравлять новоиспеченную семью пришлось прямо на улице. За вытащенными по такому случаю столами исчезали несколько видов закусок и незатейливый алкоголь. Подхватывались простуды и ангины. И долго потом постояльцы не могли уснуть, греясь у своих печей.
Такая вот свадьба, без песен и драк, без выкупа и краж, выпала на долю Егора и Клары. А через неделю они обнимали своего первенца, с которым, дай бог, им предстояло расстаться навсегда.

Последние события стали главной темой для разговоров на много дней вперед. Спорили, обсуждали, перекраивая действительность каждый на свой лад. Кто-то одобрительно кивал. Кому-то хотелось, чтобы все было по-другому. В мире, где все пропитано однообразностью, цепляешься за каждую мелочь.
Павел не предавал толкам никакого внимания. Для него это была пустая трата времени. Дела находились куда поважней. Он сторонился компаний, замеченных за пустословием. По этой же причине уделял мало времени семье. Считал, что подобные разговоры есть ни что иное, как плод обыкновенной зависти, и не ощущал в окружающих ни тени серьезности.
Однако даже эта мелкая независимость разбилась как волны о прибрежные камни.
Вечером, когда Аня вернулась от соседей, он по привычке встретил ее теплым поцелуем. Она широко улыбалась, и было заметно, как велико в ней желание поделиться с ним мелкой радостью общения. Склонить на сторону легкого легкомыслия, сделать таким, как все. И всякий раз Павел останавливал, говоря, что темы, обсуждаемые там, куда она ежевечерно уходит, ему совершенно неинтересны. Обычно она шутила, называя его скучным человеком, не умеющим ценить мелкие радости жизни.
Возможно, он и впрямь был скучным, ибо ему давно опротивела пустота, являвшаяся базисом новомодных судачеств. Сегодня он решил протестовать, превратив несерьезное замечание возлюбленной в войну двух противоположных мнений.
- Тоже мне радость. Неужели ты не понимаешь, что все эти россказни не более чем сплетни косноязычных завистников?
- Можно подумать, тебе все лучше всех известно, - Анин тон принял некоторую насмешливость. – Давно с Егором-то по душам общался? То-то же. Ты просто не хочешь признать свою ошибку. Признать, что люди не такие уж и хорошие, как выходит на поверку. Ты в курсе, что у них ребенка в приют забрали?
- Да.
- И тебе безразлично на эту несправедливость!? – это был прямой укор, выражавший полное недоумение.
- Какую несправедливость? Очнись. Просто одним везет больше, другим – меньше. Вот и все. А то, что этого счастья они действительно достойны, лично у меня сомнений нет.
- А мы? Разве мы этого не достойны? Чем наш ребенок хуже? Тем, что его отец был подлецом!?
- Хватит! – последовал удар по столу. – Отец – я. Ия не потерплю, чтобы меня незаслуженно называли такими словами.
От подобной резкости хлынули бурным потоком слезы, и Анна с криком выбежала из комнаты.
Осознав, насколько оказался прав, Павел пришел в неописуемый ужас. Анну снедала самая настоящая материнская зависть. Жертва ценой вечного расставания с чадом имела неподдельное благородство. Ему в какой-то степени было ее жаль. Но готовность осуществить задуманное путем клеветы на далеко не самого чужого человека никак не желала приходить в гармонию с Пашиным мировоззрением.
Он много раз пытался успокоить Анну, но девушка была по-детски упряма. Отталкивала заботу, всячески избегала примирения как с ним, так и со всем миром. Что ж, пусть проплачется. Иссушит себя ненужными рыданиями. Когда-нибудь понимание жизни доберется и до нее.




15

Седельский молча слушал вдохновенный рассказ жены и оборвал ее, не дав закончить мысль. Во время повествования глаза его наполнялись огненным блеском, но увлеченная Полина Петровна заметила перемену, лишь когда немое негодование мужа перешло в самое настоящее бешенство.
- Не говори мне о ней! – распалялся он. – У меня нет дочери! И вообще никого нет! Только ты! Да и ты, похоже, совсем рассудок потеряла!
Она пыталась успокоить, но тщетно. Называя Анну предательницей, он пообещал супруге, что отправит ее следом, если та еще раз позволит себе заговорить о непутевой дочери. Чего бы ему это ни стоило. И Полина Петровна молчала, снова и снова переживая наедине с собой последнюю радость.
Затем было событие. Самое обыкновенное, от которого не застрахован ни один человек на земле. Седельская сломала ногу, причем самым что ни на есть стариковским способом, оступившись при спуске по лестнице. Несмотря на всю серьезность положения, боли она не почувствовала. Слишком неожиданным оказалось это падение. Но стоило страху уступить место рассудку, как нестерпимая ломота набросилась на поврежденную конечность.
Сердце заходилось от космического давления, постоянно кружилась голова. К тому же нога, особенно последнее время, ужасно чесалась, а мелкие волоски неприятно цеплялись за твердый кокон. Месяц, проведенный в гипсе, оказался настоящим испытанием.
Но час избавления радости не принес. Когда каменная окова исчезла, обнаружилась сильнейшая деформация. Нога стала похожа на старое коромысло. Передвигаться на подобной конечности было крайне затруднительным занятием. Весь организм мгновенно отзывался острой болью. Скованные движения женщины теперь стали практически невозможны.
Врач, наблюдавший пациентку, пришел к заключению, что для устранения последствий возникшей травмы необходимо заново сращивать кость. Но Полина Петровна, выслушав неутешительный диагноз, наотрез отказалась от предложенной методы. Пережить еще один перелом, теперь уже специальный, ей представлялось невозможным. Ведь она вступила в ту пору, когда ни на силы, ни на здоровье уже не было особой надежды. И все же врач настоятельно рекомендовал подумать, обещая через неделю зайти за окончательным ответом.
Отпущенное время Седельский использовал по полной. Но его увещевания так и не достигли своей цели. Полина Петровна оставалась непреклонной. Ей хотелось, неважно как, просто доживать, а от нее требовали невозможного, чего-то сродни омоложению.
- Мне не выдержать. Умру я, - просительно обращалась она к мужу.
Тверд был и Седельский. Он никогда не уступал жене. Не намерен был делать это и сейчас.
- По крайней мере, ты умрешь свободным человеком, - обычно отвечал он.
От этого довода на сердце у старушки становилось совсем мерзко.
Мужа не пугала ее смерть. Единственное, чего он по-настоящему боялся, остаться одному. Собственное бессилие злило, распаляя гнев. Времени почти не оставалось. Казалось, еще немного, и решение об операции будет вырвано под пытками.
Удивительно, до чего доводит человека страз перед одиночеством. Побыть наедине с собой какое-то время кажется полезным. Но стоит реальной угрозе повиснуть в воздухе, как человек начинает жадно вбирать в себя любое общество. Не задумывается о сущности ближнего, лишь наслаждаясь его фактическим присутствием. Осознает, что стремление к обособленности есть величайшая утопия, приводящая к доминированию звериного начала. Недаром испокон веков изгнание считалось самым страшным приговором. Безжалостным, изощренным, не оставлявшим ни единого шанса. Никого не пугает, когда человек проходит мимо. Пугает, когда он бежит от тебя. Всегда несоразмеримо быстрее. Можно догнать тело, но никогда не догонишь его душу.
С отказом Седельский почувствовал, как от него убегает последний идущий навстречу. Он прекрасно понимал, что отказаться от общества, значит отказаться от себя. Но он-то ни от кого не отстранялся, так почему ж не осталось никого, кто бы мог протянуть ему руку?
- Веня.
Полина Петровна вывела старика из задумчивости. Она тянула к нему дрожащую руку, силясь подняться.
- Мне надо в туалет.
Неужто он, Вениамин Аристархович Седельский, остался способен лишь на то, чтобы провожать до туалета?
- Веня.
- Надо, иди. А лучше умри. Это самое полезное, что ты можешь сделать, - он кривил душой, но иначе сейчас не мог.
- Нельзя мне. Беременна я. У врача была. Уж третий месяц как отяжелела, да все тебе сказать боялась.
Глаза тирана, доселе отрешенно блуждавшие, впились в корчившуюся жену. За свою жизнь он слышал о многих чудесах, но представить, что что-то подобное может произойти с ним, никогда не получалось.
- Что ты мелешь? Пойдем, провожу. Только замолчи.
- Я правду говорю. Нельзя мне умирать. Уж лучше туда, - и она повела рукой в сторону гетто.
Как это было непредусмотрительно. Старушечья прямолинейность оказалась злым гением. Последние слова вызвали мужа на ответ:
- Я тебе дам «туда»! Что люди-то потом скажут!? Хорош, мол, начальничек! Наплодил уродов!
- Они, может, и уроды, да только жизнь у них почище твоей будет.
Он все-таки помог ей подняться, но лишь затем, чтобы с силой швырнуть на пол. Хотел что-то сказать, но подавился собственными словами. Голова Полины Петровны глухо ударилась об угол стола. Того немногого, что было призвано создавать подобие уюта.
Медленно растекалась, образуя лужу, густая темная кровь. Не осознав еще всю трагичность положения, голова убийцы была занята совершенно другим. Он медленно прошаркал до кухни, и через некоторое время вернулся с ножом. Склонившись над бездыханной женщиной, Седельский с трудом перевернул тело на спину. Разорвав ночную рубашку, которую покойница вследствие болезни почти не снимала, он неумело, косо вспорол в живот. Продираясь через груду ослабших мышц, взгляд его становился все более безумным. Наконец перепачканные в еще не остывшей крови руки извлекли на свет мягкий, но довольно плотный комок. После длительного рассматривания он с трудом разобрал едва образовавшуюся головку, слитую воедино с каким-то подобием хвоста. Сжимая бесформенную массу, тело забилось в мелкой дрожи, и он упал навзничь.

Тяжелый замок противно лязгнул в очередной раз. В который именно, Седельский не знал, потому как давно сбился со счета. Поначалу его хотели упечь в клинику, но экспертиза доказала полную его вменяемость. Как такое могло получиться, ему было неинтересно. Оставалось ждать приговора, и каким бы ни оказался вердикт, для убийцы он будет смертельным.
Уже сейчас он явственно видел череду тюремных дней, перемешанных с посещениями лазарета, в котором, если повезет, он испустит свой последний вздох.

16

Состояние Марии Семеновны вызывало серьезные опасения. Она подолгу забывалась, и в эти часы мир представлялся чужим бесформенным окружением, исторгавшим в ее сознание непонятные голоса. Отзывались пожаром, будто сам ад поселился внутри слабой женщины, испепеляя каждую клетку, путая образы и мысли. Иногда огонь прорывался наружу, и тогда чья-то рука, знакомая и чужая, касаясь лба, словно обжегшись, быстро одергивалась.
Из всех окружавших она четко помнила только одного. Постоянно звала, заговаривая на каком-то малопонятном наречии. И он приходил, чувствуя страшную неизбежность, истинность едва различимых слов.
Между тем вокруг зарождалась жизнь, обещая явить себя во всей красе из-под талого, превратившегося в море снега, как мир после вселенского потопа. Виктор считал, что весеннее солнце пойдет жене на пользу. Но, вопреки всем чаяниям и надеждам, к появлению первых теплых дней супруга оставалась равнодушна. Казалось, она пребывала в особом, лишенном времени мире, где нет никого и ничего, кроме нее самой.
Он чувствовал, как тяжело дается ей это одиночество, и видел в призыве не только надежду на избавление, но и возможность вновь соединиться узами, куда более крепкими, чем узы «уродского» брака.
Они стали слишком тяжелы для себя и окружающих. Невыносимо тяжелы. И сопротивление было ни чем иным, как попыткой отдалить неизбежное. Присоединить к цепи обреченности еще одно лишнее звено.
Без усилий, по инерции, Виктор продолжал сопротивляться. Но и этому жесту отчаяния рано или поздно наступит конец. Может, через день. А, может быть, через два.
Медленно вставало запоздавшее солнце, отбрасывая на тяжелый снег первые искры. Теплый ветер покрывал широкие лужи частой рябью. Кое-где в окнах зажигался свет. Далеко, теряясь в утреннем мраке, трещал, бился о берега плывший лед.
В очередной раз Виктор не спал ночь. Обычно он забывался под утро, но сегодня какое-то странное ощущение мешало смутному отдыху. Старик с оголенным торсом сидел на кухне, изредка прихлебывая несладкий чай. Иногда слух его улавливал еле заметные движения, и он удивлялся непрерывному шарканью Павла или Анны. Словно кто-то из них постарел за ночь на много лет. Не желая нарушать чуткий покой больной, Виктор собирался сделать замечание, как вдруг скрипучая дверь распахнулась, и на пороге появилась Манюня. Было видно, как тяжело ей давалось любое движение, но взгляд, на редкость живой и лучезарный, не выражал ни малейшей озабоченности.
Они молчали. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась немая сцена, если б не слово, поставившее жирную точку в их бесконечном заочном споре.
- Пора.
Голос Марии Семеновны был тих. Складывалось ощущение, что само подземелье лишило его былой звучности.
Он поднялся, и под руку они покинули барак. Было приятно ощущать, как ласковый ночной ветер забирался под ветхую ночную рубашку, раздувал вытершиеся штаны. И лишь холодная вода тысячей игл колола старческие ноги. Бесполезные дома, с их заботами и проблемами, постепенно оставались позади.
- Витенька, не могу.
И Виктор взял ее на руки, из последних сил ступая на скользкий от подводной наледи склон. Могильный кашель, исходивший от мужчины, сотрясал тела. Становилось холодно. Подъем, невыносимо трудный, остался позади. На небольшом кусочке равнины он остановился, чтобы перехватить воздуху. И от этой бессмыслицы лицо сковало горькой усмешкой. Вобрав полной грудью губительный газ, все время тянувший обратно, Виктор сделал широкий решительный шаг.
Шум воды становился все более отчетливым. Он резал слух, оглушал своим многоголосием и разразился умопомрачительным реквиемом, опутывая с головой снизошедших до его глубин стариков.

Первый дождь вонзал в робкий снежный покров миллионы крошечных стрел. Очень ранний, он приносил ощущение чего-то неожиданного и, вместе с тем, закономерного. Пугал неясными перспективами и вселял уверенность о необратимости всего сущего.
Павел ждал и боялся этого дождя. В его появлении чувствовалась надуманная искренность. Горькое, неизбежное счастье. Два белых лебедя, посеревших от городской грязи, сложили свои крылья.
Он мельком взглянул на уносимые бурным потоком разлившейся реки цветы, и вновь устремил взгляд туда, где таилось нечто другое, сокрытое простором полей и тенистостью лесов. Душа рвалась ввысь, желая перепорхнуть через очевидность, обмануть предначертанное, получить в награду за подвиг короткую, но яркую вечность.
И, как ни силился он избавиться от земных пут, они прочно держали его здесь, средь унижения и позора, средь нищеты и безысходности, мстившей за недавнее поражение. Манили ласками, пугали криками, оставляя лживую надежду.
Незаметно сменяя друг друга, вереницей потянутся дни и ночи, съедая то немногое, что осталось от прежней жизни.
За многолетнее свое существование холм, который так нещадно топтал Павел, оброс изрядным количеством историй. Но лишь одна из них полноправно способна называться достоверной. Развлекать глупцов и восхищать сентиментальных. Раздражать реалистов и вдохновлять безудержных романтиков, наполнившись отныне совсем иным смыслом.
Беспощадно звала действительность, попрекая в спину сотнями отложенных дел. А вдали серой нитью горизонта все так же пролегала неизвестность.