Защита Цыкина

В холодных осенних сумерках над Москвой медленно проплывала летающая тарелка.
Она оставалась никем не замеченной, потому что в это смутное время люди в
основном смотрели себе под ноги или на ценники в магазинах. В небо люди
перестали глядеть...
- Командир, - обратился Пятирукий Мун к Лабиальному Ша.
- В чем дело? - негромко отозвался тот, снимая наушники с ноги.
- У нас проблемы, командир. Разрешите остановить машину?
- Разрешаю. Говори.
Тарелка остановилась, как вкопанная, и зависла.
- Пьезофосфатный шмон не откликается на зовущий файл, - сообщил Пятирукий Мун.
Командир задумался, при этом нижние уши у него свернулись в трубочку. Это всегда
было признаком крайнего интеллектуального напряжения.
- Открывай Q-парадоксальный клапан.
- Командир, это опасно - мы в городе. Если хоть одна Q-частица попадет в
скопление людей... Вы помните, чем это кончилось в Мюнхене?
- Ничего страшного. Сейчас мы зависли над консерваторией. Если что и случится -
для человечества особенных последствий не будет. Выполняй приказ.
- Есть, командир, - ответил Пятирукий Мун и нажал какую-то кнопку...


* * *
А в консерватории в это время проходила защита докторской диссертации "Орфей
Древнегреческий. Начало музыкальной науки". Соискатель Станислав Гаврилович
Цыкин сидел в первом ряду, прямо перед кафедрой, и ждал, когда ученый секретарь
Юля Калуга закончит читать все отзывы, и председатель ученого совета Ефрем
Владимирович Величинский пригласит его на сцену для доклада. Наконец этот момент
настал, Славик пригладил волосы и вышел на кафедру.
- Уважаемые члены ученого совета! Шестая симфония Петра Ильича Чайковского - это
жемчужина мировой музыкальной культуры. Многовековая тема борьбы света и тьмы
получила в этом произведении глубоко личное, и я бы даже сказал, интимное
освещение. У многих из вас, уважаемые члены ученого совета, я уверен, есть дома
бра. Если зажечь это бра над кроватью, тоже получается интимное освещение. Но
вернемся к Шестой симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Кто-нибудь из вас,
уважаемые, спрашивал себя хоть раз в жизни: а почему, собственно говоря, она
Шестая? А? Нет? Ну, тогда я спрошу вас сейчас: по-че-му? Ага! Не знаете? Эх вы,
горе-музыковеды! Н-да... - Славик стал цокать языком и укоризненно качать
головой. Потом он остановился, вперил грозный взгляд в аудиторию и громко
произнес:
- Да потому что она написана после Пятой!!!
Шелест восхищенных вздохов всколыхнул зал. Славик торжествующе сделал паузу,
достал носовой платок и вытер лоб. Затем он спокойно продолжил:
- Это первое мое научное открытие, которое нашло свое отражение в автореферате.
Но не единственное, - добавил он хитренько и хихикнул. - Второе и тоже очень
важное заключение, к которому я пришел, изучая  творчество Антона Веберна - и
тут я попрошу вас, уважаемый Юрий Никодимович, отодвинуть в сторону ваши бумажки
и послушать меня - ...н-да, так о чем я? Ах, да... Дело в том... Ха-ха... -
Славик потер ладошки, - дело в том, соколы мои, что Веберн был вовсе не Веберн!
А история такова. Отец известного вам, наверное, австрийского композитора
Альбана Берга однажды поехал в Швейцарию, в город Берн. Там он остановился в
маленькой гостинице, или, как у них там называется - в отеле. И - влюбился! -
Славик беспомощно и обреченно развел руками. - Предметом его вожделений была
скромная молоденькая уборщица, которая через девять месяцев родила ему
маленького сына. Встал вопрос: как назвать этого человечка? Как, я вас
спрашиваю?! И он придумал: а назову-ка я его Антон. А фамилию дам - Веберн,
потому что зачат-то он был в Берне! В-Берн! А? Каково?! Но это еще не все. Через
два года у папаши Берга рождается еще один сын - уже теперь от жены. Он его
называет Альбаном. Сводные сыновья подрастают, встречаются в городе Вена и
дружат, дружат, дружат, ну, буквально, всю жизнь дружат. А потом - влюбляются в
одну и ту же женщину, и - дружбе конец. Она, бедная, не знала, что ей делать,
кого, то есть, выбрать: справа кудри токаря, слева - кузнеца... хи-хи... Выбрала
Антошку, потому что у него музон круче. А тот ее взял, да и увез в горы. Он
думал, что спрятался от мести брата. Но не тут-то было! Друзья мои! Мы подходим
к той страшной части моего рассказа, который столь пошло называется развязкой. 
В горах в то время стояли американские войска. Альбан Берг приезжает в эти самые
горы - они у них называются Альпы. Почему-то. Не знаю почему, но это неважно.
Да, так вот. Приезжает, значить, эта, он в горы. Под покровом ночи пробирается к
американским частям и подкарауливает кого-нибудь из солдат. Тут открывается
дверка, из нее выходит ихний повар и выливает на бедного ревнивца свои
американские помои. Тот, ясное дело, немного струхнул, но взял себя в руки,
ка-ак трахнет его по голове первым попавшимся предметом! Потом раздел его, сам
переоделся в американскую форму, ну там, фартук поверх. Труп бедного повара
скинул прямо в ущелье - это ж горы были, ну и пошел туда, где Антошка притаился
со своей девушкой. Входит к ним без стука и говорит, мол, вы меня кинули, так не
доставайся же ты никому - прям как у Шекспира. И стреляет в обеих, то есть, в
обоих... Ну, неважно... Да... Антошка, тот, сердешный, сразу - кувырк! А девушка
долго еще мучилась. Четыре года. Или пять, не помню... Да... Вот так вот... А вы
говорите - секстаккорд... - Славик обреченно махнул рукой и сошел, сгорбившись,
со сцены.
Зал молчал. Были слышны отдельные всхлипывания женской части ученого совета.
Ирма Алексеевна вытирала слезы. Музыковед Мнацаканова что-то тихо и неразборчиво
бормотала по-армянски, добавляя время от времени непереводимое "вах". Тамара
Васильевна элегантно прикрыла лицо бархатным беретиком. Юрий Никодимович
машинально, с остановившимся взглядом рвал на мелкие кусочки свои бумажки.
Александр Сергеевич стоял перед окном, поставив одну ногу на подоконник и
скрестив руки на груди. Взгляд его был направлен в бесконечность.
- Ну что, господа-товарищи, - прервал тишину Ефрем Владимирович. - Будем
обсуждать? Возьмите себя в руки, ну-ка, быстренько, быстренько. Слово
предоставляется музыковеду Мнацакановой.
Старушка закончила свои тихие причитания и вышла на кафедру.
- Вот уже несколько столетий я не перестаю удивляться, как такой маленький, но
гордый народ, живущий в такой маленькой стране, столько сделал для мировой
культуры. Трагедия армянского народа - это, товарищи, наша общая трагедия. Мы
тоже жили в горах когда-то. То есть, я хочу сказать, у нас была одна гора - но
какая! Арарат, если хотите знать, да? А потом у нас ее отняли вероломные турки.
Далее. У нас был замечательный композитор - Хачатурян, про которого здесь так
много и интересно рассказывал соискатель ученой степени. Что это был за
композитор, вах! И что же? У нас его отняли тоже! Теперь все пишут, что
Хачатурян - продолжатель традиций русской музыки! А вообще-то, я считаю, что
Цыкин - настоящий доктор. Доктор человеческих душ, если хотите, да? Будь здоров,
Славик! И почаще заходи сюда!
Бурные овации потрясли аудиторию. Когда они затихли, Ефрем Владимирович
произнес:
- Слово предоставляется филологу Белороссиусу.
Филолог Белороссиус поднялся со своего места и вышел на сцену.
- Я тут никого вас не знаю. И его тоже не знал, - Белороссиус с кафедры ткнул
указательным пальцем в Славика. - Но как-то он принес мне свои стихи. Как он
пишет, боже, как он пишет! - Белороссиус уронил голову на правую руку. - Ни
одной глагольной рифмы!!! Вот послушайте, если есть время:
На берегах пустынных волн
Стоял я, дум неясных полн...
- А?!!! Чтоб я сдох, если кто-нибудь из вас так напишет!!! Или вот, например:
Когда б вы знали, из какого мусора
Растут стихи, не ведая смущенья...
- Это он про Мусоргского, это такой композитор был. В общем, ребята, вы как
хотите, а мне этот парень нравится.
С этими словами Белороссиус соединил ладони узлом в знак солидарности и потряс
ими перед Славиком.
- Слово предоставляется Тамаре Васильевне, - продолжил собрание Евгений
Владимирович.
Тамара Васильевна вспорхнула на сцену и встала на кафедру.
- Дорогие мои, я хочу ввести новый аспект в оценке диссертанта. Когда-то
Ломоносов пришел в Петербург пешком, в лаптях. А каким парнем стал! Другой
пример: великий русский композитор Бах тоже пешком пришел в город Любек, и какую
музыку стал писать потом! Вот и наш диссертант тоже: ведь у него до сих пор нет
машины!
В зале зашумели голоса, были слышны отдельные реплики: "Как?!", "Не может
быть!", "Неужели?".
- Да-да, любезные мои, до сих пор нет машины. О чем это говорит? Да о том, что
он - тоже велик! Работай, Славик, трудись, дорогой! И выводи, наконец, нашу
многострадальную родину на широкую дорогу мирового прогресса! Здоровья тебе,
счастья в личной жизни и хорошего цыганского веселья! - Тамара Васильевна
соскочила со сцены, подошла к Славику, обвила его шею белыми, как два лебедя,
руками и шумно, с чмоканьем поцеловала его в губы. Беретик бесшумно соскользнул
на пол.
- Кто-нибудь хочет еще выступить? - спросил присутствующих Ефрем Владимирович.
Тут встал Александр Сергеевич и со своего места громко воскликнул:
- Я хочу выступить от имени моей кафедры и бросить упрек в адрес нашего
диссертанта и, чего скрывать, без пяти минут доктора. Один только упрек... Он
слишком мало участвует в жизни консерватории...
В этот момент раздался громкий вопль в зале. Юрий Никодимович, сбрасывая пиджак
и разрывая ворот рубашки, вскочил со своего места и бросился к Славику. По пути
он вынул крест и зажал его в ладони. Затем, достигнув первого ряда, Юрий
Никодимович бухнулся в ноги диссертанту и завопил с рыданиями:
- Прости!!! Прости!!! - дрожащие руки Юрия Никодимовича протягивали Славику
крест, как бы призывая себе в помощь распятого Христа. - Прости меня, аспида
древнегреческого, словоблуда нерадивого! Не разглядел! Не распознал! Гореть мне,
лишенцу, в геенне огненной, лизать сковороды адские! Уйду в скит! Замолю! Именем
Христа клятву даю страшную, замолю!
Все вскочили, подбежали к Юрию Никодимовичу, стали поднимать его с колен и
утешать. Тамара Васильевна пыталась застегнуть ворот рубашки, на которой не
осталось пуговиц. Славик встал, улыбнулся снисходительно и, оглядев высокое
собрание, произнес:
- Бог простит. Пошли водку пить.


* * *
- Командир, кажется, все наладилось, - сообщил Пятирукий Мун.
- Закрывай. И поплыли дальше, - ответил ему Лабиальный Ша.
- Есть, командир, - Пятирукий Мун нажал кнопку, и тарелка медленно тронулась с
места. - А все-таки интересно, командир, что-нибудь повредили мы или нет?
Лабиальный Ша помолчал некоторое время и произнес:
- Я думаю, максимум, что могло произойти - какая-нибудь внезапная модуляция.