Об императоре Склавене

Много сотен лет тому назад, в Риме, который ныне называется Древним, властвовал один Император. Был он мужем видным: плечистым, тяжелым, с лицом, на котором природа словно нарочно соединила надменность орла, суровость каменного изваяния и вечное недовольство человека, которому только что подали недостаточно теплое вино.
Глаза у него были маленькие, цепкие и беспокойные. Казалось, они никогда не отдыхали: один следил за сенатором, другой — за военачальником, а оба вместе подозревали раба, который нес ему завтрак. На голове Император носил золотой венец, хотя, по слухам, предпочитал бы венец из голов своих врагов — так он выглядел бы убедительнее.

Легенды гласят, что по жестокости и кровожадности не было ему равных среди предшественников. Немало людей полегло от его подозрительности, хитрости и коварства. Сенатор мог лишиться жизни за слишком долгий взгляд, военачальник — за слишком короткий поклон, а раб — просто потому, что Императору показалось, будто тот сегодня как-то подозрительно молчит.
Естественно, народ Императора не любил и желал ему скорой смерти. Впрочем, в Риме это желание было настолько распространенным, что постепенно превратилось почти в национальный обычай. Но речь пойдет не о том Императоре, хотя человек он был значимый для своего времени. Просто был у него один раб по имени Склавен, и вот о нем-то мы и расскажем.
Раб как раб. Невысокий, худощавый, с вечно сутулой спиной и лицом человека, который заранее просит прощения за все свои будущие поступки. Волосы его всегда были прилизаны, одежда — аккуратно подогнана, а взгляд неизменно бегал от собеседника к двери, от двери к хозяину и от хозяина к тому, кто стоял рядом с хозяином.

Склавен был труслив, но трусость свою считал предусмотрительностью. Хитрость называл умом, лень — бережливостью сил, а подлость — умением выживать в сложных обстоятельствах. Кроме того, он был кляузником, доносчиком и человеком необыкновенно наблюдательным, особенно если речь шла о чужих неприятностях.
В бой Склавен идти не любил. Если где-нибудь начиналась драка, он первым делом выяснял, на чьей стороне победитель, и только потом решал, кому выразить свою преданность. Из таких рабов великий гладиатор Спартак себе войско не набирал бы.
Свободу Склавен тоже не особенно ценил. Свободный человек должен был сам думать, сам решать, сам отвечать за свои поступки. А это, по мнению Склавена, были совершенно ненужные трудности.

Неволя же имела свои несомненные преимущества: хозяин говорил, что делать; надсмотрщик говорил, когда делать; палка напоминала, если раб вдруг забывал. Жить становилось значительно проще.
Так что Склавен предпочитал не свободу, а послушание, не честь, а безопасность, не риск, а теплое место возле сильного человека. Он прекрасно понимал: пока наверху сидит тот, кто способен раздавить любого, гораздо выгоднее стоять рядом и шептать ему на ухо, кого именно следует раздавить первым.
И постепенно Склавен вошел в доверие к Императору. Он всегда крутился возле своего хозяина: подавал плащ, поправлял подушки, приносил вино и, главное, приносил новости.
— Государь, рабы на кухне сегодня слишком долго разговаривали.
— Государь, говорят, один из военачальников недоволен жалованьем.
— Государь, в городе шепчутся, будто сенатор Марк Аврелий слишком часто смотрит на народ.
— Государь, мне показалось, что тот человек поклонился вам недостаточно низко.
Последнее особенно нравилось Императору. Склавен не просто слушал — он собирал слухи, складывал их в голове, перемешивал с собственной фантазией и преподносил хозяину как государственную тайну. Иногда крошечная искра правды превращалась у него в огромный пожар измены.

И не раз на казнь отправлялся человек именно по навету этого раба. Но об этом никто тогда не догадывался. Склавен же после каждой казни становился еще спокойнее. Он понимал простую вещь: если обвиняемого уже нет, то и доказать его невиновность становится значительно труднее.
Так прошло немало лет. И вот однажды случилось то, чего не ожидал никто. Никто не знал, что у Императора было больное сердце. В тот день он сидел на своем троне, тяжелый, надменный и раздраженный, как обычно. Перед ним стоял Склавен и привычно обливал грязью очередного сенатора.
— Государь, он совершенно точно что-то замышляет. Я сам видел, как он вчера разговаривал с двумя людьми.
— О чем?
— Этого я не слышал.
— Тогда откуда ты знаешь, что он замышляет?
Склавен на мгновение задумался.
— Государь, человек, который говорит тайно, уже этим показывает, что ему есть что скрывать.
Император хотел ответить, но вдруг замолчал. Лицо его изменилось. Сначала оно стало багровым, затем серым, а потом приобрело странный синеватый оттенок. Он схватился рукой за край трона. Пальцы судорожно сжались, будто пытались удержать не дерево, а саму жизнь.

Глаза Императора широко раскрылись. В них еще на мгновение отразился испуг — не перед врагом, не перед заговорщиками и даже не перед смертью, а перед тем, что впервые за много лет он оказался совершенно бессилен перед обстоятельством, которое нельзя было приказать казнить.
Он качнулся в сторону. Тяжелое тело медленно, почти нелепо завалилось набок и с глухим стуком рухнуло с трона. Глаза остекленели. На губах застыла недосказанная фраза.
Наступила тишина. Склавен несколько секунд смотрел на хозяина, не понимая, что произошло. Затем испуганно бросился к нему, схватил за плечо и попытался приподнять.
— Государь?..
Император не ответил. Склавен потряс его сильнее:
— Государь! Я же еще не всё рассказал про сенатора!
Ответа не последовало. Тогда Склавен понял. Император был мертв. И это открытие вселило в душу раба такой ужас, какого он не испытывал даже тогда, когда впервые понял, что его доносы могут закончиться настоящей казнью. Потому что живой Император был страшен. А мертвый Император оставлял после себя вопрос: кто теперь будет страшным?
И как раз в этот момент двери распахнулись. В помещение вошли стражники. Это были рослые, закованные в бронзу и железо ветераны, люди с широкими плечами, обветренными лицами и руками, привыкшими держать меч. На их щитах блестели гербы Империи, на поясках звенели короткие мечи, а на лицах читалось то редкое выражение, которое появляется у солдат, когда они понимают: сегодня им, возможно, не придется умирать за своего начальника.

Первым делом они увидели мертвого Императора. Затем увидели Склавена, стоявшего рядом с ним. После этого сделали вывод.
— Ты убил его! — крикнул один из стражников.
— Нет! Нет! — затрясся Склавен. — Император сам умер! Я его не трогал!
Но стражники слушали его без особого интереса. Более того, на их лицах постепенно появлялись улыбки. Император был противен не только гражданам Рима, но и войску. Солдаты не любили человека, который посылал их умирать, подозревал их в измене, урезал жалованье и при этом требовал бесконечной преданности.
А теперь этот человек лежал мертвым.
— Император умер! — закричал один.
— Император умер! — подхватил другой.
— Император умер! — уже ревела вся стража.
Радостная весть мгновенно облетела императорские покои. Засуетилась челядь. Зашептались придворные. Кто-то прошептал молитву Зевсу. Кто-то уже начал подсчитывать, сколько можно унести из дворца, пока никто не смотрит. А кто-то первым догадался, что после смерти одного правителя особенно важно вовремя определиться с новым.

И тут придворные и стражники снова обратили внимание на Склавена. Он стоял бледный, дрожащий, совершенно ошалевший от происходящего, возле пустого трона. И почему-то всем стало казаться, что это весьма подходящая поза для человека, который только что совершил великий государственный переворот.
— Он убил тирана! — сказал кто-то.
— Он освободил Рим! — добавил другой.
— Значит, он смелый!
Склавен открыл рот, чтобы возразить. Но не успел. Потому что третий голос уже выкрикнул:
— А кто теперь будет Императором?
Наступила короткая тишина. Все посмотрели на Склавена. Склавен посмотрел на всех. А затем один из стражников, которому, очевидно, очень хотелось первым оказаться на правильной стороне истории, поднял меч и торжественно закричал:
— Слава новому Императору Склавену!
— Аве Склавену! — подхватили стражники.
— Аве Склавену! — закричали придворные.
— Аве Императору!

Сенаторы, еще минуту назад опасавшиеся даже громко дышать возле старого властителя, тоже поспешно присоединились к ликованию.
— Слава Императору Склавену!
И в одно мгновение произошло то, чего сам Склавен не мог бы придумать даже в самом смелом доносе. Раб стал главой государства. Он стоял перед пустым троном, смотрел на золотой венец, который ему уже несли, и никак не мог понять, почему все эти люди вдруг решили, что он достоин власти.
А потом понял. Они просто решили, что так будет безопаснее. И именно тогда Склавен впервые в жизни почувствовал, что свобода, которую он прежде так не любил, иногда бывает значительно страшнее рабства. Потому что раб знает, кому он должен кланяться. А Императору теперь должны были кланяться все.

Страх быстро прошел, и Склавен воссел на трон. Теперь он был владыкой Рима. Первые минуты он еще озирался по сторонам, словно ожидал, что кто-нибудь подойдет и скажет, что произошла ошибка, но никто не подошел. Напротив, все кланялись, улыбались и наперебой уверяли нового Императора в своей преданности. И Склавен быстро освоился.
Однако не думайте, что, получив власть, он освободил своих товарищей — таких же, как он, рабов. Напротив, очень скоро Склавен приказал еще больше людей заковать в кандалы и отправить на галеры. Он прекрасно знал цену рабства и потому решил, что оно является вполне надежным способом управления теми, кто находится ниже тебя. Будучи жадным от природы, новый Император вскоре принялся грабить и отнимать богатства у кого попало. У богатого купца отбирали дома, у землевладельца — земли, у сенатора — имущество, а у того, кто не имел ничего, находили хотя бы медный горшок, который тоже можно было объявить государственной собственностью. Недовольных казнили, сомневающихся брали под стражу, слишком любопытных допрашивали, а тех, кто осмеливался спросить, куда исчезают собранные налоги, обвиняли в заговоре.

Солдаты Склавена рыскали по всей Империи, собирая непомерные налоги, и при этом уверяли народ, что делают это исключительно ради его же блага. Чем беднее становились жители провинций, тем убедительнее звучали речи о необходимости новых налогов. Склавен же, будучи человеком подозрительным, видел вокруг себя одни только мятежи и заговоры. Ему казалось, что заговорщики прячутся повсюду: если два чиновника о чем-то тихо разговаривали, значит, готовят измену; если военачальник слишком долго смотрел на карту, значит, планирует поход на Рим; если сенатор улыбался, значит, смеется над Императором, а если не улыбался — тем более смеется над Императором. Поэтому на плаху отправлялись чиновники, военачальники, сенаторы и прочие люди, которые по той или иной причине не нравились Склавену или однажды попали к нему в немилость. Особенно опасно было однажды не понравиться Императору, но еще опаснее — понравиться ему слишком сильно: в первом случае Склавен опасался, что человек станет врагом, во втором — что тот станет слишком влиятельным. Так что безопаснее всего было быть совершенно незаметным, бедным, безвестным и желательно немым, хотя и этого порой оказывалось недостаточно.

Впрочем, одним страхом Склавен не ограничивался. Он быстро обнаружил еще один прекрасный способ удерживать власть — стравливать граждан между собой. Одним он говорил, что другие хотят отнять у них имущество, другим намекал, что первые готовят мятеж, одним обещал защиту от соседей, другим — защиту от первых. Одним рассказывал, что виноваты богатые, другим — что бедные, одним говорил, что виноваты чиновники, другим — что солдаты. И пока граждане выясняли между собой, кто именно является их главным врагом, Склавен спокойно сидел во дворце и собирал плоды всеобщей вражды, как говорится, ловил рыбку в мутной воде.

Империя при Склавене постепенно приходила в упадок. Провинции беднели, торговля сокращалась, войско теряло прежнюю силу, народ становился все беднее и злее. Рим уже не казался тем великим городом, перед которым трепетали чужеземные народы. В нем все еще стояли мраморные дворцы и золотые статуи, но за этой внешней роскошью уже слышался скрип прогнившего государства. Старый Император был плохим, а новый оказался еще хуже.
Почему? Да потому, что раб останется всегда рабом, даже если однажды получит свободу. Если человек привык жить страхом, покорностью и доносами, сама по себе смена одежды и титула не сделает его свободным. А если такому человеку вдруг достанется власть, последствия могут оказаться еще страшнее. Потому что тот, кто всю жизнь боялся хозяина, получив власть, нередко начинает создавать вокруг себя таких же людей, которых прежде боялся сам. Он заставляет других кланяться, потому что сам привык кланяться; он запрещает спорить, потому что привык молчать; он видит врагов повсюду, потому что всю жизнь жил среди страха; он держится за власть всеми силами, потому что не знает, что делать без нее. И тогда государство постепенно превращается в огромную тюрьму, где бывшие рабы охраняют бывших рабов, одни заключенные доносят на других, а над всеми сидит тот, кто вчера еще сам стоял за решеткой.

Неужели можно построить свободное общество с рабской психологией? Неужели можно добиться справедливости там, где закон служит не всем, а тому, кто громче всех кричит о своей власти? Неужели можно построить сильное государство, если люди привыкли не уважать свободу, а лишь ждать нового хозяина?
Вот потому и стоит задуматься. Если ваша страна катится в пропасть, если законы перестают быть законами, если власть боится собственного народа, а народ боится собственной власти, то, может быть, дело не только в том, что правитель плох? Может быть, у власти оказался человек, который получил ее случайно, незаслуженно и оказался совершенно не готов к тому, что вместе с короной на него легла ответственность за судьбу миллионов?
Тогда не ждите расцвета и величия. Потому что человек, который внутренне так и остался рабом, способен дать окружающим лишь то, что лучше всего знает сам.
Раб даст вам рабство, а не свободу.
(22 октября 2009 года, Элгг)