Солдатова С. П. Мое военное детство

      Поколение, которое знает войну только по фильмам, можно сказать, не знает её вообще. В кино война воспринимается, как увлекательное приключение. А когда со всеми ужасами войны сталкиваешься непосредственно, воочию, то уж тут не до приключений. Для жителей, так называемых, западных областей Белоруссии, бывших польских территорий, война началась задолго до 1941 года, поскольку эти земли относились к Польше. Следовательно, тяготы войны жители испытали  гораздо раньше,  так как Германия напала на Польшу в 1939 году.
        Бог пощадил нашу семью, уберёг её от тех ужасов, которыми изобиловала вторая мировая война. Её жуткое лицо не было обращено к нам, когда она проходила рядом, её смертельное дыхание опалило нас, но не уничтожило. Я хочу сказать, что наша семья избежала тех зверств, что выпали на долю многих людей.
Образ немца-тевтона, а потом фашиста, во всеобщем сознании многие годы отождествлялся со словом «немец». Своими действиями эти люди, если их можно так назвать, заслужили всеобщую ненависть. Бесчеловечная жестокость, изуверство, дикое нашествие какой-то необратимой тёмной силы! Все знали, что немец – это изверг, немец-фашист, немец-убийца, и от него можно ожидать всего, чего угодно, и все их боялись. На это, в конечном итоге, и было рассчитано всё поведение немцев: подавить, запугать, уничтожить. То, что не все немцы связаны с нацизмом и, что многие из них обычные люди, просто другой национальности, никому и в голову не приходило. Это как-то не укладывалось в сознании людей.
Первые ужасы войны испытали жители Гродно, когда им на головы начали падать бомбы. Вообще, по сравнению с другими городами Белоруссии, город Гродно пострадал гораздо меньше от бомбёжек. Однако в первые дни войны 1941 года немцы разрушили почти все дома на улице Бонифратерской (ныне Свердлова), а также часть домов на близлежащих улицах Витольдовой (Социалистической) и Бригидской (Карла Маркса). Это был район Сенного рынка, и там находились преимущественно дома евреев. Думаю, что поэтому бомбили эту часть города. По фатальной случайности, именно там был магазин и квартира бабушки Оли. И в этот дом попала бомба (тогда применяли и зажигательные бомбы), и дом загорелся. Рядом горели и другие дома, пламя полыхало стеной. Люди метались, спасая своё добро. Заливать огонь было нечем, так как пострадавший район находился на горе, и до Немана было не добраться. Люди вытаскивали вещи, мебель, товары из магазинов прямо на мостовую и складывали подальше от домов. Но искры сыпались во все стороны, и спасти смогли очень мало, так как начало гореть и то, что уже вытащили. От бабушкиного магазина ничего не осталось. Уцелели только кое-какие личные вещи, пара рулонов обгоревшей материи и большой деревянный ящик с пуговицами. Всё поместилось на одной телеге, которую на  утро чудом удалось разыскать. Бабушку с дедушкой приютили у себя на мансарде папины знакомые Гришкевичи, хозяева большого дома, находившегося рядом с нашим. У нас было очень тесно. Комната и кухня, да ещё одно небольшое помещение в цокольном этаже – это не слишком просторное жилище для семьи из пяти человек, поэтому маминым родителям пришлось обращаться за помощью к посторонним людям.

       Итак, немцы захватили город и чувствовали себя в нём хозяевами. Для местных жителей настали голодные времена. Магазины все были закрыты, купить продукты было негде, да и не за что.  Нашу семью в чём-то выручал город, но с хлебом были большие проблемы.
Мамины ученицы, Стася и Ванда, из деревни приносили понемногу ржаной муки, и мама пекла в духовке какие-то лепёшки в формах в палец толщиной и это называлось «хлебом» (я думаю, что она в тесто добавляла картошку). И ещё размачивала остатки старых сухарей, что мои родители собирали для маминых учениц (кормить в деревне скот). Но всё это мало чем помогало, всё равно хотелось кушать, а запасов никаких не было. Кроме этих забот, ещё были заботы о малыше, который был у мамы на руках и тоже требовал своё (мой брат родился в сентябре 1940 года).
В казармах близ нашего дома, разместились солдаты, на сей раз немецкие. Уже в третий раз, на моей памяти, за короткий срок власть поменялась. И вот однажды, помню, уже были сумерки, мы с папой шли домой по улице, прилегающей к стадиону рядом с нашим домом, не помню ее названия. Впереди нас, напротив входа на стадион остановилась грузовая машина, видимо трёхтонка – тогда были такие грузовики. Она была нагружена бумажными мешками, в каких возят цемент. Один из мешков распоролся и упал от резкой остановки машины, и из него посыпались чёрные квадратные сухари, нарезанные поперёк буханки хлеба «кирпичиком». Кроме водителя, сопровождал машину всего один молоденький немецкий солдат. Видимо, они везли провиант в казарму для солдат, и что-то случилось с двигателем машины. Водитель вышел из кабины, они о чём-то поговорили с сопровождающим,  тот остался, а водитель ушёл. Наверное, пошёл за помощью, благо до казармы было недалеко, только нужно было завернуть за угол. Мы с папой шли в направлении остановившейся машины, были совсем близко и всё видели.
    Папа в школе, а потом в институте учил немецкий язык и немного мог говорить. Мы подошли к машине, и папа заговорил по-немецки с оставшимся у машины солдатом. Я стояла рядом и слышала, что они говорят на чужом языке. Папа показывал на пальцах и говорил: «драй киндер» . Немец слушал, и поглядывал на меня. А потом залез в кузов и спустил папе на руки два мешка сухарей – тот, что порвался, и один целый. Папа очень его благодарил, а он осмотрелся вокруг, как раз на улице никого не было, махнул рукой и несколько раз повторил: «шнель, шнель». Это слово я запомнила и потом узнала, что это значит «быстро». До нашего дома было недалеко, нужно было только пройти по переулку метров тридцать-сорок. Папа кое-как дотащил эти мешки. Я ему, конечно, помогала, но какая от меня помощь? Дома нас встретила мама с «квадратными» от ужаса глазами. Она очень испугалась, подумала, что папа это украл, и сейчас ворвутся немцы и его заберут. Но папа пояснил ситуацию, рассказал, что он попросил у солдата, сказал, что у него трое детей, а кушать нечего. Солдат нас пожалел и дал сухари сам, добровольно. Видно его растрогал вид ребёнка и то, что папа заговорил по-немецки.
Мама очень волновалась, и всё время поглядывала на дверь. Она никак не могла поверить, что немец проявил человечность. А потом, через какое-то время успокоилась, и начала рассчитывать, как лучше распределить «с неба» свалившийся запас, чтобы хватило на долгое время. Для нас было праздником, когда мама два-три сухаря, сбрызнув водой, ставила в духовку. Они там распаривались и становились мягкими, и можно было по кусочку скушать.

     Возможно, это утверждение лишено основания, но я слышала от старших, что немцы ненавидели евреев в связи с тем, что еврейский язык очень похож на немецкий. И те искажения в идише, в сравнении с немецким, которые имеют место, немцы воспринимали  как надругательство над их родным языком. Поэтому евреев, по их мнению, нужно было уничтожить всех до одного, чтобы никто не калечил благородный германский язык.
Преследования евреев начались вскоре после вступления немцев в город. Через какое-то время, когда ситуация несколько стабилизировалась, и стало возможным выходить из дома, я обратила внимание на тот факт, что по улицам ходят люди с жёлтой шестиконечной звездой, нашитой на одежду с левой стороны, на груди и на спине. И шли они почему-то не по тротуару, а только по проезжей части улицы, прижимаясь к бордюру, когда двигался транспорт. Учитывая, что в Гродно, в старом городе улицы узкие, это было совсем непросто. Нужно было изловчиться, чтобы не попасть под колёса движущегося автомобиля.
Я спросила у мамы, что это за люди и почему они ведут себя так странно. Мама мне ответила, что это евреи, и они подчиняются общему приказу немецкого командования, касающемуся людей этой национальности. Больше ничего она объяснять мне не стала. Да я, наверное, и не поняла бы.
Со временем на улицах города таких людей становилось всё меньше. Из разговоров старших я поняла, что немцы отвели один квартал на улице Замковой возле пожарной вышки, оградили его колючей проволокой, поставили часовых и согнали туда всех евреев, проживающих в городе, а в Гродно в то время их было немало. Это было еврейское гетто. Люди жили там в жуткой тесноте, по десять, пятнадцать человек в комнате. Спали на полу без разбора: мужчины, женщины, молодые и старые, взрослые и дети – все, как селёдки в бочке. Почти никаких вещей взять с собой им не разрешили, только самое необходимое. Выход в город  был ограничен. Их стали выпускать только поодиночке и при наличии специального «аусвайса» , подписанного комендантом города.
По прошествии ещё некоторого времени их выводили уже только колонной в сопровождении вооружённых солдат. Один шёл впереди колонны, а другой позади. И, конечно, все евреи были со звёздами. Я сама всё это видела и не раз.
Помню, как-то утром на площади  возле Фарного костёла на мостовой расплылось ещё не впитавшееся за ночь пятно крови. Меня это ужаснуло, и я спросила у папы, почему это? Папа сказал, что, возможно, кто-нибудь из евреев оступился, или шагнул в сторону, и его застрелили. Но может быть и так, что у кого-то сдали нервы, и он специально спровоцировал выстрел, чтобы не мучиться больше. Гетто, где жили эти несчастные, я видела своими глазами, и даже проходила рядом. Ходить можно было только по другой стороне улицы, приближаться к ограждению не разрешалось. Чем дольше длилась война, тем меньше становилось этих людей. Их вывозили по ночам. А перед отступлением немцев из города в 1944 году, их вывезли совсем. Гетто опустело, зияя разбитыми окнами и топорщась жуткими ограждениями из колючей проволоки. Всё было заколочено, часовых не стало. Никто никаких вопросов не задавал.

       Как только фронт отодвинулся на восток, и затихли звуки канонады, немцы активно начали наводить новый порядок. На столбах и городских тумбах для афиш были наклеены листки с приказом коменданта города о том, что всё местное население в трёхдневный срок должно сдать радиоприёмники и все средства передвижения, включая мотоциклы и велосипеды. Как и везде на оккупированной территории, из числа местных жителей нашлись желающие помогать новым хозяевам. И через пару дней к нашему дому подъехала машина, из которой вышли немец и полициант – человек из местных, знающий польский язык. Таким образом, папин любимый радиоприёмник «Telefunken» исчез из нашего дома, и по утрам у нас музыка уже не звучала, равно как и сигнал с башни Марьяцкой из Кракова в двенадцать часов дня, в полдень, по которому папа проверял время. Объяснялось это просто: местное население не должно слушать радио, а должно жить только по распорядку коменданта города.
Папа очень уважительно относился к технике, к музыкальным инструментам и, вообще, к вещам. Он и нас учил бережно обращаться со своим имуществом, всегда всё класть на свои определённые, привычные места, приучал к порядку. Со своим велосипедом он обращался как с «железным другом». Как раз, незадолго до прихода немцев, папа обновил его внешний вид. Старательно перебрал и смазал все детали, поменял на новые шины и щитки для колёс, почистил хромированные части, вследствие чего, велосипед выглядел как новенький. И, конечно, папе было жаль с ним расставаться, тем более что он ещё даже не успел обновить его, так ни разу и не проехался на нём после профилактики. Позже на этом велосипеде раскатывал шеф гродненской полиции, уж очень он ему приглянулся.
Военные действия на Гродненщине разворачивались так молниеносно, что никто не успел даже опомниться. В итоге, в городе оставались не только женщины и дети, но и мужчины старше тридцати лет. Немцы решили их использовать как рабочую силу и ввели принудительную трудовую повинность, занимая людей на разных работах. Моего папу распределили в «boite lager»   – трудовой лагерь, где шили, ремонтировали и приводили в порядок форму для немецких военнослужащих. В папины обязанности входило пришивать пуговицы к кителям и брюкам. Каждое утро он уходил на работу и после шести часов возвращался домой. И каждый раз мама нервничала: придёт домой, или не придёт. Естественно, их там не кормили и ничего не платили. Папа рассказывал, что он работал в закрытом помещении в двухэтажном доме, территория которого была огорожена забором. Поверх забора была протянута колючая проволока. У входа стояли вооружённые часовые с собакой. При входе и выходе людей обыскивали. Выходить за ворота до окончания работы никому не разрешалось, и никто даже не мог подумать, чтобы прогулять работу или нарушить дисциплину. Все боялись за свою жизнь. Каждый день их проверяли по списку. Режим был как у заключённых.
      Со временем немцы на завоёванных территориях стали чувствовать себя очень свободно и уверенно. Они решили, что эти земли уже их собственность. Начали обживаться, благоустраивать город, налаживать торговлю. Судя по всему, они считали, что их власть никогда не кончится. На Замковой горе в помещении нового замка разместился военный госпиталь, стабильно заработали электростанция, почта, железная дорога, начали  приезжать на работу немецкие служащие. Так, например, в доме, где потом был железнодорожный техникум, а позже столовая облисполкома (по улице Ожешко), был открыт пансионат для немецких девушек-связисток, работниц бюро и служащих, которых приехало не меньше двадцати с полным штатом обслуги. Кроме этого, на более тяжёлые работы немцы начали привлекать местное население. Начали работать кинотеатры, рестораны, табачная фабрика, пивзавод (бровар), аптека и ряд других предприятий, и даже каток. Было объявлено, что местному населению разрешается открывать мелкие магазины, мастерские, чтобы работать на благо великой Германии. Людям нужно было на что-то жить и, конечно, жители ухватились за такую возможность, чтобы хоть как-то наладить свой быт, ведь у всех были семьи, и их нужно было кормить.
Как видно, немцам очень понравилось на Гродненщине и они решили обосноваться фундаментально. На площади Стефана Батория, ныне Советской, находится красивый трёхэтажный дом из красного кирпича, в котором  позже была областная библиотека (дом купца Муравьёва). Во время оккупации в этом здании открылась ресторация и офицерское казино. Хозяином, естественно, был немец. Он был рыжий, весь в веснушках, но держался с большим достоинством, поскольку был уверен, что это его законное достояние, подаренное ему рейхом. Исходя из этого, он вызвал из Германии всю свою семью: мать, жену и двух дочерей. На первом этаже дома располагалась ресторация, на втором – казино, а третий этаж был отведён под жилые помещения для его семьи и прислуги. Называлось это заведение «Адрия». Там было очень красиво. Когда дверь была открыта, мне удалось заглянуть туда одним глазком. Шикарная лестница из полированного тёмного дерева с блестящими медными поручнями спускалась овалом на нижний этаж. Столики накрыты были накрахмаленными белыми скатертями, и на каждом из них стояли цветы. Официантки – девушки в кружевных наколках на пышных причёсках и белых маленьких передниках сновали по залу. Немецкие офицеры были хорошо одеты и вели себя очень галантно, когда знали, что на них смотрят. Хрусталь, цветы, вино – какая там война? Совсем как в родном Фатерлянде ! Хотелось забыть, что их завтра могут отправить на фронт. А уж думать о том, что кто-то может вообще не вернуться домой, никому не хотелось. А пока что фронт был далеко на востоке, и только ночные воздушные налёты напоминали о том, что идёт война.
      Так сложились жизненные обстоятельства, что главной кормилицей в семье была мама. Особенно в трудное военное время. Людям ведь нужно было одеваться, при любой власти. И здесь выручила нашу семью её профессия. Если бы не мама, то вряд ли мы смогли бы пережить войну, так как нам просто нечего было бы кушать. Я была ещё совсем маленьким человечком, но видно уже сумела закалиться в трудных жизненных условиях, так как всё понимала, что происходит, и старалась помочь в меру своих сил. Папа каждый день уходил отбывать трудовую повинность в «Бойте лягер». Мама спускалась вниз в мастерскую, нужно же было кормить семью, а  я оставалась с двумя малышами за старшую, хотя мне ещё не было и семи лет. Жили мы в очень голодное время. Маленький Пётрусь ещё не умел ходить, а Бася потихоньку шлёпала по комнате. Мне не так просто было справиться с ними. Но я об этом не думала, считала, что так и должно быть, раз я старшая. Мама доставала где-то немного молока, видимо, выручал кто-то из знакомых. Размоченные до кашицы чёрные сухари, чуть забеленные молоком – вот основная еда моих брата и сестры. Правда, сестре ещё кое-что перепадало с общего стола, поскольку она была постарше. Один раз в день удавалось всё же сварить на электроплитке манную кашу. Варила её я сама в голубой мисочке с цветочками. Сделать это нужно было таким образом, чтобы Пётрусь мисочку не видел, иначе он узнавал её и сразу начинал кричать. Поэтому кашу надо было заранее остудить, а потом уже идти в комнату, где он находился. Бедный голодный ребёнок так хотел кушать, что я не успевала его кормить с ложечки. Он быстро проглатывал жидкую кашу и опять кричал. Чтобы его успокоить, я наклоняла потихоньку мисочку, приставляла ему ко рту, и он глотал беспрерывно. И когда доедал до конца, тогда успокаивался и затихал. Я до сих пор удивляюсь, как это он мог так есть лёжа в кроватке и не захлебнуться.
      А маме нужно было ежедневно готовить обед на всю семью. Заключалось это в том, что она варила большую кастрюлю супа. Иногда это была лебеда, иногда крапива, а если удавалось, то свекольник или перловка. Каждый член семьи получал по большой миске этой бурды, иначе её не назовёшь, но этого ненадолго хватало, и чувство голода возвращалось опять.
Дедушка Антон приходил к нам на обед. Иногда ел на кухне, а иногда брал еду с собой в жестянку армейского образца. Он исхудал и выглядел очень слабым. Утром и вечером он кушал у старших детей Юзека и Ядвиги, а днём приходил к нам, пока мог ходить. Здоровье у дедушки было неважное, он очень сдал. И в 1942 году, вскоре после смерти дочери Ядвиги, он тоже ушёл из жизни. Как-то очень тихо, незаметно, и на фоне всех военных бед и смертей, как-то буднично. Вот так! Пробивались они с женой в жизни, растили целую ораву детей, кормили, старались дать образование и вывести в люди. А теперь покоятся оба в одной могиле с бабушкой Хеленой на старом католическом кладбище в двухстах шагах от входа, всеми забытые. Дома, что они построили своим детям, ещё стоят, а их уже нет на белом свете. Да и не осталось уже никого в живых из тех людей, кто их знал. Я одна только ещё их помню. Вот и вся философия жизни: тлен – к тлену, прах – к праху!

       У немецкого командования почему-то была странная политика в отношении снабжения города продовольствием. Я до сих пор не могу понять её смысла. Дело в том, что на всех выездах из Гродно были установлены заставы, кордоны, если можно так сказать. На этих пропускных пунктах круглосуточно дежурили по два немецких солдата и полициант, и в их обязанности входило не пропускать в город никакого продовольствия. Если у идущих в город крестьян обнаруживали продукты, их тут же отбирали. Досматривали все телеги, корзины, кошелки, узелки, и всё, что находили съестного, подлежало конфискации. Люди пытались как-то обхитрить эти патрули, но не всегда им это удавалось. Был случай, о котором рассказывали очевидцы. Один крестьянин в телегу положил постель, матрас, подушку,  под одеяло уложил кабана и накрыл его с головой. На вопрос, кто в телеге,.ответил,.что.везет.больного.к.врачу.               
 – А что с ним?
– Да, вот, заболел.               
 – А  может он хочет закурить?               
    С этими словами полициант откинул одеяло, и перед ним предстал хряк во всей красе. Долго гонялись за кабаном, которому надоело лежать, и он соскочил с телеги. Было много шума и смеха. Кабана, конечно, забрали, крестьянину съездили по физиономии и отпустили с миром.
– Вот жалко-то, что я не сказал, что это жена заболела, – рассуждал наш «умник», – тогда бы ей закурить не предложили и, может быть, я сумел бы проскочить. Это ж  надо,  как не повезло, такой был кабанчик!
    Положение с продовольствием было трудное. У крестьян были излишки, которые они не могли продать, а город остро нуждался в продуктах питания.
    Но наш народ изворотливый. Всё равно как-нибудь да изловчится и обойдёт приказ. Сообразив, что все проверяющие мужчины, и досматривают только ручную кладь, женщины и девушки придумали выход. На юбки нашивали бесчисленное количество карманов, особенно внизу на подоле. Туда небольшими порциями клали сало, мясо, творог, масло и даже яйца, завёрнутые в газету. Главное, чтобы было равномерно расположено и ничего не торчало. А наверх надевали широкие домотканые юбки в складку из толстой ткани. Внешне ничего не было видно, а под юбку немцы не заглядывали. Таким образом, приходя к нам каждый день, Хеня понемногу нас подкармливала и этим рассчитывалась за свою учёбу.

       В годы немецкой оккупации, если днём создавалось впечатление обычной повседневной жизни,  то ночью картина резко менялась. Все окна в жилых домах и учреждениях были затемнены. Я очень хорошо помню жалюзи из толстой чёрной бумаги, по краям которой были прикреплены деревянные рейки, на день они сворачивались в трубки. Занавешивали у нас в доме только те окна, в которых горел свет. Немцы, вернее это входило в обязанности полициантов, по поручению их хозяев, очень строго следили за затемнением. Ночью город погружался во мрак. Даже административные здания были перекрашены в тёмно-коричневый цвет, чтобы не отсвечивали при луне. Табачная фабрика за Неменом, которая функционирует по сей день, ещё долго после того, как откатился фронт и окончилась война, устрашающе темнела своим фасадом, напоминая о недавних событиях.
Самыми жуткими военными впечатлениями для меня лично были воздушные тревоги. Этот леденящий кровь вой сирены я запомнила на всю жизнь. Этот рёв, иначе не скажешь, был очень громким. Начинался он с очень низкого звука, очень медленно поднимаясь всё выше и усиливаясь, звук задерживался на самой высокой ноте секунд десять, пятнадцать, двадцать и так же медленно спускался вниз. Так повторялось много раз без перерыва. Просто волосы шевелились на голове от этого звука, и у людей начиналась паника. Моя мама судорожно одевала полусонных детей, так как всё это происходило ночью, и велела одеваться мне. Её бедную всю трясло, и начинались от страха проблемы с желудком. Она хватала обоих младших детей на руки и спускалась заплетающимися ногами по крутой лестнице, выходящей во двор. Тут же рядом с дверью из квартиры был вход в подвал, в котором мы прятались во время бомбёжек и воздушных налётов. И это повторялось почти каждую ночь с ужасающей монотонностью. Я светила фонариком, так как в подвале не было света. Сам подвал был большой с очень толстыми стенами. Кроме входа со двора, в нём был ещё один выход на улицу и довольно большое окно, в которое можно было пролезть, на случай, если бы бомба попала в дом, и засыпало входы.
С начала войны, когда фронт двигался на восток, над нами летали немецкие самолёты и изредка бомбили город, но больше пролетали мимо. Но через некоторое время над Гродно стали летать советские самолёты на запад, бомбить немецкие города. Так говорили люди, поскольку  бомбардировщики летели очень высоко, даже не всегда был слышен гул самолётов. Правда, за воем сирены не очень-то можно было их услышать. Папа говорил, что спускаться в подвал не стоит, потому что у лётчиков другая цель и бомбить город они не должны. Но маму это не убеждало, ведь никто не мог с уверенностью сказать, что может случиться в очередной налёт. Папа оставался в квартире, а мы с мамой продолжали прятаться при каждой воздушной тревоге. Меня очень изматывало то, что ночью нельзя было спать спокойно. Я с очень большим трудом просыпалась, совершенно ошалевшая, и просила каждый раз маму:
 – Мамочка, не буди меня, пожалуйста, дай поспать.
 – Так ведь налёт, нужно идти в подвал.
 – Я  не могу никуда идти, очень хочу спать.
 – Но ведь убьют.
 – Пусть убьют, только не буди меня. Если убьют во сне, то я не почувствую.
Можно себе представить до какой степени был измотан ребёнок, если даже под страхом смерти, сон был для меня дороже, чем жизнь. Все эти события не могли не сказаться на состоянии моего здоровья. Я всегда была впечатлительным ребёнком и пытка бессонницей, повторяющаяся регулярно в течение длительного времени, отразилась на моей нервной системе. Я стала вставать по ночам, даже когда не было воздушной тревоги, что-то искала, перекладывала и делала всё это совершенно бессознательно. Например, я могла пойти в бабушкину комнату и что-то передвигать в шкафу, или наутро не могла найти свою одежду и после длительных поисков находила её на кухне, или в ванной. Оказывается, я её отнесла туда ночью. Мама говорила, что из-за всех этих событий я стала лунатиком. Окно в спальне на ночь занавешивали одеялом, чтобы луна не светила на меня, но это мало помогало. Рассказывали, что однажды поздно вечером родители засиделись в зале. Мама с ученицей дошивала какой-то заказ, а папа сидел с ними за компанию. Дети уже легли, и тут я вышла из спальни и начала бегать вокруг стола, а трое взрослых людей не могли меня поймать. Наконец поймали и уложили в кровать. Утром я ничего не помнила, и когда мне рассказывали, я не могла поверить, что это было в действительности. Однако, хорошо помню, что не один раз папа меня тормошил и допытывался, что я здесь делаю. А мне совершенно было непонятно, что именно я делаю и почему стою посередине комнаты. Думаю, что папе не следовало меня будить, тем более доводить до слёз. Я ведь не была виновата в том, что со мной происходило. Продолжалось это довольно долго, я имею в виду, мои «путешествия» по ночам. И родители меня караулили, чтобы я не вышла на балкон или на лестницу. Но со временем я стала ходить всё меньше, а к концу войны, когда прекратились налёты, прекратились и мои хождения. Когда я пошла в школу, за мной этой «привычки» родители больше не замечали.

А война продолжалась. Фронт всё ближе подходил к городу. Русские теснили немцев «nach Hause» . Участились ночные воздушные тревоги, а со временем стали слышны звуки канонады. Военные действия подходили вплотную к городу. Немцы забеспокоились. Отправили в Германию свои семьи. Начали увозить своё и награбленное добро, прихватив всё, что можно было увезти. Они уже заблаговременно успели вывезти всех зверей из гродненского зоопарка, ценности из замка и всё, что им приглянулось.
Когда пальба стала слышна на подступах к городу, наши родители перетащили пружинные матрасы от кроватей в подвал, и там мы жили какое-то время. Примерно недели две, пока русские не взяли город, так как на втором этаже было жить опасно из-за разрывов снарядов. Все люди прятались, кто где мог. Еду мама готовила нам днём у соседей на первом этаже, когда было поспокойнее. Во двор выходили только взрослые, а мы, дети, почти всё время находились в подвале, где горели плошки, так как света не было. Наш двор по форме был квадратным, в виде колодца. С трёх сторон он был огорожен домами, а с четвёртой возвышалась высокая кирпичная стена. Ворота из толстых железных прутьев, с такой же калиткой запирались на цепь и большой амбарный замок. С улицы внутренняя часть двора не просматривалась, был виден только один небольшой уголок.
     Перед тем, как оставить город, немцы совсем озверели. Они хватали на улицах прохожих, которые не успели спрятаться, независимо от пола и возраста, и гнали за город копать окопы. Говорили, что после выполнения земляных работ, людей там же расстреливали на месте. Очевидцами были жители деревень, близко расположенных к городу. Они рассказывали, что видели всё своими глазами. Немецкие солдаты-одиночки, отставшие от своих частей, метались по городу и спрашивали дорогу на «Suwalki», как они произносили на свой манер название населённого пункта, в направлении которого отступали немцы. Если человек говорил, что он не знает, то его тоже убивали. Когда перестрелка началась прямо на улицах города, и выкрики были слышны близко от нашего дома, папа с соседом, опасаясь за свою жизнь, взяв топоры, спрятались в подвале в простенках между стен. Я уже раньше упоминала, что стены в подвале нашего дома были очень толстыми и, как оказалось, внутри них ещё были ниши, где мог поместиться стоя взрослый человек. Через довольно продолжительное время, когда стрельба и шум затихли, мужчины вышли из своих укрытий. Не знаю, с чем были связаны их действия. Наверное, немцы хватали мужчин в первую очередь. Говорили, что они вытаскивали людей из подвалов и даже бросали в окна гранаты.
После боя, что прогремел по улицам города, в развалинах дома на углу Социалистической и Карла Маркса с другой стороны улицы от нашего дома остался лежать убитый немецкий солдат. Находился он там довольно продолжительное время, а дело было летом. Когда смрад от тела начал распространяться, нужно было принимать меры. Мой папа с соседом, воспользовавшись затишьем, выковыряли ломом камни мостовой, прямо на углу проезжей части улицы. Они выкопали яму, палками столкнули туда труп, закопали его и сверху положили камни. Через некоторое время мостовая просела, и было заметно место захоронения. Чей-то сын не вернулся домой, и о его могиле никто никогда не узнает. И сколько  таких неизвестных могил людей самых разных национальностей разбросано по всем дорогам войны. Война – это ужасное бедствие, и тот, кто не видел всего своими глазами, не в состоянии представить себе истинную картину. То, что показывают в кино, воспринимается, будто всё происходит не с вами. И, совсем другое дело, когда с этими событиями сталкиваешься воочию в реальной жизни. Как известно, чужая боль не болит. И понять это может только человек, испытавший сам нечто подобное.
Возле тонкосуконной фабрики и бровара , в том месте, где он и сейчас находится, возвышался мост, связывающий два берега реки Неман, имеющий стратегическое значение. Берега у Немана очень высокие, и мост построен на железобетонных опорах. Отступая, немцы взорвали одну из опор, и вместе с ней рухнула половина моста, а вторая половина повисла очень высоко над водой. Немцы воспользовались тем, что спуститься к воде можно было только под обстрелом их орудий и пулемётов. Они заняли оборону на противоположном берегу за Неманом и не пропускали советские воинские части, расстреливая сверху всех приближающихся к воде.
Река в этом месте очень быстрая, с подводными течениями и ямами от взрывов снарядов. Говорят, что на переправе погибло много людей, но форсировать реку никак не удавалось. Целую неделю в городе шли бои, пока, наконец, солдаты смогли как-то соорудить некое подобие моста на понтонах, чтобы переправить технику. А бойцы перебирались, как кто мог: кто на бочках, кто на досках, на каких-то самодельных плотах, а кто вплавь. С большим трудом советским войскам удалось переправиться на другой берег Немана. После этого фронт быстро покатился на запад.
Всё это время мы продолжали жить в подвале. Однажды подвал и весь дом потряс взрыв чудовищной силы. Из окон домов посыпались стёкла. Все в испуге повыскакивали. Папа сказал, что это, наверное, немцы, отступая, взорвали  мост через реку. Наш дом был относительно недалеко от Немана, и взрыв был очень ощутимым. В ту ночь мы долго не спали, а под утро, возле окна подвала, которое выходило на улицу, мы услышали русскую речь. Родители, конечно, не утерпели. Они ещё какое-то время прислушивались, чтобы убедиться, что им не показалось, а потом папа открыл ворота и вышел на улицу. И, действительно, русские вошли в город, вернее, часть города, так как за Неманом ещё были немцы.
Поскольку наш двор был довольно большой по размеру и защищён со всех сторон, то это было укромным местом, где можно было передохнуть. Поэтому офицер переговорил с папой, и во дворе на какое-то время разместилась воинская часть. Набрался полный двор народу. Бойцы сидели и даже лежали прямо на земле в полном изнеможении. Среди них были и раненые, которым товарищи старались оказать посильную помощь. Всю неделю шли бои «местного значения», как говорили по радио, с «небольшими потерями». И всё эту неделю воинская часть размещалась у нас во дворе. Мы, дети, когда стрельба прекращалась, выползали из подвала на солнышко. Мы видели солдат, что сидели и лежали прямо на земле у нас во дворе. Иногда они садились по два, три человека вместе, доставали из вещмешков какую-то еду и перекусывали. Иногда угощали и нас, чему мы были очень рады.
      Когда немцев выбили с другого берега реки, стрельба прекратилась, военные ушли, и двор опустел. И вместе с военными из города ушла война. То есть, она где-то продолжалась – шли бои, гибли люди, но мы уже этого не видели. Для нас, можно считать, война на этом закончилась.

      Пальба в городе затихла, немцы ушли, и жизнь нужно было начинать заново. Ни денег, ни еды! Но мы благодарили Бога за то, что мы остались живы, и у нас была крыша над головой. Уцелел и наш родной дом на улице Железнодорожной (Красноармейской), только в самом углу сада в яблоню попала бомба. Она ударила точно в дерево, как бывает, когда попадает молния. И наша любимая, уже плодоносящая, антоновка погибла. Длительное время на внешней стороне дома зияли выбоины от осколков, пока, наконец, их смогли заделать. Попади тогда бомба на несколько метров в сторону, и от нашего дома остались бы одни развалины, но Бог миловал. А пока мы продолжали жить в квартире на Социалистической, 52.
Какое-то время, ещё при советской власти, до начала военных действий и вступления в город немцев, примерно, с 1940 года, мой папа работал на почте. Где-то года полтора. Сначала он был почтальоном, а потом деньгоносцем, доставлял на дом людям денежные переводы. Выдерживать целый день на ногах да ещё с сумкой за плечами ему было очень тяжело, и тогда родители купили папе велосипед, именно тот, который потом забрали немцы, и на нём катался шеф полиции.
После того, как летом 1944 года фронт двинулся на запад, и в городе установилась советская власть, постепенно начали функционировать различные учреждения, в том числе и почта. Этот дом, где она размещалась, сохранился и сейчас: по левой стороне улицы Ленина, почти над речкой, двухэтажный кирпичный дом. Там и была почта. Папа обратился по своему прежнему месту работы, и ему предложили должность начальника городского отдела доставки почты. Он остался доволен предложением, так как теперь ему не надо было мотаться по городу и, самое главное, что он получил рабочие карточки на всю семью. Это было очень важно, ибо продукты можно было получать только по карточкам, или покупать на рынке по спекулятивной цене. Недалеко от нашего дома, по улице Карла Маркса был магазин, где мы «отоваривали хлебные карточки. Из них аккуратно вырезали ножницами квадратики (талоны), наклеивали на лист бумаги и потом эти листы сдавали в торг. Это и были отчётные документы. Мы платили деньги и получали свой «паёк». Много раз мне приходилось стоять в очереди за хлебом. Он был чёрствый, грубого помола, кирпичиком и какой-то клейкий, очень тяжёлый. Сначала по карточкам мы получали только хлеб, и то его можно было купить в определённое время дня, когда был завоз, а потом магазин закрывали. А позже папе выдали продовольственные карточки, по которым можно было иногда получить немного крупы или маргарина. Ближе к окончанию войны в магазин стали завозить американские посылки. Это была гуманитарная помощь. Посылки были в картонных коробках, примерно таких, в каких потом привозили сливочное масло и маргарин. Где-то три-четыре килограмма. Они были двух видов: мясные, куда входили колбасные консервы в жестяных квадратных банках с ключиком с боку, копчёный бекон, нарезанный тонкими ломтями и переложенный пергаментной бумагой, сосиски в банках или какие-то другие мясные консервы. Мы, изголодавшиеся по мясу, конечно, были рады, когда попадалась такая посылка. Но для того, чтобы её получить, из всех наших карточек вырезали талоны за месяц. Поскольку была обезличка, и на семью давали просто одну посылку без разбора, то иногда попадался ящик со сладостями. Обычно в нём была жестяная банка, где-то литра два, с апельсиновым или лимонным джемом. Вообще-то он был довольно вкусный, но немного горчил, так как фрукты не чистили, а варили с кожурой. Там были шоколадные батончики, какие-то тянучки, галеты в пачках, жвачка, словом, разная мелочь, которая нас не очень впечатляла. Гораздо ценнее для нас были мясные посылки. На коробках, в которые они были упакованы, видно, были какие-то отличительные обозначения, но это знали только продавцы, а нам приходилось довольствоваться тем, что нам доставалось. А вообще, с продовольствием длительное время было очень туго. Помню, как мы всей семьёй, кроме малышей, сменяя друг друга, стояли всю ночь в очереди, чтобы получить трёхкилограммовый кулёк пшеничной муки. И это было уже после окончания войны. Очень не простое было тогда время. Если бы не то, что деревня поддерживала город, нам пришлось бы очень плохо. Помогала взаимовыручка.
Ещё я помню, что по гуманитарной помощи привозили и раздавали населению какие-то подержанные вещи, как теперь бывают в магазинах “Second hand”. И мне папа принёс юбку из жатого ситца симпатичной расцветки. На тёмно-салатовом фоне были разбросаны красные маки. Юбка была широкой и собранной в талии на резинку в шесть или восемь рядов, что создавало эффект пояса. Юбка мне нравилась, и я  долго ее носила. Но это была единственная вещь, что мне досталась.

         В июле 1944 года в Гродно вошли советские войска. А в сентябре этого же года, наконец-то, открылись школы. Для нас, детей, это было чудом. Как здорово, что можно ходить в школу, как будто и не было войны! Нам не верилось, что спокойная жизнь может быть обычным явлением. Неужели, когда-то так жили люди? Не было стрельбы, воздушных тревог, голода и холода? Для нас, детей, которые выросли  в военное время, это казалось нереальным. Мы не могли поверить в то, что так будет всегда, что можно будет учиться в школе, не бояться ходить по улицам, не прятаться в подвале. Какое это счастье! Оценить это может только тот, кто всё пережил!



София Петровна СОЛДАТОВА,
лауреат Всесоюзных фестивалей и
Республиканских конкурсов,
доцент кафедры искусства эстрады
Белорусского государственного университета культуры, преподаватель Республиканского музыкального колледжа
при Белорусской государственной академии музыки,
преподаватель Могилёвского государственного
музыкального училища им. Н. А. Римского-Корсакова
(с 1957 по 1982 г.)

20 марта 2009 г.


Рецензии
Спасибо Вам за это повествование. Это живая память тех лет. Я пережил
подобные "радости" эвакуированным с Украины. Пересказывать пережитое
больно и тяжело, но надо. Обязательно надо, чтобы помнили и знали,
что такое фашизм.
Спасибо ещё раз.

Анатолий Цвик   17.05.2010 16:08     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Анатолий! Спасибо за Ваше согласие разместить свои воспоминания в разделе "Дети войны". И пишите больше - нам всем это нужно!

Андрей Ворошень   18.05.2010 09:47   Заявить о нарушении
Андрей! У меня есть ещё 4 небольших воспоминания. Как их перекинуть в
"Дети войны". Спасибо.

Анатолий Цвик   18.05.2010 17:24   Заявить о нарушении
Напишите эту просьбу в разделе "Дети войны". Ольга Скворцова с Вами свяжется и все порешает. По=моему, она уже в курсе.

Андрей Ворошень   18.05.2010 22:24   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.