Недостойный соперник

По знаку источенной морщинами старушки Малинале сомкнула бархат ресниц и окунулась в безвременье. С настоящим ее связывали лишь мягкие, щекочущие прикосновения. С грядущим — подспудное ожидание следующего движения удивительно теплых пальцев. С прошлым — воспоминания кожи, в тех местах, где с ней соприкоснулась плоть мастера.

Еще у Малинале остались мысли. Им нужно придать стройность, избавиться от сумбура. Ради наведения порядка в голове она и отдалась в руки специалиста. Здесь — в Соковыжималке — готовы выполнить любую прихоть: она манит ценителей островного рома, равно как и любителей девочек или мальчиков. Сейчас потребовался массаж.

Кстати, о девочках. Малинале сладко улыбнулась в полудреме: именно здесь она познакомилась с ними вплотную. В ее родной пустыне Негласный Закон прописывал для аристократических семей определенные каноны поведения, которые, впрочем, затрагивали, далеко не все стороны жизни. Но однополую любовь мораль кляла очень сильно, оставляя эту радость тем несчастным беднякам, кому не удавалось найти себе правильную пару. Однако тот же запрет четко оговаривал и границы своего влияния — пустыня. Иные добропорядочные жители пустынной империи выезжали в соседнюю Страну Фей с единой целью: предаться удовольствиям неблаговидной любви. Малинале же окунулась в разврат вдали от дома, в безграничных джунглях диких эльфов, в самом что ни на есть оплоте греха. Для того она и создана, эта Соковыжималка.

Все прошло на удивление просто и гладко. Прибыв в стан эльфов с делом государственной важности, Малинале, гордая своими недавними достижениями у Ущелья, решила немного расслабиться. То есть даже не расслабиться, а поплыть по течению, благо обстановка в Соковыжималке располагает. Отужинала истошно вопящими устрицами и отправила нарочного с сообщениями, собралась было глянуть на бой древолазов, как подвернулся эльф-сморчок: весь маленький, скукоженный, от макушки до пят сияет яркими татуировками. Я, говорит, помогать люблю. А еще, говорит, людей знаю (именно что людей, сам-то эльф). Вот в тебе, добрая чужеземка, зреет тоска по тонкому девичьему стану и нежным губам. Не хочешь ли, квали (это они здесь так пришлых называют, если вежливо), отведать младой красы. И так складно у него получается, с таким знанием дела, что Малинале только глазами захлопала. Ты в увеселительные дома-то не ходи, не дал ей опомниться лесовичок, там девки ладные да слишком продажные. Деньги наперед всего любят. Я же могу, квали, замечательный юный цвет поднесть. Губки румяные да груди высокие. Цена договорная, могу и скинуть, если не понравится. Только вот что я тебе, кваля (это уже почти как ласкательно говорит), скажу: не разочарует моя девочка, я ведь вижу, вишь не слепой, в самый раз станется.

И правда — в самый раз. Разукрашенный эльф поводил, попетлял по чудного вида закуткам, да и свел их. Малинале даже сейчас (уже день прошел, можно бы и остыть) с теплотой вспоминала свой первый сугубо женский опыт. Эльфийка — ее звали Сойхи — оказалась молоденькой девушкой с длинными-предлинными цвета палевой листвы волосами и огромными изумрудными глазами. Четко очерченные белоснежные уши взрезали прическу и стояли торчком — в этом Малинале находила особый шарм: как зайчик в лесу. Длинная, очень тонкая шея создана либо для поцелуев, либо для насильственного умерщвления: что языком ласкать, что пояском душить. Тоненький голосок щебетал так нежно и мелодично, что, могло показаться, Сойхи исключительно поет и иного разговора не признает.

Шея переходила в немного удлиненное, но бесспорно красивое тело. Небольшие груди стояли торчком и вишневыми глазками-бусинками смотрели вперед и вверх. Длинные руки и ноги привносили впечатление некоторой тщедушности, но плавные и удивительно гармоничные движения скрадывали недостатки. Правильно ведь говорят об эльфах: по мертвому не суди о живом — невозможно пересказать эльфийскую красоту по отдельности, вот тело, а вот как оно двигается. Дикие эльфы живут в движении. То же верно и про их язык: в нем полно непроизносимых словосочетаний и безгласных конструкций — но как же дивно они поют свой язык (или даже выпевают).

Не успели измерители светила возвестить о прошествии еще одной сотой доли дня, как Сойхи оказалась в покоях Малинале, а Малинале — в объятиях Сойхи. Одна громко дышала и тоненько вскрикивала, другая мелодично стонала и трелью оглашала окрестности в мгновения блаженства.

Вообще-то Малинале приехала в Соковыжималку (помимо своего головного поручения) напиться до беспамятства. Она — вся такая ловкая и прозорливая — с долей безумной радости представляла, что будет пить столетнее вино из всех областей Подлунного Мира: «Троллью радость» запивать искристым «Эфиром с взгорий», а терпкий «Сатанинский мед» мешать с освященным «Треупокоенного пророка» (вино, стало быть, треупокоенного пророка). Но, оказалось, что время коротает она в компании продажницы — как таких женщин неодобрительно именуют в родной Бескрайней Империи. У диких эльфов нравы намного свободнее — улицы Соковыжималки запружены отчаянно старающимися привлечь к себе внимание дамами. Некоторые даже пробивают свои сандалии толстыми гвоздями носиком вниз, чтобы казаться выше и затмевать соседок. Других — как Сойхи — предлагают посредники, они расписывают прелести своих протеже и с того кормятся. Ведь их товар более высокого качества — не с улицы, а «со склада».

Малинале упивалась своей гетерой (она вспомнила такое слово и вцепилась в него, чтобы не скатываться к другим, более употребительным в подобных ситуациях; тем более чуть позже выяснилось, что Сойхи может и разговор поддержать): просила ее петь задорные и тягучие лесные песни, кормила засахаренными бутонами и фруктами и, конечно же, любила ее. С удивлением и (нехотя признавалась она себе) неудовольствием Малинале отметила, что когда Сойхи начинала петь песню, то переставала реагировать на свою покупательницу: ее ласки (иногда даже настойчивые, когда хотелось во что бы то ни стало добиться результата) пропадали без ответа, а голос эльфийки так ни разу и не дрогнул, сколько Малинале не убивалась.

— Ты прекрасно поешь, прекрасно двигаешься. Почему же ты не стала певуньей или танцовщицей? — начала ни к чему не обязывающий разговор Малинале, когда сил ни на что другое уже не осталось. Она говорила на языке эльфов, немного неправильно, недостаточно певуче, но сносно, если учитывать, что более сложного языка Боги так и не придумали.

— Мне нравится говорить, — прозвучал обескураживающий ответ.

Малинале почувствовала себя настолько заинтригованной, что отвела взгляд от дощатого потолка, который до сих пор безучастно созерцала, и повернулась к лежащей подле Сойихи.

— Я не?..

— Ослышалась? Нет. Да, мне нравится говорить. Как ты заметила, я недурно пою песни и еще умею танцевать, но это все. Больше ничего не умею. Что же танцы да песни? Танцовщица непрерывно движется на радость зрителям, круг за кругом. Певица поет. Очень много. Зачем мне это? Сейчас я могу разговаривать с теми эльфами и квали, которые мне кажутся интересными.

— Как же ты определяешь, кто тебе будет интересен? Неужели во время того, как занимаешься любовью?

— Конечно, это достаточно просто, во всяком случае, для меня.

— Любопытно.

— Не веришь? Сейчас докажу. Вот ты: ты родом из пустыни, где постоянно палит солнце. Об этом кричит каждая частичка твоего тела. Ты держишь путь с востока — на тебе особый запах восточных земель. Нет… не запах, не смогу выразить. Наверное, аура. Ты прекрасно образована: ты едва ли была здесь раньше, но сносно говоришь на моем языке (обучавшуюся лучшими учителями Империи переводчицу передернуло). Ты любишь главенствовать, но не идти напролом. Быть второй, чтобы в любой момент иметь возможность выскочить вперед. По-другому можно сказать, что ты играешь от визави. Я заметила это после того, как мы легли вместе: ты отдала инициативу, узнала правила игры, а потом взяла рога в свои руки. Ты начитанна…

Еще долго говорила Сойхи, рассказывая о Малинале то, чем она не сразу бы поделилась и с близким человеком (и уж точно не с эльфом).

— И последнее скажу: при всем твоем честолюбии в тебе недостаточно силы, чтобы, глядя в глаза, вылить яд в чашу соперника. Такого ты не сможешь, — пропела Сойхи. Нельзя было с уверенностью сказать, в похвалу это сказано или в упрек.

Малинале задумалась: сила для коварства. Внутренняя сила, надо думать. Сила превозмочь внутренние устои, преодолеть внутреннего я, живущего в пределах морали и норм, чтобы расчетливо нанести смертельный удар. Глядя в глаза. Эльфы известны своей подлостью при ведении войны, все же последние слова гетеры надо понимать как «и все-таки ты не эльфийка».

Теокси мог бы рассказать обратное, подумала Малинале. Ей вспомнилось последнее поручение шаха — полный шпионского драматизма случай у подножья горы, где обитали вулканические дракончики, Драконьей Скалы. Малинале тогда праздновала успех, а эльфийский эмиссар Теокси, опытный и прожженный, пал одной из первых жертв ее интриг.

— Это пустынный язык? — неожиданно в ее мысли ворвались вопросительные нотки Сойхи.

— Что? — Малинале не сразу вернулась на землю или, как говорят эльфы, в лес. Кстати, «идти лесом» — выражение тоже эльфийское, но значит «быть успешным» в отличие от пустынного, где обычно «идет лесом» посылаемый в ад. — Ах, да, прости, забылась. Да, это пустынный.

— Неплохо звучит, хоть и… рублено.

— Боюсь, вам, эльфам, любой другой язык покажется недостаточно музыкальным или вообще набором несочетающихся звуков.

— Так и есть, так и есть, — промурлыкала в ответ Сойхи и зарылась с лицом в тяжелые груди имперки.

Ладони мастерицы начали причинять боль. Она продолжала мять и растирать, а теперь еще и растягивать, выгибать члены девушки. Массажистка не могла не чувствовать гибкость ее тела, а потому прилагала все большие и большие усилия. Тело хрустело и краснело под хлопками и надавливаниями, а внутри растекалось тягучее и такое приятное тепло.

В пустыне не умеют делать массаж, даже самые опытные целительницы в подметки не годятся этой старушке за тридцать монет. Здесь благовония возносят дух в непроглядные высоты, а капельки масла, порой нежно, порой грубо втираемые в кожу, добавляют тепла. Что поможет обрести себя и прийти к согласию с телом после утомительного празднования Палой Листвы.

Эта Соковыжималка — странное место. Она одновременно и сугубо эльфийская, и совсем не похожа на прочие леса королевства. Здесь любят разговаривать, здесь не чураются чужаков, здесь готовы отмечать любые праздники, а морские попойки сменяют ритмичные танцы фей и геометрически выверенные молебны духов (обитателей Духовного Ордена Трарф). Ведь молебны — чем не действо, чем не повод поглазеть и спустить монет.

В Соковыжималке тяжело со сторонами света, а также с верхом и низом. Мангровые джунгли (а соответственно и болота) чередуются с лиственными и хвойными чащобами. Выложенная цветным гравием дорожка за очередным стволом может обернуться навесным мостиком над стремительным ручьем или резко взмыть на верхние ярусы леса. Повсюду огоньки и клубящиеся светом чаны (бронзовые чаши в два охвата, из них валит дым, подсвечивающий окрестный сумрак), не понять, они освещают или добавляют темных, укромных уголков.

Мерной и строгой красоты первозданного леса здесь нет и в помине, даже наоборот. Вечный угар и бесконечный грех. Соковыжималка известна на весь Подлунный Мир барами, распивочными, трактирами, игорными и потешными домами, борделями, бардаками и храмами любви (причем разных богов).

Бурлящий карнавал в любое время дня или ночи, хваткие ручонки, они тянут вас к себе, норовят выцарапать побольше бренного металла.

Мысли Малинале перекинулись к Лучиэнь — той, ради которой она и заглянула в Соковыжималку. Эльфы намекнули, что готовы разговаривать о тайном соглашении с Бескрайней Империей. Предложили то, чего уже долгое время она — Бескрайняя Империя — тщательно пыталась получить: союз. Малинале, полномочной представительнице Великого Шаха, пришлось свернуть на полпути домой и стремглав нестись на встречу с Послом Королевского Двора Лучиэнь, самой известной эльфийкой за пределами родины.

Если выбор места для переговоров и мог сбить толку, то только не Империю и только не сейчас. Слишком уж страстным было желание обрести южного союзника.

Так Малинале оказалась в Соковыжималке. Так она встретилась с Лучиэнь. Так она потерпела неудачу и расстроила планы своего владыки.

Снова и снова — с каждым движением мастерицы — Малинале возвращалась ко вчерашнему дню и сызнова пыталась вникнуть в причину или причины, отчего ничего не получилось, что же пошло не так.

Вчера утром вестовой доложил, что Лучиэнь готова принять гостью в верхних садах, в большом и просторном чертоге Лучезарного Фея. Помешана дамочка на лучах, решила Малинале, но прийти пришла. Чертог оказался роскошной трапезной, а сам Фей — большущей и матово блестящей золотом статуей. Выточенная из чего-то красного с золотыми прожилками мебель, каменные фигуры легкокрылых дев вдоль стен и приглушенной расцветки мох, растущий на манер ковра — все говорило о вычурном вкусе хозяина заведения.

Остывшую после ночных забав и разодетую по случаю Малинале препроводили в наполненную светом (а это редкость в Соковыжималке) комнату, принесли ледяного вина и оставили в одиночестве. Пришлось подождать — она рассматривала узор на гобелене и едва заметно выражала нетерпение, теребя пальцами батистовую манжету. В голове подозрительно пусто: что потребуют лесные жители за свою дружбу, что пообещают взамен — никакой определенности, одни загадки. К вину Малинале так и не притронулась.

Двери раскрылись, и перед квали возникло главное действующее лицо: сиреневые газовые накидки поверх черного приталенного платья с длинными рукавами и шлейфом. Поясок обшит жемчугом. В волосах ленты. На голове золотая маска — идеальное лицо в ореоле многоконечной звезды (лучащейся звезды, подумала Малинале).

Как угадать, та ли это персона? Малинале поежилась: мало приятного общаться с тем, чье лицо скрыто от тебя. Но, будто поиграв со своей гостьей, Лучиэнь, а это была действительно она, обхватила маску с двух сторон и сняла ее движением прочь от себя. Приклеена она что ли, удивилась Малинале, но виду не подала. Будем знакомы.

— Посол Королевского Двора Лучиэнь Астарце, — представил высокопоставленную особу мужчина в королевских одеждах (синее с черным, изумрудные обшлаги и воротник). — Посол Бескрайней Империи Малинале, — сообщил он и ее имя, после чего важно удалился в угол, где замер, будто истукан.

Про дипломатические сношения с эльфами известно три постулата. Не говори плохого про лес (который сами эльфы увечат как хотят), не поминай драконов всуе и не начинай разговор первым. Все они касаются переговоров, которые ведутся на территории самих эльфов, то есть, другими словами, когда ты находишься в полной их власти. И сейчас именно такой случай. Поэтому Малинале до поры до времени помалкивала. Лучиэнь с разговором тоже не спешила, и гостье оставалась только рассматривать живописную эльфийку и мысленно сравнивать с тем, что она о ней слышала.

Красоты, не врали видевшие, Лучиэнь была почти неописуемой. Высокая и статная, грациозная и спокойная. Не единый мускул не дернулся на белоснежном лице, пока она разглядывала Малинале. Возможно, она даже ни разу не моргнула. Изваяние. Статуя самой себе, блестящему дипломату и знатоку интриг. Удав, добавила от себя гостья из пустыни.

Миндалевидные, неестественно темные глаза; ни намека на румянец; узкие, властные губы; брови, изгибающиеся под невероятным углом и поднимающиеся чуть ли не к вискам; волнами спадающие каштановые волосы, спереди два кучерявых и заплетенных лентами локона опускаются до подбородка.

Сама уверенность во взгляде, сама размеренность в жестах, вернее, в их полном отсутствии. Это не эльф, это нечто высшее, поражается Малинале.

Ничто не в силах нарушить тишину. Одна не может, другая не хочет, третий вообще для мебели.

Она изучает меня, раздается отчего-то очень неприятная мысль, что она может узнать обо мне? Все что угодно, главное, я ничего не могу разглядеть в ней. Ни в ней, ни в ее намерениях. Возможно ли, что за непробиваемым спокойствием ничего нет, пустышка? В голову лезут слова знакомых и малознакомых собеседников. «Не становись у ней на пути». «Королевство живо, пока с ними она». «Странная баба, и вдуть ей хочется, и боязно», — говорил один бесстрашный громила из морских, давненько она о нем не слышала.

У страха глаза велики, успокаивает себя Малинале, но самовнушение не помогает — чувствуется, что игра в гляделки проиграна. И что с того? Но, черт возьми, когда ж эта тварь соизволит разомкнуть свои божественные губки?!

Тварь продолжала безмолвно созерцать свою гостью и не подавала признаков жизни.

Тогда прикинем, как еще можно начать разговор. Если мое первое слово — табу, то отчего бы не написать это самое первое на бумаге. Не отворачиваясь, она поискала взглядом писчие принадлежности, но, конечно же, не нашла их. Лес эльфов — правила эльфов.

Время шло, Малинале уже не могла сказать, сколько точно, она вышла из игры, почувствовала оцепенение, мысли ушли, осталось отупение.

Подумать только — переговоры с лучшим дипломатом из ныне живущих обернулись игрой.

Лучиэнь шевельнулась. Малинале не поверила своим глазам и заморгала: и правда, эльфийка перестала сидеть неподвижно. Она опустила руки, подобрала платья и поднялась. Затем развернулась и неспешно покинула комнату.

Малинале осталась сидеть со страшной миной на лице. По ухмыляющемуся выражению лица представителя короля она поняла, что еще и широко открыла рот от удивления. Вслед за послом ретировался и он, мужчина в сине-черном.

Только сейчас Малинале осознала, что аудиенция закончена. Что с ней не стали разговаривать. Что переговоры сорвались.

Теперь она сидит, старушка перед ней на коленях и быстро, на аккуратно массирует лицо. Круговыми движениями щеки, затем виски и даже уши. Что не так? Где я ошиблась? Тело сопротивляется, ему противно думать, оно счастливо. Но Малинале удается перебороть себя. Какой-то запрет? Табу? Что сделала не так? Невидимая стена не дает двигаться дальше, с какой бы стороны она к ней не подходила. Ответа нет — вот самый верный ответ. Ничего. Она проиграла, но не может сказать, почему. Оттого сторицей плоше.

Противное ощущение в душе. Песком в рот. Лучом солнца в глаза. Хвостом дохлой ящерицы в родник. Провал, провал, провал. Какое мерзкое слово.

В голове всплывают образы. Лики, много ликов, маски. Длинные, вытянутые уши («как нарочно созданы, чтобы прибивать их к двери», — шутят гномы), стройные фигуры, длинные, причудливо уложенные волосы. Все мелькает — карнавал. Все плывет — слишком много выпивки. Бочки десятками и даже сотнями выкатывают из погребов, игристое вино разливают в рога, оно шипит и пенится. В каждый бокал щедрые хозяева доливают по глотку эфира (Малинале знает, что эфиром здесь именуют спирт), напиток становится совсем гремучим и отрывает голову.

Уже кто-то бросился в бесшабашный пляс. Кто-то выстукивает на ветвях сухого дерева причудливый ритм, напоминающий стук сердца в конце любовной гонки. Кто-то кричит, кто-то орет, кого-то режут. Таков праздник Палой Листвы в королевстве эльфов.

Эльфы сами похожи на свои деревья, они тоже могут менять листву, менять свой лик. Малинале помнит байки про этот праздник: в этот день ты ни за что не найдешь своих друзей, можешь и не пытаться — эльф изменчив, как и его мир, он может поменять все, кроме как свой голос.

Малинале некого искать, ей не дано изумиться тому, насколько преобразились окружающие. Она здесь второй день (или третий? неважно), все ей внове, да и праздновать нет повода. Но карнавал, на то он и карнавал, на то это и Соковыжималка, затягивает и ее, самую несчастную из стратегов Подлунного Мира. Когда ты не можешь переварить горе, то организм сам отключается. И вот она уже в центре пиршества, она танцует одновременно с тремя прекрасными эльфами и что-то горланит — голос сорвался, волосы слепят глаза. Ей все равно. Это эйфория.

Лесные жители при всей своей странности (не сказать долбанутости) умеют поставить коммерческое дело со всем возможным размахом. Соковыжималка — оплот разврата и удовольствий — это, помимо прочего, как говорят банкиры из Тролльтауна, еще и профессиональный (не к ночи будет помянут) бизнес-проект. Упивающиеся и танцующие до упаду эльфы и неэльфы — лишь одна сторона, назовем ее «Соком». Но есть и «Выжималка»: это и рюмка эфира в ваш рог с пуншем, это и именно такая эльфийка на ночь, какая понравится именно вам (а не, скажем, только соотечественникам), это и прикладная магия (аура праздника, чары буйства, заклятие беззаботности), это и бесплатные подводы до магической башни, откуда телепорты доставят ваше бесчувственное тело в любую точку мира, это и бесчисленные менялы, распивочные на любой вкус, и даже небольшие храмы, где можно на утро замолить грехи прошлой ночи.

Только здесь готовы праздновать по любому поводу. Поэтому неудивительно, что и сегодня, в день несчастливой аудиенции, на долю Малинале выпал праздник.

Ночью ее, бесчувственную и решительно никому не известную, аккуратно складировали в ее же комнату, где она наутро и пришла в себя. И вот теперь она здесь, в массажном салоне, пытается обрести внутреннее спокойствие и правду.

Правильно говорят, что наш разум стоит в подчинении у тела. Какие буйные картины не рисовало бы воображение, какие версии не возникали бы в голове, но вот массаж окончен — и сладостное спокойствие накатывает волнами. Они вымывают все проблемы и неудачи, чувства тупеют — не это ли счастье!

Малинале сумбурно благодарит кудесницу, вытаскивает из кошеля несколько монет и кладет на пол (не хватало еще из рук в руки). Еще немного сидит на циновке, затем решительно встает и начинает искать свою обувь. Снова благодарит эльфийку, невидящим взором оглядывается — подле окно, в которое сквозь прореху в кронах светит утреннее солнце, — и направляется к выходу. Ей предстоит безрадостный путь домой, холодящая душу дурная весть. Десяток шагов или около того — и занавеска опускается, выпустив Малинале.

Язык облизывает губы, переносицу покрыли морщинки, дыхание расслабленное.

— Из дома выйдешь ты, обратно не воротишься.

Взгляд направлен в одну точку, далеко, за выстрел стрелы, в окно.

— Ни леса нашего, ни гнева нашего не забыть тебе.

Сквозь окно видно, как встает фигура.

— Надгробием деревья наши, духами народ наш станут тебе.

Подходит к окну. Пальцы замерли на тетиве, боевая песня рвется на волю.

— Не стать героем тебе и славой себя не покрыть.

Пятнадцать шагов осталось чужеземке, она знает это наверно. Она еще не решила. Жить или не жить пустынке.

Лучиэнь колеблется, хотя обычно сомнению нет места в ее душе. Все шло, как задумано, каждый шаг делался в согласии с ее замыслом. Так что ж мешает поставить точку? Разжать пальцы, дать верной стреле напиться человеческой крови. Восстановить, наконец, справедливость.

Но что-то не дает Лучиэни прервать жизнь чернявой. Она бьется, но никак не может поймать за хвост ускользающее чувство, мысль, образ. Почему ей не хочется покарать Малинале? Не из-за ночи же с ней.

Еще раз, все сызнова:

Полномочный представитель Великого Шаха, простыми словами посол, Малинале была у подножья Драконьей Горы в день трагических событий. Свидетелей мало, но доподлинно известно, она там была. И эмиссар королевского двора Теокси тоже там был. Но пережить тот вечер ему не удалось. Такова исходная, статус-кво, как любят говорить духи.

Вопрос: связана ли Малинале со смертью Теокси?

Выполнить данное поручение оказалось совсем просто. Полунамек пропеченным головам из Бескрайней Империи, и Малинале, с триумфом возвращавшаяся после успеха у Драконьей, круто поворачивает на сто тридцать пять градусов и во всю прыть спешит к тебе. Каково же было удивление эльфийского посла (да, даже искусные тактики умеют удивляться по особым поводам), что Малинале проговорилась при первой же встрече. Лучиэнь хотела только присмотреться, нащупать слабину, а сразу получила ответ на свой вопрос. Так просто. Подумать, она не понимает на пустынном языке! Смешно.

После этого обещанная Малинале встреча оказалась пустой формальностью. Виновата и подлежит умерщвлению — эльфы не любят тех, кто убивает их агентов. Однако тогда Лучиэнь не отомстила за Теокси: она сидела перед убийцей (впрочем, надо отметить, что она отправила бы гостью к духам не из чувства мести, а скорее, можно сказать, из соображений равновесия, вы нам — мы вам; если обдумать, это далеко не то же самое, это уже политический резон, имиджевый, если хотите) и гадала, что же мешает нанести последний удар. Много разного тогда передумала Лучиэнь, но ключика к своим призрачным ощущениям не подобрала. Так и оставила дилетантку хлопать глазами и рыдать в подушку.

Вот и теперь пятнадцать шагов отделяли Малинале от счастья не встретиться с эльфийской стрелой. Разумеется, пока она оставалась в королевстве, нашлась бы тысяча и одна возможность пресечь бренную жизнь пустынки, но Лучиэнь знала: отпустит девицу сейчас — не тронет и потом.

Пятнадцать шагов. Малинале поднялась, кинула деньги массажистке и встала перед окном. На мгновение Лучиэнь увидела ее глаза (о, они говорили так много) и вздрогнула. Она узрела ответ.

Малинале отвернулась и прошла к выходу. Наконечник стрелы хищно следил за ее перемещением, но так и не дернулся с места, не запел лебединую песню. Занавеска замерла на своем месте, выпустив пустынку на волю.

Беззащитность, вот что увидела Лучиэнь. Чужеземка, какая угодно хитрая и коварная, именно сейчас показала истинное лицо.

Она не ожидает нападения, она слишком уверена в себе и собственной безопасности. Слишком самоуверенна. Потому слаба.

Лучиэнь сняла стрелу с тетивы, и впервые на ее прекрасном, молодом лице заиграла улыбка. Квали не достойна ее, она недостойный соперник. А таких Лучиэнь всегда переигрывала и будет переигрывать впредь. Зачем Шаху искать себе нового дипломата, пусть остается эта, не страшно.

Так послемассажная расслабленность спасла Малинале жизнь. И хорошо, что она об этом не знала, ведь такая новость обернулась бы только еще более сильным огорчением.



(из цикла "География Подлунного Мира". Второе звено цепочки Шпиона)