Ловушка геркулан. Часть 2

Часть 2. БОЕВАЯ ПЛАНЕТА ТХИУСС

В любом учебнике космической медицины утверждается, что человек, находящийся в состоянии гибернации, не только не видит сны, но вообще ничего не чувствует, не мыслит; прямо говоря, он просто кусок мяса, сохраняющийся под воздействием сложных химических соединений. Были, конечно, критики этой версии, которые в первые годы экспериментов – ох, а это было сотню лет назад – пытались доказать обратное, мол, личность продолжает жить и принимать сигналы из внешнего мира, и анабиоз следует запретить, потому что он несет разрушительное воздействие на организм, в частности, на печень и сердце. Однако ничего у них не вышло. Удалось установить об отсутствии вреда продолжительной гибернации на здоровье, но споры о том, ощущает ли окружающий мир люди, продолжаются по сей день.
Азизу Махмудову, навигатору и астронавту второго класса, всего лишь один раз довелось побывать в гибернаторе, но этого хватило, чтобы и он внес свой голос в спор между учеными мужами. Ему также захотелось бросить вызов тем, кто заявляет об отсутствии каких-либо эмоций у человека, плавающем в криокамере с кучей датчиков и приборов на теле. Ибо по своему единственному опыту мог свидетельствовать: человек видит сны и чувствует многое.
Да, ему приснился сон. Однако это были не сладкие и томящие душу грёзы, а кошмар. Его преследовали какие-то ужасные создания, не поддающиеся никакому описанию – уж больно дикими казались их очертания и возможности. Создания будто состояли из живого света и тени одновременно. Их тела вытягивались в струящиеся контуры, которые то распадались на сегменты, то собирались вновь, их поверхность переливалась бледным серебром, ядреным пурпуром и гниловато-зелёнными оттенками, словно кто-то непрерывно пролистывал палитру цветов. На их коже, если это можно было назвать кожей, пробегали электрические разряды, от чего существа искрились, потрескивали и трещали, будто неисправные приборы. Они метали молнии — синие, плавящие воздух, – и эти молнии оплавляли, закручивали и ребрили окружающий мир, превращая его в странную плавящуюся декорацию. Иногда существа плевались кислотой — густой, пузырящейся, оставляющей в пространстве дымящиеся следы, — и казалось, сама реальность пузырится от её прикосновения.
Азиз отбивался от них руками и ногами, а также теми предметами, которые вдруг всплывали откуда-то рядом: металлические трубы, обломки панелей, целые блоки механизмов с мигающими лампами. Стоило ему схватить что-то — предмет рассыпался, растворялся, исчезал, будто никогда и не существовал. Монстры, настырные и бесстрашные, продолжали наступать на пятки. В какой-то момент пространство вокруг изменилось: стены разошлись, воздух сгустился, как жидкость, и вдруг сформировался огромный арсенал.
Вооружившись, Махмудов пустил в ход весь боекомплект – бластеры, гранатомёты, атомные бомбы карманного формата и даже гравимет, который существовал только теоретически и в чертежах некоторых инженеров, но почему-то действовал в его руках. Бластерные лучи прорезали вакуум сна, оставляя яркие шрамы в воздухе; гранаты летели, кувыркаясь, и взрывались пепельно-белыми вспышками; миниатюрные атомные заряды расщепляли пространство, словно лист бумаги; а гравимет изгибал само пространство — искажая расстояние, утягивая монстров в сингулярные воронки.
– Бах! Бух! Тарарах! – взрывы разносили тварей на куски, и казалось, победа уже близка. Только разорванные пополам трупы снова соединялись, как ртуть, стекались, образуя новые, ещё более жуткие формы, и ожившие монстры продолжали наступать. Астронавт вертелся как белка в колесе, поливая всё лазерами, плазмой, кумулятивными снарядами и радиацией, и всё было без особого результата. Щупальца хватали его за руки и за ноги, обвивали тело.
– Пустите меня, пустите! – орал Азиз, пытаясь вырваться, но его крепко держали, пару щупалец рвали комбинезон с его тела, стараясь добраться до сердца; присоски на концах мерзко и влажно причмокивали. Прикосновение их было липким, ледяным и жутко реальным. Махмудов напрягся, чтобы вырваться, и тут...
– Хватит дёргаться, лежи спокойно! – разъярённо прокричала одна из тварей, и это совершенно обезоружило человека. Сущность говорила на чистом «юнион» — международном языке, на котором общаются люди всей Солнечной системы.
Азиз замер. Сознание мгновенно осыпалось сомнениями. Как? Почему? А может, это геркуланы? Они выучили язык, чтобы обмануть?
– Пустите меня, гады, не трожьте! – уже менее уверенно прокричал он.
Монстр склонился над ним, его очертания дрогнули, размазались, сменили форму. Зловещий силуэт с хитрыми переливами вдруг померк, разбух, осел — и превратился в человеческий силуэт. Голос стал спокойным, раздражённо будничным:
– Хватит дёргаться – просыпайся! Нечего комедию ломать! Тут дел полным полно, а он, понимаешь, сражается со своими видениями! Вставай давай!
«Комедия? Видения? О чём это?» – растерялся Азиз и попытался сосредоточиться. Чудище, что удерживало его в своих щупальцах, всё больше обретало явственные очертания, пока не трансформировалось в человека, причём очень знакомого… Ба, да это же Аркадий Казаков, бортовой механик «Астры-26».
– Аркадий, дружище, ты что – чернокнижник? – спросил астронавт. – Ты умеешь превращаться в чёрт знает что... Или ты зэт-киборг, что принял форму моего товарища?
– Ага, я ангел с галактики Тру-ля-ля, – сердито произнёс беларус. – Хватит дурью маяться, вставай и прими ионовый душ. Я не собираюсь тратить время на твоё пробуждение. И так много времени на тебя потратил.
Однако Азиз никак не мог поверить, что разговаривает с человеком, ибо Казаков опять стал расплываться в огромную дыню с сотнями всяких шевелившихся отростков. «Блин, ты мне снишься, или это бред?» – пробормотал растерянно астронавт.
Человеку-твари, видимо, надоело возиться с Азизом, и он нанёс несколько чувствительных оплеух. Шлёпс! Шлёпс! Шлёпс! – удары привели в чувство, и пелена спала с глаз. Навигатор, прищурившись, стал озираться. Неоновые лампы казались ярче солнечного протуберанца. К счастью, на носу вдруг возникли тёмные очки, и глазам уже было не больно.
Он лежал в отсеке гибернации. Вокруг располагались криокамеры — серебристые, ребристые, как раковины доисторических моллюсков, – правда, все они были открыты и пусты. В воздухе стоял лёгкий запах озона и антисептика, а тонкий гул систем охлаждения перекатывался под ритм биения сердца. Зрительные центры автоматически фиксировали всё это: блеск металла, белые стены, мягкую дымку из распавшихся кристаллов инея. Но мозг ещё плыл где-то в вязкой мгле полубессознательности; мысли были редкими, спутанными, будто липкими.
– Где я? – этот вопрос задавали все, кто выходил из состояния гибернации, и Азиз не был исключением.
Аркадий мог бы подшутить, да только настроения особого не было. Снимая датчики с тела астронавта, он пробурчал:
– Затрудняюсь ответить… По теории вероятностей, твои шансы попасть в рай невелики – большой ты грешник, а вот в ад пропуск выписан. И этот ад именуется созвездием Семи Алмазов. Сейчас мы движемся к первым вратам – звезде Менатеп. Там демоны уже приготовили чаны с кипящей водой, а также соль, уксус и прочие приправы... Жаркое из тебя выйдет в самый раз – солевой раствор гибернации смягчил твои мышцы и замариновал мясо...
Датчики оставляли на коже красно-синие подтеки – тонкие полоски, словно тени, наложенные на плоть: где-то кожа была покрасневшей, будто слегка обожжённой, где-то синеватой из-за слабых кровоизлияний после долгого контакта с присосками. Эти отметины пульсировали лёгкой болью, напоминая об электрических импульсах, которые гоняли по телу сигналы жизнедеятельности. Однако стоило датчикам отлипнуть, как индикаторы на контрольных панелях тотчас гасли — будто между ними оборвалась невидимая нить. Система послушно сбросилась с автоматического режима, и криокамера отключилась, передав власть над жизнью человека другому человеку – свою работу она выполнила.
– Звезда Менатеп? Значит, я...
– Значит, ты на спасательном катере, – закончил мысль Казаков и тут же усадил навигатора обратно, когда тот попытался резко встать. – К-куда т-торопыжка! Так нельзя! Я же не снял с тебя кардио- и энцефалограмму.
И тут он всадил в астронавта пару датчиков на присосках. Азиз вздрогнул – звук их присасывания напомнил увиденный кошмар.
– Но-но, не прыгай... Минутку... – некоторое время Аркадий смотрел на показания медицинской диагностической машины, а потом заявил: – Вроде всё в порядке: сердце бьётся как надо, давление немного низкое – ещё не пришёл организм в норму, отклонений в работе мозга не зафиксировано...
Он поднял глаза:
– Как себя чувствуешь?
Азиз не стал скрывать, что чувствует себя паршиво – голова кружилась, будто внутри кто-то раскачивал тяжёлый маятник из свинца, и под ложечкой неприятно тянуло. Казалось, желудок вздулся, наполняясь горьким воздухом; к горлу подступала тошнота, пульсирующая, вязкая. В висках ломило, звук собственного дыхания отзывался эхом, как в пустой трубе, а мышцы дрожали, будто их заменили на холодные струны. Он понимал, что после анабиоза люди не всегда сразу возвращаются в строй в полной физической и эмоциональной готовности — организму требуется время, чтобы вспомнить, что он живой. Однако Махмудов больше не желал лежать в криокамере. Он оттолкнул оргстеклянную крышку, которая нехотя подалась, и опустил ноги на пол.
Пол был холодным, металлическим, словно выточенным изо льда. Азиз поднялся — и тут же рухнул на колени. Его вывернуло. Судорожные спазмы сдавлинули живот, и тело подалось вперёд, ища выхода для рвотного рефлекса, но из пустого желудка вырвались только прозрачные, горькие, жгучие капли желудочного сока. Они оставили едкое послевкусие на языке, кипящее и кислое, будто химический ожог. Очки слетели с носа и звякнули о пол.
– Тпруууу! – как лошадь осадил его бортмеханик, схватив за руку. – Я же сказал – не торопись! Ты разве забыл, как нужно действовать после анабиоза? Или ты вообще не пользовался им?
– В первый раз, – с трудом произнёс Азиз, пытаясь подняться при помощи товарища. Голос дрожал, как у простуженного. – Раньше я летал на грузовиках, расстояния были небольшими, поэтому нужды в гибернации не было... Да, учил это в школе астронавтики, но... подзабыл...
Вздохнув, Аркадий процедил:
– Прежде всего, дыши. Дыши часто и глубоко. Помассируй виски... Если мышцы одеревенели – подключу электростимуляторы, они оживят их. У тебя кровообращение ещё не полностью восстановилось, температура тела около тридцати трёх по Цельсию, поэтому такие неприятные ощущения.
В ответ он услышал глухое хмыканье:
– Хе... Знал бы ты, что мне снилось. Какие-то умопомрачительные существа, по сравнению с которыми зэт-киборги – прекрасные и милые феи. Бр-р-р... Надо же, а говорят, что в анабиозе ничего не снится. Я заявляю: ерунда! Снится ещё как.
У Аркадия на лице выступили пятна — странная смесь смущения и раздражения.
– Прости, дружище, тут я немного просчитался. Хронометры гибернаторов сработали одновременно, но твоя система замкнула, и сигнал пошёл по кругу. В итоге процесс выхода затянулся — отсюда твои видения. Мозг ещё не проснулся, не получил нужного объёма кислорода и... Короче. Я возился с автоматикой минут двадцать, пока она не запустила оживление по новой...
Азиз не сразу ответил — взгляд его привлёк иллюминатор. За стеклом, будто витраж без рамы, горели звёзды. Космическая тьма не была пустой — она была глубокой, переливчатой, как чёрный опал. По диагонали шёл широкий рукав спирали Млечного пути, густой, россыпчатый, словно тысячи серебристых пылинок кто-то аккуратно рассыпал по бархату ночи. Отдельные звезды мерцали ритмично, будто дышали. Иногда пробегали тусклые оттенки голубого и янтарного, а плотные участки скоплений походили на миниатюрные галактики внутри большой. Вид был величественным, как портал в бесконечность. Если бы Азиз чувствовал себя лучше, он бы зачарованно всматривался в эту красоту.
– Ага, всё ясно... – тихо сказал он, отводя взгляд. – Мои глюки – от плохой работы автоматики криокамеры... Мда, и фильмы-ужасы не надо смотреть, для этого следует просто прилечь сюда и нацепить датчики...
Азиз нащупал очки и надел. Свет приглушился, перестал резать глаза, и вместе с этой темнотой в глаза вошло спокойствие. Тошнота отступала, голова уже не кружилась, как на бешеной центрифуге.
– Остальные как? Уже отдыхают? – спросил он.
– Часть принимают ионизирующий душ, часть делает физзарядку, чтобы прийти в форму. Только Комацу, как всегда, сидит за аппаратурой и проверяет её работоспособность... Итак, как будешь готов – следуй на кухню: там тебе приготовили еду из скудной, но калорийной белковой продукции.
– Кто готовила – Анжелина?
– Ага, она... Что-то из латиноамериканской кухни, только по новым рецептам. Протеины смешала друг с другом, добавила химические соусы... Получилась жгучая пища...
Азиз представил себе процесс кулинарии. Как Анжелина в белом переднике стоит у компактного корабельного модуля приготовления пищи: крошечные ёмкости, блестящие контейнеры с белковой массой, напоминающей густое тесто; она ловко отмеряет желеобразный протеин разных сортов, бросает его в миксер, где масса медленно завивается спиралями, пузырится, меняет оттенок. Затем она добавляет капли яркого оранжевого соуса, который, соприкасаясь с белковой субстанцией, дымится едва заметным ароматным паром. Потом — тёмно-красная паста, от которой даже воздух кажется острым; финальный штрих — зелёный порошок, который сыплется, как паприка, на только что сформированные порции. Машина обжигает смесь инфракрасными лучами, и блюдо поднимается, как суфле, чуть потрескавшись по краям. В итоге получается что-то огненное, пахнущее перцем, кислотой и надеждой на хороший аппетит.
– Жгучая? Это как понимать? – удивился Махмудов.
– Это означает, что рот будет гореть огнём...
– Лучше бы она меня оживляла, – мечтательно произнёс навигатор. – У неё такие нежные пальцы... Не скрою, её прикосновения были бы куда приятнее...
Это рассмешило товарища:
– Ха-ха-ха, не повезло тебе, дружище. Именно меня будила Родригес, и её пальцы массировали мне голову и руки... Ладно, дразнить не стану, не расскажу о своих ощущениях... Сможешь вновь встать?
В гибернационном помещении мерно работали моторы и приборы. Их звук был не громким, но постоянным: тихие вибрации, будто низкий бас, исходили от охлаждающих установок; тонкий свист вентиляторов смешивался с уверенным тиканьем реле; индикаторы мигали зелёными и голубыми точками света, словно приоткрытые глаза ночных животных. Воздух пах озоном и стерильностью, едва уловимо отдавал железом и холодным пластиком. Всё здесь дышало спокойной, размеренной механической жизнью.
Махмудов осторожно поднялся. Ноги держали, но дрожали, будто в них вместо костей и мышц вставили гибкие стеклянные нити. Он почувствовал, как кровь медленно и тяжело прокачивается по венам — тепло то поднималось к коленям, то отступало обратно. Руки тоже были слабыми — пальцы едва сгибались, суставы словно заклинило; ладони покалывало тысячей иголок, будто кто-то разбудил нервы, спавшие долгие месяцы.
– Мускулы словно деревянные, – пожаловался он.
Беларус почесал затылок, припоминая что-то из курса биологии, потом подошёл к аптечке. Порывшись в ней, достал инъектор и зарядил ампулу с густой желтоватой жидкостью — смесь анаболиков и гематогенных стимуляторов.
– Сейчас разжижим твою кровь, чтобы циркулировала получше, и придадим мышцам протеиновую поддержку.
Иглы вонзились в кожу — едва ощутимо, словно лёгкий укус хладнокровного комара. Затем тело ощутило холодный поток: жидкость скользнула под кожу, разошлась по капиллярам, оставляя за собой ледяной след, который постепенно становился тёплым, словно пронзённые участки начинали гореть мягким пламенем. Пульс ускорился — кровь побежала быстрее, пальцы потеплели, дрожь ослабла. Через несколько минут Азиз почувствовал себя гораздо увереннее. Он встал и прошёлся по небольшой кабине.
На катере работала искусственная гравитация. Сейчас она держалась на уровне половины земной: шаги казались легче, движения — плавнее, будто кто-то взял на себя часть веса тела. Мускулы не протестовали — наоборот, адаптировались как бы играючи. Через несколько часов бортовой компьютер должен был постепенно поднять гравитацию до стандарта, равного одной и трём десятым земной. Это была норма для корабля — плотная, прижимистая, полезная для костей и мышц.
– Теперь можешь одеваться, – сказал Аркадий, отворачиваясь к криокамере. Он начал процесс её консервации: сперва проверил работу охлаждающих агрегатов, потом перезагрузил программу терморегуляции, убедился в корректной циркуляции реагентов. Рядом на панели мигал график химического состава: красные линии показывали концентрацию солей, зелёные — синтетических белков, синие — антикоагулянтов. Казаков сверил цифры, пробежался глазами по журналу, удовлетворённо кивнул и отсоединил систему от электропитания. Камера медленно ушла в режим сна, словно гигант, уставший дышать морозом.
Одежда находилась в боксе — аккуратные ячейки, каждая подписана именем и номером. Свой комбинезон Азиз нашёл сразу. Он был тёмно-сине-серым, плотным, с мягко гнущимися вставками и серебристыми швами. На груди — нашивка навигатора с эмблемой лунного полумесяца и звезды. Ниже — личный номер, вышитый ровными символами. Множество карманов, липучек, разъёмных кабелей и крошечных датчиков придавали одежде астронавта роботоподобный вид: комбинезон был как живая карта функций и возможностей пилота. Надеть его было легко — молнии и застёжки скользнули сами, ткань мягко легла по телу. В нём Махмудов почувствовал себя собранным и защищённым.
– Чего нового? Чем порадуешь? – спросил он, застегивая манжеты. Ему хотелось знать всё, что произошло за последние четыре месяца анабиоза — даже плохие новости. Особенно — плохие.
Аркадий, как последний дежуривший, ответил:
– Приближаемся к Менатепу. Вернее, мы уже в системе. Звезда в полтора или два раза меньше нашего Солнца, на миллиард лет моложе, излучение ярче. Полная характеристика в компьютере — позже представлю…
Но Азиз и сам знал о Менатепе. Это был красный карлик — маленькая, плотная звезда спектрального класса M. Его свет не сиял жарким белым, а мерцал приглушённым рубиновым оттенком; температура поверхности ниже солнечной, поэтому свет казался тусклее, но ближе к инфракрасному спектру. Красные карлики славились долголетием — они могли гореть триллионы лет, не истощаясь. Излучение у них стабильное, но вспышки бывали опасны — внезапные, мощные, с выбросом радиации и плазмы. Планеты у таких светил находились близко — иначе было бы слишком холодно; нередко их орбиты были приливно заблокированы, и одна сторона всегда смотрела на звезду, а другая тонуло во тьме.
Зевнув, Махмудов спросил:
– Никаких происшествий?..
– Ты имеешь в виду ловушки? Зэт-киборгов? Ничего такого. Ни астероидов, ни геркуланских кораблей — слава богу! — всё чисто.
Это успокоило навигатора. Он посмотрел на товарища — и заметил, как изменился тот. Лицо усталое, глаза помутнели, под ними пролегли тени; щетина уже угрожала перейти в стадию бороды.
– А ты, я погляжу, решил бурную растительность на голове развести? – усмехнулся Махмудов. – Не брился? Или это новый прикид «Я старый и злой кудесник»?
– А-а-а… – махнул рукой Аркадий. – Не перед кем было красоваться. Один жил целый месяц, чуть не рехнулся от скуки. Поговорить не с кем — ну не с компьютером же! Поиграл в шахматы, в покер — он, сволочь, всё знает наперёд, и выиграть невозможно. Пришлось переключиться на другое…
– На что?
– На астрономию... Наблюдал за окружающим миром...
Тут Азиз вспохватился:
– Да, кстати, что можешь сказать о планетарной системе Менатепа? Данные предварительной разведки подтверждаются?
Он имел в виду информацию, полученную с автоматического зонда «Глобал Эксплорер-47D». Согласно ней, вокруг Менатепа вращалось шесть планет со спутниками, из которых на трёх имелись определённые условия для жизни человека. Навигатор хотел удостовериться в точности этих данных.
– Подтверждаются, – ответил Аркадий. – На самом деле у Менатепа шесть планет, причём три из них гигантские — в два раза больше Юпитера, и у них в сумме тринадцать планет размером с Марс и Луну. Условия на них разнообразные, однако пригодных для человека нет. Подробности выдаст Сакё — он сейчас обобщает астрономические данные.
– Ясно…
– А теперь, капитан, вам придётся взяться за свои прямые обязанности, – напомнил Аркадий. После гибели Нила Брайта именно навигатор, как старший офицер, берет на себя функции главы экипажа.
У Азиза в памяти резанула мысль: одного из них уже нет в живых, и теперь следует приложить максимум усилий, чтобы больше не было потерь. Он кивнул и, показывая на излишнюю растительность на голове бортмеханика, произнёс:
– Всё равно, привести себя в порядок следует. Термобритва решит эту проблему… или специальным кремом намажься — год ничего расти не будет. Никаких забот.
Однако Аркадий был непреклонен:
– Ну уж нет — лучше побреюсь. Без волос на лице — это как-то не по-мужски… К черту крем! Термобритва — лучший друг астронавта.
– Хе, это точно, – улыбнулся Азиз и вышел в тамбур. Следующим был люк в пилотскую кабину.
Кабина была компактной, но функциональной. Панели управления обвивали пилота дугой, множество приборов светилось мягкими зелёными и оранжевыми индикаторами. Экранные голограммы строили модели траекторий планет и звездных объектов, а лёгкий шум охлаждения создавал ощущение живого организма. Кресло пилота было анатомически выверенным, с мягкой амортизацией и ремнями безопасности. Панорамные иллюминаторы открывали вид на космос — черный бархат с серебристыми искрами далеких светил.
Там находился японец. Как всегда спокойный и уравновешенный, однако в минуты опасности решительный и стремительный, как молния. Комацу не управлял катером — автопилот делал это за него, а он возился у приборов астронавигационного наблюдения. Они предназначались для помощи пилоту и штурману в прокладке курса и коррекции полета. Этого хватало для формирования общего представления о космосе, хотя серьёзные научные исследования требовали отдельной техники. Японец был полностью увлечён, и даже не заметил приближение товарища.
Остальных в кабине управления не было. Лишь через пять минут появилась Родригес — немного бледная, но энергичная и оживлённая. Ионовый душ поднял ей настроение. Она улыбнулась:
– Всем привет!
Сакё поднял голову и только тогда заметил Азиза и женщину.
– С пробуждением! – произнёс он, подняв руку. Махмудов кивнул ему.
– Мустафа ещё не подошёл? – поинтересовался японец.
Тут люк открылся, и в проёме возник нигериец.
– Уже появился, – ответил за себя Мустафа. – Занимался спортом и на беговой дорожке пробежал пятнадцать километров, при этом не сходя с места. Уложился в норму. Так что форма не потеряна за время гибернации.
Азиз усмехнулся: придётся ему тренироваться, чтобы выдерживать нормы для астронавтов, но этим можно заняться позже.
На переднем смотровом иллюминаторе горел Менатеп. Красный карлик излучал мягкий рубиновый свет — он не ослеплял, а наполнял пространство тёплым сиянием. Его поверхность казалась слегка мерцающей, словно вся оболочка вибрировала от внутреннего тепла, а слабые вспышки ярких точек пробегали по короне, отражаясь в стекле иллюминатора. Свет Менатепа окрашивал панель приборов и приборные экраны мягким красным оттенком, создавая впечатление космической зари в пустоте.
– Сакё, что можешь сказать? – спросил Азиз, указывая рукой на большую звезду. – На Менатеп.
– Менатеп в два раза меньше нашего Солнца, – ответил японец. – Но планеты двигаются по более удлинённым орбитам. Их год длится дольше, а приливное влияние красного карлика сильно — одна сторона планет всегда обращена к звезде. В остальном данные о составе атмосферы и условиях мы получаем постепенно.
Нельзя было сказать, что планетология была второй профессией Комацу — просто все астронавты в той или иной степени овладевали смежными специальностями. Это позволяло комплектовать экипаж с меньшим числом людей и более рационально использовать ресурсы. К примеру, Анжелина была не только врачом, но и химиком, и биологом, а Азиз, кроме навигации, обучался геологии — точнее, работам с оборудованием для поиска и переработки природных минеральных ресурсов.
Поэтому ответ японца не был детальным докладом астрофизика, а представлял собой информацию, полученную от приборов, сгруппированную по основным критериям.
– У Менатепа шесть планет, довольно крупных, двигаются по стабильным гелиоцентрическим орбитам, – доложил он. – У них тринадцать спутников, различные по массе и размерам. Кроме того, приборы зафиксировали около трёхсот планетоидов, их орбиты тоже стабильны — по-моему, это остатки крупной планеты, с которой когда-то произошла катастрофа. Что мы имеем? Прежде всего, три планеты — газовые гиганты, типа наших Юпитера и Сатурна. Теоретически их можно считать протозвёздами — небесными телами, которым не хватило массы для формирования в звезду, и они остались как планеты.
По экрану ползли данные о планетах: графики орбит, кривые движения спутников, траектории планетоидов. Физические свойства отображались цветными диаграммами: плотность, состав атмосферы, температурные колебания, магнитное поле. На отдельных схемах виднелись столбики гравитации, уровни радиации, давление атмосферы и наличие жидкости на поверхности. Визуальные панели показывали 3D-модели планет с вращением, тенями, цветовыми индикаторами — от глубоких синих облаков до оранжево-красных полос газового гиганта.
– Понятно, что там не может быть органической жизни, – продолжал Комацу. – Не знаю, есть ли иная форма жизни — ксилоксы показали, что жизнь может быть разной. Но для человека условий нет: страшная радиация, мощное магнитное поле, атмосферное давление в миллионы бар и гравитация, в десятки раз превышающая земную.
– Грустно, – заметила Родригес, садясь рядом и всматриваясь в дисплеи приборов. – Но эти планеты — огромный источник ресурсов. В будущем можно будет строить орбитальные заводы над гигантами, как сейчас над Ураном, Юпитером и Сатурном.
– Точно, – согласился Азиз и обратился к Комацу: – Двигай дальше, дружище.
Тот поблагодарил и продолжил:
– Думаю, интерес к трём газовым гигантам можно отложить. Две следующие планеты — земного типа, с показателями, близкими к Марсу. Атмосфера жидкая, гравитация чуть меньше земной, биологических активов, скорее всего, немного. Спектральный анализ показывает наличие воды — значит, их можно заселять людьми, разводить флору.
– Но основное внимание моё привлекла первая, ближайшая к Менатепу планета, – продолжил японец. – У неё характеристики почти как у Земли: гравитация чуть больше, средняя температура чуть выше. Говорить о подробностях пока рано — информации мало, нужно приблизиться, чтобы понять, что и как.
На экране ползли данные об этой планете: трёхмерная модель вращалась, показывая равнины, горные цепи и полярные ледники. Цветовые шкалы отражали рельеф: зелёные оттенки — низменности, коричневые — горы, белые — ледяные поля. В отдельной панели мигали индикаторы состава атмосферы: уровень кислорода, углекислого газа, азота и следы водяного пара. В правом углу отображался график температур по широтам, а под ним — гравитация и магнитное поле, меняющееся в зависимости от долготы и широты.
Азиз сел за навигаторский пульт и просмотрел траекторию дальнейшего полета катера. Следовало определиться с курсом: пять месяцев назад они только нацеливались на звезду, теперь нужно было установить конечный пункт. Расчёты показывали сквозной маршрут — корабль пересекал систему вдали от планет и уходил обратно в межзвёздное пространство. Естественно, такой курс никого не устраивал, и теперь нужно было решать, куда направляться дальше.
– Оп-ля, – произнёс Азиз, протирая лоб. – Нужно произвести коррекцию, иначе через четыре месяца мы пересечём орбиту внешней планеты и уйдём в глубокий космос.
– А куда мы направимся, Азиз? – спросил Мустафа, встав рядом и погрузившись в раздумья.
– К первой планете, которую назовём… э-э-э… кстати, у кого есть предложения, как её назвать? – обратился Махмудов к товарищам.
Самое удивительное, что вопрос вызвал затруднение. Найти новое имя для планеты оказалось не так просто. Миллионам звёзд на картах уже давали имена, а потом людям это надоело — только в одной галактике Млечный Путь насчитывается свыше ста пятидесяти миллиардов светил, у кого хватит терпения? Поэтому стали присваивать цифро-буквенные коды, вроде 5673890NSD или 7045132GF-ASW. Они ничего не говорили обывателю, но помогали навигаторам ориентироваться — запомнить имена всех небесных тел было невозможно. Планет было меньше, но все имена уже были заняты, а повторяться не хотелось.
– Назовём её Центурий! – предложила Родригес.
– А почему Центурий? – удивился Азиз.
– Уже есть звёзды по имени Анжелина, по имени Азиз, по имени Мустафа. А Центурия — я уверена — ещё нет!
– Действительно, а почему бы и нет? – поддержал Аркадий, входя в кабину. – Прекрасное название, мне нравится. Цен-ту-рий… звучит!
Навигатор признал: имя действительно неплохое.
– Ладно, Центурий так Центурий, – согласился он. – Внесём в каталог под этим именем.
Он не стал говорить, что сам думал о глупых названиях вроде Бисквит, Запеканка, Соус или Самса. Это было удивительно, ведь Азиз не считал себя гурманом, а к гастрономии не имел особого интереса. Вообще, поиск имени для небесных тел считался третьестепенной задачей.
– Гм… Я начну прокладывать новый курс к Центурию, но постараюсь, чтобы траектория пролегала максимально близко к планетам — нам нужна более детальная информация. Вдруг что-то необычное обнаружим…
Никто не возражал, и Азиз принялся за расчёты. Он заложил основные параметры для выбора оптимального маршрута. Работа была сложной: компьютер катера должен был искать самый экономичный путь, минимальный по расстоянию и времени, с учётом манёвров около планет, корректировок траекторий и оптимального расхода топлива. Поскольку никто не торопился, все сидели на местах, наблюдая за процессом, пока цифры и линии графиков медленно заполняли экраны.
Через два часа расчёты были готовы: на дисплее зажглись цифры, графики орбит, траектории манёвров, данные по времени работы двигателей, а также количество горючего, которое потребуется при выполнении курса. Компьютер требовал подтверждения от человека: экипаж мог корректировать маршрут, менять скорость или расход топлива, выбирать альтернативные варианты.
Однако никто не стал спорить. Махмудов нажал клавишу — расчёты подтверждены.
Начался отсчёт.
– Всем занять места! – приказал навигатор. Все поспешили к креслам и пристегнулись.
На дисплее засветилось: «Пять, четыре, три, два, один… Пуск!» С этой командой компьютер включил двигатели манёвра. Из дюз вырвалось пламя, и астронавты ощутили, как перегрузка давит на грудную клетку. Комбинезоны с амортизаторными слоями приняли на себя большую часть давления, защищая ткани.
Корпус катера слегка вибрировал от работы двигателей, и в ушах звенело так, будто рядом одновременно бегут огромные животные: рев слонов, топот носорогов, рёв неизвестных гигантов и стук копыт, накладывающийся друг на друга. Каждый толчок корпуса казался ударом сердца, пронзающего грудную клетку. Индикаторы на панелях мерцали, а лёгкая дрожь в креслах напоминала дрожь земли во время землетрясения, передавая ощущение масштабной, бешеной мощи, словно сама вселенная ожила вокруг и пыталась сжать корабль в ладонях.
Катер делал разворот, но за иллюминаторами внешне всё оставалось стабильным — звёзды и туманности не меняли своих позиций. Лишь на дисплеях можно было наблюдать изменение курса: две линии — красная, расчётная, и синяя, текущая — постепенно сливались, отходя от третьей, жёлтой, прежней траектории. Когда слияние произошло, двигатели отключились, и перегрузка исчезла. Для экипажа эти три минуты казались вечностью: грудь оставалась сдавленной, мышцы напрягались, а глаза привыкали к лёгкому дрожанию корпуса, которое передавало ощущение медленного, но мощного поворота всего корабля.
Оглушённые, астронавты ещё некоторое время сидели, пока не раздался голос Анжелины:
– Сколько нам лететь до Центурия?
– Три недели, – ответил Азиз. – Но не думайте, что будете отдыхать. Я вам всем найду работу! Мы с Мустафой и Аркадием начнём осматривать катер, готовить его к посадке. Заодно проверим броневик и оружие. Родригес займётся медицинской подготовкой десанта. Комацу — управлением и обследованием планет.
– У меня вопрос, – произнесла женщина.
– Да…
– А кто сегодня готовит кофе?
– Абдул, – коротко ответил Аркадий. – По графику он дежурит на кухне…
Мустафа улыбнулся:
– А я и не отказываюсь. Гастрономия — это работа настоящего мужчины. Сегодня я скомбинирую из протеинов настоящую африканскую пищу…
– Настоящую? – удивлённо переспросил беларус. Ему было трудно представить, как из химических протеинов и белков можно создать нечто съедобное.
– Ну… скажем, приближенную к реалиям, – уклончиво ответил нигериец.
И действительно, в тот день он приготовил нечто необычное: блюда выглядели как куски жареного мяса, корнеплоды и клубни, слегка подрумяненные, с намёком на соус и специи, запахом напоминающие жаркую саванну. Никто не мог понять, как из биохимических компонентов получилось что-то столь аппетитное и близкое к натуральной пище. Мустафа не раскрывал своих секретов.
– М-м-м, отлично, – говорил Аркадий, пробуя угощение. – Что я ем, дружище? Хобот слона или ногу зебры?
– Похоже на мясо крокодила, – вежливо ответил Абдул. – Я специально подобрал питательные вещества, чтобы воспроизвести вкус рептилии.
Анжелина переглянулась с Азизом, промолчав, а беларус щёлкнул языком:
– Класс!
Сакё усмехнулся, съел свою порцию и отправился в пилотскую кабину, чтобы снова сесть за приборы. Чуть позже к нему присоединился Казаков. В камбузе остался Мустафа, который убрал за всеми посуду и отметил в графе дежурств «Родригес» — следующей готовящей была она.
Через несколько дней Сакё и Аркадий попросили всех собраться, чтобы дать более детальную раскладку планетарной системы Менатепа. Они вдвоём занимались наблюдениями и хотели представить итоги.
Когда все расселись в кресла, Комацу кашлянул в кулак и начал отчёт:
– Итак, начнём с самой удалённой планеты от Менатепа — это Рэм, названный по просьбе Мустафы. Он состоит преимущественно из водорода и гелия, а также метана, неона, водяного пара и аргона. Предположительно, в центре планеты имеется каменное ядро из тяжёлых элементов под высоким давлением.
На фотоголограмме был виден Рэм: из-за быстрого вращения планета имеет форму сплюснутого сфероида с заметной выпуклостью по экватору. Внешняя атмосфера разделена на вытянутые полосы вдоль широт, вызывающие бури и штормы на их границах. Экваториальный радиус превышает сто сорок пять тысяч километров. Экваториальная плоскость почти совпадает с плоскостью орбиты, поэтому там нет смены времён года. Планета вращается неоднородно: угловая скорость уменьшается от экватора к полюсам. На экваторе сутки длятся около восемнадцати часов, и Рэм вращается быстрее, чем любая другая планета системы Менатеп.
– Да, я тоже добавлю, – сказал Аркадий, желая показать, что успел выяснить за последние часы. – Вследствие быстрого вращения полярное сжатие Рэма весьма заметно: полярный радиус меньше экваториального на восемь тысяч километров. Всё, что мы можем наблюдать через приборы, — это облака верхнего слоя атмосферы. Гигантская планета состоит преимущественно из газа и не имеет привычной твёрдой поверхности. Ещё: Рэм выделяет в три раза больше энергии, чем получает от Менатепа. Это может объясняться постепенным сжатием планеты, опусканием гелия и более тяжёлых элементов либо процессами радиоактивного распада в недрах.
Под облаками находится слой глубиной около сорока тысяч километров, где водород постепенно меняет состояние от газа к жидкости с ростом давления и температуры — до примерно десяти тысяч градусов по Цельсию. Чёткой границы между газообразным и жидким водородом, по-видимому, нет — это выглядит как непрерывное кипение глобального водородного океана. Под ним располагается слой жидкого металлического водорода толщиной около пятидесяти тысяч километров. Металлический водород формируется при давлениях в миллионы атмосфер: протоны и электроны там существуют раздельно, и слой является хорошим проводником электричества. Мощные электротоки, возникающие в нём, создают гигантское магнитное поле Рэма.
– Ух, ты! – удивился Азиз. – Это планетный монстр.
– Точно, – согласился Мустафа.
– С Рэмом всё ясно, а что с Сатаной, пятой планетой? – спросила Родригес.
Японец включил очередной слайд: на экране появилась трехмерная модель Сатаны. Планета выглядела как гигантский газовый шар с полосами облаков, переливающихся оттенками белого, серого и голубого. Вращение создавало эффект лёгкого размытия верхних слоёв, а на экваторе виднелись вихревые спирали ветров. В левом углу слайда показаны диаграммы ветровых потоков и распределения давления в атмосфере, в правом — слоистая структура планеты: ядро, слой металлического водорода, газовая оболочка.
– Сатана — газовый гигант, – начал Комацу. – Основной состав: водород, примеси гелия, следы воды, метана, аммиака и горных пород. Внутреннее ядро небольшое, из горных пород и льда, покрытое тонким слоем металлического водорода и газообразной внешней оболочкой. Внешняя атмосфера кажется спокойной, но на ней появляются долговечные атмосферные особенности.
Скорость ветра местами достигает трёх тысяч километров в час — значительно выше, чем на Рэме. Планета имеет своё магнитное поле; экваториальный радиус девяносто тысяч километров, полярный — семьдесят тысяч. Из всех планет системы Менатеп Сатана обладает наибольшим сжатием. Масса планеты в сто десять раз превышает массу Земли, но средняя плотность всего 0,92 г/см;. Один оборот вокруг оси занимает двенадцать часов.
Астронавигационное оборудование зафиксировало ветры со скоростью свыше семисот метров в секунду, преимущественно восточные, по направлению вращения планеты. При удалении от экватора появляются западные течения, а силовые потоки распространяются внутрь атмосферы, по крайней мере на три тысячи километров.
– Гм, тоже ужасно, – произнесла врач. – В таких условиях человеку не жить. Даже бактерии простудятся и «откинут копыта».
– Может, только геркуланам там комфортно, – съехидничал Аркадий. – Ведь никто не знает, в каких условиях они живут. Или ксилоксы… Это рай для них, наверное…
– Не отвлекайтесь, – остановил его шутки навигатор. – Сакё, продолжай. Что там по третьей планете?
Щелк – и на экране появилось стереоизображение объекта: трёхмерная модель планеты, покрытая полосами облаков и ледяными шапками, с визуализацией структуры атмосферы и слоёв поверхности. В правой части дисплея показаны графики давления, температуры и состава атмосферы, в левой — карта возможных течений ветров и диаграммы приливных эффектов. Модель можно было вращать и приближать, рассматривая детали рельефа, ледяных слоёв и облачных структур.
– Это четвёртая планета от Менатепа, – начал Комацу, – по предложению Мустафы мы её назвали Галиастер. В отличие от газовых гигантов — Рэма и Сатаны, состоящих в основном из водорода и гелия, в недрах Галиастера нет металлического водорода, зато много высокотемпературных модификаций льда. По этой причине я выделил планету в отдельную категорию «ледяных гигантов» — такие есть и в нашей солнечной системе: Нептун и Уран. Основу атмосферы составляют водород и гелий, но приборами зафиксированы следы метана и других углеводородов, а также облака из твёрдого аммиака и водорода. Это самая холодная планета системы Менатеп: минимальная температура — минус двести двадцать четыре градуса по Цельсию. Слоистая структура облаков сложная: нижний слой — вода, верхний — метан.
Плоскость экватора наклонена к орбите под углом девяносто семь градусов, поэтому планета вращается «лёжа на боку». Такое вращение даёт уникальный процесс смены времён года: если другие планеты похожи на волчки, Галиастер — как катящийся шар. Предполагаемая причина аномалии — столкновение с другим планетезималем на раннем этапе формирования.
– Вопросы есть? – обратился Аркадий к товарищам, глядя на Родригес. От неё он ожидал больше подковырок, но женщина лишь махнула рукой.
– Комацу, теперь о следующей планете, – продолжил он.
– Это третья от солнца планета, – начал японец, – которую мы занесли в каталог как Джоалию…
– Я тогда не поняла, а почему Джоалия? Это имя твоей невесты? – спросила Анжелина.
Беларус покраснел и кивнул.
– Ага, ясно… прости за глупый вопрос…
Комацу не обращал внимания на короткий разговор и продолжал:
– Низкая плотность Джоалии показывает, что она состоит в основном из водяного льда с небольшими вкраплениями камней. Из-за приливных сил Галиастера планета не совсем сферична: её длинная ось на десять процентов длиннее короткой. Объём — около семидесяти миллионов квадратных километров, атмосфера слабая, в основном метан, кислород и водород. Сила тяжести почти как на Марсе.
– А это что? – показал Азиз на большое пятно на диске планеты.
– О-о-о, это большая загадка. Я её назвал ударным кратером Комацу… если вы не против. Диаметр — четыреста километров, почти треть диаметра самой Джоалии. Стены кратера достигают десяти километров в высоту, наибольшая глубина — тридцать километров, центральное возвышение выдаётся на семь километров над дном. Если бы кратер был пропорционален Земле, его диаметр превысил бы четыре тысячи километров.
– Что его образовало? – удивился Азиз.
– Точно неизвестно, – продолжил японец. – Возможно, столкновение с астероидом или попадание ядерного заряда мощностью в сто тысяч мегатонн. Удар едва не расколол Джоалию: трещины на противоположной стороне планеты, вероятно, образованы ударными волнами, прошедшими сквозь тело планеты. Кроме того, поверхность усеяна более мелкими кратерами, ни один из которых не сопоставим с Комацу. Я предполагаю, что этот удар практически лишил планету атмосферы, которая могла быть схожа с земной. Математические расчёты показывают, что раньше Джоалия находилась ближе к звезде; возможно, мощный удар или другой гравитационный катаклизм отклонил её орбиту.
– Интересно, – пробормотал ошарашенно Азиз. – Этот «шрам» уродует лик Джоалии… А что по следующей планете?
Вторая от Менатепа планета, Унитрон, была названа Махмудовым в честь бога обжига кирпичей у одного из народов Южной Азии. Правда, название показалось немного странным: мир Унитрона мало походил на печь божества. Планета больше напоминала земной мир:
– По данным, – продолжил Комацу, – Унитрон в значительной степени состоит из горных пород и полностью покрыт слоем воды толщиной около двухсот километров: часть в виде ледяной поверхностной коры до шестидесяти километров, часть — в виде подповерхностного жидкого океана. Ниже залегают горные породы, а в центре предположительно находится небольшое металлическое ядро.
Комацу увеличил изображение на дисплее: поверхность Унитрона была испещрена линиями трещин и разломов, отдельные образования напоминали холмы высотой до нескольких сот метров. Высокое альбедо указывало на чистый, «молодой» лёд. Кратеров немного: всего девять диаметром более десяти километров. Всё это говорит о высокой геологической активности планеты.
– А температура? – спросила Родригес.
– Поверхность холодная — около минус ста десяти градусов Цельсия. Ледяной панцирь покрыт множеством пересекающихся трещин и линий, некоторые из них почти полностью опоясывают планету.
– Атмосфера?
– Атмосфера Унитрона составляет около тридцати процентов земной. В ней есть азот, кислород, водород и гелий.
– Немного, – произнесла Анжелина, задумчиво глядя на дисплей, – но жизнь могла сформироваться там, скорее всего в подледном океане. Если океан разогревается тектоническими процессами, белковая жизнь могла появиться… Хотя трудно сказать, какая она, ведь вода может быть страшно ядовитой из-за примесей.
– Думаю, – сказал Азиз, откидываясь на спинку кресла, – что это выяснят другие исследователи. А теперь что по Центурию? У меня уже слюнки текут от желания узнать побольше об этой планете. Предвкушаю, здесь мы получим много интересного…
Но тут, к удивлению всех, Комацу заартачился:
– Я хотел бы дать подробности о Центурии через два дня, если можно… Прошу дать мне этот срок.
– Почему? – удивился Махмудов, и Анжелина поддержала его. Аркадий молчал, а Мустафа сказал:
– Если человек просит, значит, на то есть причина. Давайте дадим ему этот срок. Может, он готовит нам сюрприз, о котором только что говорил Азиз…
Пришлось согласиться, и просьба Сакё была удовлетворена. Тогда Азиз добавил:
– Я бы хотел сделать более детальный химико-спектральный анализ планет Менатепа, всех планет, включая спутники…
– Зачем? – усомнился беларус. – Полезные ископаемые есть в достаточном количестве, чтобы развивать индустрию. Это можно говорить со стопроцентной гарантией. То есть ресурсов не меньше, чем в нашей Солнечной системе.
– А есть ли здесь галактий? – уточнил Азиз. – Вот что меня интересует прежде всего…
Галактий – редчайшее вещество Вселенной, сравнимое по уникальности с антивеществом. Некоторые физики считали, что оно образуется в недрах звезд или в зонах вокруг «чёрных дыр», другие – что его можно обнаружить в системах, близких к центру Млечного пути. Отдельные кристаллы галактия были найдены на крупном астероиде между Юпитером и Марсом, вероятно, прилетевшем из межзвездного пространства. Структура такого астероида резко отличалась от земных образцов.
По своим энергетическим возможностям галактий в миллионы раз превосходит плутоний, и всего несколько килограммов вещества достаточно для бесперебойного снабжения энергией Земли, Марса и Нептуна. Пока ученым удалось собрать лишь около сорока граммов, которыми заряжены устройства оборонного сектора. Военные мечтали, чтобы галактием оснащались все космические суда: тогда в войне с геркуланами произошел бы переломный момент. Конструкторы утверждали, что с помощью галактия можно создать новый двигатель, способный преодолеть скорость света, или даже подпространственный двигатель, обеспечивающий мгновенный переход из одной точки Вселенной в другую. Теоретически это возможно, но пока ограничение – крайне малое количество вещества.
Понятно, почему Махмудов задавал такой вопрос. Особенно это важно в свете того, что вся технология геркулан строилась на галактии: они легко пересекали межзвездные дали и были под мощной защитой от любого внешнего воздействия.
– Азиз, ты считаешь, что с нашим оборудованием это возможно? – удивилась Родригес. – Оглянись, у нас не астрофизическая обсерватория, а всего лишь спасательный катер. Подобное оборудование имелось только на «Астре-26», и оно погибло вместе с космолетом. Я сомневаюсь, что мы сможем что-либо выяснить на сей счет…
– Я это знаю, – ответил навигатор, – но ведь можно предположить: если в системе Менатеп есть хоть малейшие следы галактия… Если мы его найдем в количестве, достаточном для производства, это окупит все расходы человечества на экспедицию. Более того, даже открытие планет, пригодных для жизни человека, станет не столь важным. Галактий – это ключ к победе над геркуланами и способ преодоления пространства.
Все это понимали, и надежда таилась в их душах. Поэтому они восприняли пожелание старшего офицера как вполне естественное.
– Мы попробуем сделать всё, что возможно, – пообещала Анжелина за всех. – Будем сканировать планеты и изучать поступающую информацию.
– Траектория пройдет мимо трех планет и семи спутников, так что используем это с максимальной отдачей, – добавил Азиз.
Он оказался прав: маршрут катера был проложен так, чтобы обозревать планеты системы Менатеп. Так, от Сатаны они пролетели на расстоянии трех миллионов километров. Эта планета представляла собой огромный и странный мир. Через иллюминаторы астронавты видели кипящую атмосферу, где облака закручивались в гигантские воронки, превращались в разноцветные смерчи, бурлящие и кружащие пятнами по поверхности. Огромные вихри переливались оттенками оранжевого, красного и фиолетового, и казалось, что сама планета живет своей непредсказуемой жизнью. Попади корабль внутрь этих потоков – он мгновенно был бы разорван на части или раздавлен давлением.
Близко подходить к Сатане не рекомендовалось и из-за сильной радиации, опасной для жизни, а также из-за мощного магнитного поля, которое влияло на работу электронной аппаратуры. К счастью, Азиз умело рассчитал полет так, чтобы обеспечить катеру определенный уровень защиты.
Катер едва чиркнул пространство возле Сатаны и пошел дальше. В течение двух дней астронавты не только любовались этой страшной планетой, но и проводили всевозможные исследования. Нельзя сказать, что они нашли что-то сенсационное, но пополнили базу данных.
Особый интерес вызвали спутники Сатаны, состоящие в основном из горных пород и водяного льда. Их поверхность была покрыта трещинами и разломами, а ледяные шапки блестели под светом Менатепа. Комацу предположил, что во внутреннем строении спутников можно выделить три слоя: расплавленное металлическое или металло-сернистое ядро, состоящая из горных пород мантия и ледяной слой толщиной около тысячи километров.
– Не исключено, что между каменистыми породами и льдом есть слой жидкой воды, – отметил японец. – Температура его может быть значительно ниже нуля, ведь вода находится под давлением. Толщина водяного слоя, скорее всего, не превышает нескольких километров, и залегает он на глубине примерно двухсот километров.
Наличие воды – главное условие для создания здесь научных и военных станций или колонизации человеком.
Унитрон оказался очередным на пути катера – астронавты наблюдали за ним с расстояния в один миллион километров. Мир был покрыт ледяным панцирем, гладким и блестящим, словно замерзшее море, прерываемым лишь редкими трещинами и кратерами, через которые иногда просвечивала темная подповерхностная вода. Лед отражал свет Менатепа холодными синими и белыми бликами, создавая впечатление, что планета дышит и переливается всеми оттенками морозного сияния.
А вот спутники Унитрона оказались полной противоположностью самой планете – настоящие крематории. Их поверхности постоянно потрясали взрывы вулканов, выбрасывающих в атмосферу миллионы тонн газа, серы и пепла. Тектонические сдвиги меняли контуры суши, магма наслаивалась друг на друга подобно тесту, создавая постоянно изменяющийся рельеф. Вряд ли здесь могла существовать жизнь, хотя Родригес заметила, что нельзя полностью исключать примитивные формы, например бактерии, которые могли бы выживать за счет тепла вулканов. Комацу фотографировал спутники, чтобы затем детально проанализировать данные.
Но Центурий интересовал астронавтов в первую очередь. Японец работал часами над информацией, но результатов не сообщал. На вопросы товарищей он либо молчал, многозначительно поднимая палец, либо бормотал что-то нечленораздельное. Экипаж изнывал от любопытства, проявлял признаки нетерпения, однако электронщик оставался невозмутимым.
И вот, когда до планеты оставалось пять дней полета, во время всеобщего сбора Комацу произнес:
– Мне хотелось бы внести кое-какие пояснения по поводу Центурия…
– Наконец-то, – насмешливо сказала Родригес, присаживаясь рядом. – А я уж подумала, что ты лопнешь от той тайны, которую тщательно оберегал от нас…
– Ожил, приятель, – хохотнул Аркадий. – Мы слышим голос нашего электронщика!
Мустафа только улыбнулся. Махмудов прищурился и предоставил слово японцу:
– Мы слушаем тебя…
На этот раз Комацу не стал тянуть резину и приступил к докладу. На огромном дисплее возникли схемы, графики и фотографии. Это не была привычная лекция – перед экипажем разворачивалась сжатая, насыщенная данными сводка о первой планете Менатепа.
– Центурий – самая благоприятная для нас планета, – начал он. – Она обладает необходимыми для человеческой жизни компонентами: атмосферой с кислородом около сорока процентов, присутствует азот, углекислый газ и некоторые другие элементы; вода занимает половину поверхности; средняя температура составляет около тридцати семи градусов по Цельсию; гравитация – одна и три десятой от земной. Радиационный фон стандартный, не превышает санитарных норм. Я долго изучал внешние параметры, и уже хотел сообщить вам результаты, но один из приборов зафиксировал белковую репродукцию – это означает, что жизнь там существует. Причем жизнь бурная: в атмосфере есть явные следы её деятельности… Это меня и смутило, поэтому я отложил отчет до сегодняшнего дня.
Последняя фраза не столько обрадовала, сколько насторожила астронавтов.
– Ты хочешь сказать, что планета обитаема? – недоверчиво спросил Казаков.
Азиз тоже был взволнован:
– Есть ли там разумная жизнь? Это самый главный вопрос…
– Мне кажется, самый главный вопрос – это планета геркулан? – несколько бледно, с тревогой спросила Анжелина. – Кто живет на Центурии?
— Тот же вопрос задавал себе и я, — ответил японец. — Мне тоже казалось опасным приближаться к планете, если она заселена геркуланами. И чтобы прояснить ситуацию, я воспользовался оптико-электронным прицелом Yamax…
— Чего? — удивился Аркадий. Казалось, он знает о корабле всё или почти всё.
Мустафа недовольно ткнул его локтем в бок:
— Какой же ты бортинженер, если не знаешь про прицел атомной пушки?
— А-а-а… — протянул тот, морщась.
Впрочем, это и правда лежало вне его специализации: вооружение не входило в сферу его интересов, в отличие от нигерийца, который отвечал за оборонный комплекс «Астры».
— …В режиме фоторазведки его разрешающая способность столь высока, что ни расстояние, ни облачный покров не скрыли того, что можно было рассмотреть, — продолжал Комацу. — Я отрегулировал изображение — и получил ошеломляющие данные.
— И что же ты увидел? — с замиранием сердца спросила Родригес.
Все затаили дыхание.
— Вот фотоголограммы, — сказал японец и коснулся клавиши.
Дисплей замелькал кадрами, снятыми через боевой прицел. Несмотря на разительную чёткость, происходящее было трудно осмыслить. Изображения походили на головоломку: сложный узор линий, покрывающих всю видимую поверхность Центурия, словно сеть древних письмен. Но при увеличении поверхность раскрывалась: линии превращались в геометрические структуры — кубы, пирамидальные треугольные модули, округлые купола, многогранники, цилиндры и конусы. Они тянулись до горизонта, без счёта и конца, уходили в туман атмосферы, накладывались друг на друга, образуя слои, шахты, ячейки, террасы невероятных масштабов.
Казалось, вся планета — гигантская решётка искусственной формы, вросшая в рельеф. Сотни миллионов конструкций. Вес — непредставим. Это тянуло на миллиарды тонн материала.
Создать подобное силами природы было практически невозможно. Здесь явно поработал интеллект.
— Это здания? Сооружения? — спросила Анжелина, пытаясь понять смысл снимков.
— Возможно, но не обязательно, — пожал плечами Сакё. Голос его был спокойным, но в глазах отражалось напряжение — он, очевидно, имел иные гипотезы.
— Почему «не обязательно»? — возмутился Аркадий. — Ты только посмотри: какая точность форм, какие пропорции! Это могла создать только разумная цивилизация! Построить подобную сеть — под силу лишь интеллекту!
Коллеги переглянулись. В ответ раздался тяжёлый вздох. Родригес провела рукой по волосам и устало произнесла:
— Аркадий, друг… ты когда-нибудь видел муравейники? Или соты пчёл, ос?
Он замялся. Нет. Он вырос на Мимасе, где не было насекомых. Всё, что он знал о них, пришло из книг и фильмов.
— Причём тут это? — спросил он недоумённо.
— А притом, что эти существа строят такое, что человеку и не снилось, — продолжила Анжелина. — Их гнёзда — это жилища сложнейшей конструкции, где соблюдены инженерные принципы. Но у насекомых нет разума. Только инстинкт, выработанный миллионами лет эволюции. Как возможно строить без расчётов? Оказывается — возможно.
Она подняла указательный палец.
— Многие их архитектурные решения потом заимствовали человеческие инженеры: на Марсе, на Титане, на Плутоне. И эти здания оказались стойкими к тектонике, атмосфере, перепадам температур. Вывод прост: для сложных сооружений вовсе не обязательно иметь университетский диплом. Природа — лучшая школа.
— Ты хочешь сказать, что на Центурии живут термиты, мураши, жуки? — Аркадий был ошеломлён. Бионику он знал прекрасно, но архитектура насекомых стала для него откровением.
— Я допускаю такую возможность, — ответила она. — Или что-то функционально схожее.
Родригес повернулась к японцу:
— Сакё, есть ли другие данные? Что-то, что указывает на иную теорию?
Тот ответил без колебаний:
— Я просканировал планету на признаки технологической деятельности. Вы знаете: любая индустрия выделяет энергию, её легко зарегистрировать, и она принципиально отличается от природных процессов. Так вот — ничего подобного я не обнаружил. Даже радиофон обычный… Нет ни теле- ни радиосигналов, нет следов воздействия этих сооружений на окружающую среду. А технологическая цивилизация не может не оставлять следов…
— Значит, это деятельность биосферы? — нахмурился Азиз. — Флоры или фауны? Получается, это построили неразумные существа. Хотя, признаться, это радует больше, чем огорчает: не хотел бы я увидеть здесь геркулан — или кого-нибудь, способного проявить к нам враждебность.
Комацу медленно почесал переносицу и покачал головой:
— Я бы не стал спешить с выводами, дорогие Азиз и Анжелина. Лично я всё ещё считаю, что это создано разумной формой жизни. Если исходить из философских категорий, то любая цивилизация технократического типа обязана иметь высокий удельный вес машин и механизмов — они расширяют диапазон разума и усиливают возможности индивидов. С одной стороны, мы видим перед собой гигантские сооружения — и я уверен, что это результат интеллектуальной деятельности. Хотя они и бездействуют… Вполне допускаю, что сейчас они просто не нужны.
Он выдержал короткую паузу, давая времени словам осесть, а затем продолжил:
— С другой — появились кое-какие доказательства того, что разум здесь сделал нечто куда большее, чем эти структуры.
— Какие? — хором спросили сразу несколько голосов.
— Вокруг Центурия вращаются два спутника. Каждый — величиной примерно в половину нашей Луны. Мы назвали их Тхиусс и Дик.
— Это было её предложение, — Аркадий ткнул пальцем в Анжелину. Та фыркнула и отмахнулась: мол, да, и что?
Комацу вывел изображение на экран.
— Внешне они похожи на обычные спутники…
На дисплее вспыхнули два объёмных стереокадра: Тхиусс, серо-голубой, с россыпью трещин и сеткой ледяных хребтов, и Дик — охристый, будто обожжённый, с ровной поверхностью и идеально округлыми краями. Оба — странно гладкие, геометрически организованные, словно омытые невидимым полировальным ветром.
— Но ты нашёл в них что-то необычное? — спросила Родригес.
— Более чем. Они абсолютно идентичны по химическому составу, плотности и массе. И держатся на одинаковой орбите, вращаясь с синхронной точностью и одинаковой скоростью. Согласно моим расчётам, сто сорок тысяч лет назад их здесь не существовало. Это планетоиды, которые кто-то доставил на орбиту Центурия, обработал и разместил здесь с определённой целью…
Японец глубоко вдохнул:
— Я могу предположить, что это — система обороны. Хотя возможны и другие варианты: научная станция, ракетодром, завод, склад…
— О-ба-на! — протянул Казаков, ошеломлённо хлопнув ресницами. — Вот это да! Но почему ты думаешь, что спутники — охранники Центурия?
— Каждый из них вращается так, что охватывает полсектора небосвода — сто восемьдесят градусов. В итоге планета всё время находится под перекрёстной защитой. Люди не делают подобного без причины.
— А вдруг это энергостанции? — предложил Мустафа.
— Менатеп излучает достаточно энергии, чтобы её хватило на планету в избытке. К чему ещё энергостанции? — вмешался Аркадий, которому явно пришлась по душе версия о боевых спутниках. — Мы ставим энергостанции у Нептуна и Плутона для концентрации солнечной энергии — и то лишь потому, что они слишком далеки от звезды. А здесь всё наоборот: Центурий — первая планета от светила.
Он посмотрел на экран широко распахнутыми глазами — словно впервые в жизни видел будущее.
— А если это ловушка? — пробормотала Родригес. — Вроде той, на которую мы напоролись почти полгода назад. Очередная мина для землян… Представляю, сколько зэт-киборгов можно сделать из такого материала…
— Слишком большая для земных кораблей, — покачал головой Махмудов. — Если эти спутники — мины, то корабль, рассчитанный на их активацию, должен быть размером с Юпитер.
Он нажал кнопку. Принтер плавно вытянул из щели тонкий прозрачный лист пластика, на котором сразу проступили строки данных — синие, чёткие, холодные. Азиз сел в кресло, подогнув одну ногу под себя, и углубился в отпечатанное: графики спектрального анализа, химические профили, параметры орбит, математические корреляции. Лоб навигатора наморщился. Он водил пальцем по строчкам, время от времени стискивая губы — словно решал невидимую задачу, которую не позволял себе упростить.
— Но нет уверенности и в том, что это не создано геркуланами! — возразил Аркадий, мотнув рукой в сторону изображения на экране: абстрактные структуры на поверхности Центурия выглядели чересчур правильными. — Ведь у границы Менатепа мы попали на их ловушку! Нам нужно перейти в состояние повышенной боевой готовности…
Настроение в рубке заметно просело. Воздух стал тяжёлым, ассоциативно свинцовым. Лишь Комацу нарушил тишину, мягко, но уверенно:
— У меня нет полной уверенности, что та мина была создана геркуланами. Да, она была рассчитана на корабли земного типа. Но для них это оружие нетипично. Может, здесь действует кто-то ещё… какая-то иная цивилизация. Возможно, именно она расставила мины вокруг Менатепа и вывела на орбиту два спутника, чтобы защитить Центурий.
— Ты думаешь, существует ещё одна раса? — поднял голову Махмудов. — И что она могла подвергнуться атакам геркулан? Может, это наши союзники?
— Это только гипотеза, — Комацу развёл руками. — Но если так — меня удивляет тишина. Никто не пытается уничтожить наш катер. Никто не выходит на связь. Мы приближаемся к обитаемой планете, и… никакой реакции.
— А может, нас не замечают? — осторожно предложила Родригес.
Это тут же вызвало возмущённый хор:
— Что ты, что ты! Мы не иголка в стоге сена!
— Работу двигателей можно засечь с орбит Сатурна!
— А те, кто создал спутники-планетоиды, обязаны контролировать космос!
Спор оборвал Комацу:
— Какое будет решение? Мы осуществляем посадку на Центурий? Или остаёмся на геостационарной орбите?
Все замолкли и одновременно взглянули на навигатора. Теперь Азиз был командиром экипажа — по статусу, по факту, по обстоятельствам. И именно он должен был принять решение, которое определит дальнейшую судьбу миссии.
Махмудов опустил руки на подлокотники, чувствуя необычную тяжесть собственного тела — как будто гравитация на долю секунды усилилась. Он никогда не стремился занимать командирское кресло. Не он, скромный аналитик и спокойный навигатор, должен был руководить людьми в самых опасных условиях. Опыт Нила Брайта был несравненно выше. Прошлое Сакё Комацу — боевое, закалённое. А он? Он попал в центр событий из-за стечения случайностей.
И всё же — теперь ответственность была на нём. За людей. За миссию. За будущее Центурия. Он медленно втянул воздух, стараясь ощутить твёрдую опору внутри себя. В этом мгновении требовалась не техника, не алгоритм — а умение видеть дальше, чем позволяет формальная логика. Знание людей. Интуиция. Уверенность, которую нельзя симулировать.
Азиз поднял голову, и в глазах его появилось спокойствие. Он понял: выбора быть не может — кроме того, который он примет сам.
Навигатор отложил на стол прозрачную пластиковую карточку и произнёс спокойно, но твёрдо:
— Я думаю, что садиться на Центурий пока рано. Мы слишком мало знаем о планете и о том, как могут отнестись к нашему появлению местные жители… если, конечно, они там ещё есть. Но и оставаться далеко от Центурия нет смысла. Поэтому предлагаю совершить посадку на один из спутников — на Тхиусс.
— Что это нам даст? — нервно спросила Родригес.
Азиз сдержанно улыбнулся. По уставу он мог не объяснять свои решения: командир не обязан был советоваться с экипажем. Но он понимал другое: авторитет — не приказом даётся. Когда Нил Брайт занимал кресло командира, его слова не обсуждали — за ними стояли годы опыта, стратегическая интуиция, энциклопедические знания и врождённая уверенность. Азиз знал: он не такой. Он не towering-личность, не легенда космических войн, а навигатор, волей судьбы ставший главным. Его сила могла держаться только на доверии команды. И потому он решил объяснить:
— Представьте: на Марс или Землю неожиданно садится неизвестный корабль. Без предупреждения. Какова реакция системы обороны?
— Атаковать, — уверенно произнёс Аркадий. — Это естественно. Тем более если идёт война с враждебной цивилизацией.
— Вот именно. Почему жители Центурия должны думать иначе? — продолжил Азиз. — Мы знаем, что планету охраняют два спутника. А значит, им есть кого опасаться. Это во-первых.
Он поднял взгляд, обвёл экипаж серьёзным, глубоким взглядом:
— Во-вторых, наш катер нестерилен. Даже мы сами носим миллиарды микроорганизмов. Если высадимся на планету — можем вызвать пандемию. У флоры и фауны Центурия нет иммунитета. Тогда мы рискуем разозлить неизвестную цивилизацию ещё больше… и получить в её лице нового врага. Нам мало геркулан?
Мустафа тихо присвистнул.
— А Тхиусс? — спросила Родригес тише.
— На спутниках нет атмосферы, это абсолютно чистые тела, — подчеркнул Комацу. — Так что решение командира я нахожу обоснованным. Если establishing контакт, то осторожно и аккуратно. Даже если мы просто ляжем на геостационарную орбиту, это может рассматриваться как недружественный акт. Вдруг решат, что мы — шпионы?
Доводы звучали убедительно. Но Анжелина всё ещё сомневалась: желание увидеть Центурий своими глазами сжигало изнутри. Хотелось высадиться немедленно, прикоснуться к загадочным сооружениям, разгадать смысл гигантских линий и фигур. Они были столь же таинственны, как древнеегипетские пирамиды или мексиканские храмовые комплексы — манили, гипнотизировали.
Родригес уже открыла рот, чтобы возразить, но Махмудов поднял ладонь, останавливая её:
— Анжелина, в древние времена на морских судах существовало правило из двух пунктов. Знаешь какие?
— Нет, — растерянно ответила она.
— Тогда слушай. Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав — смотри пункт первый. Поняла?
— Да… — машинально произнесла врач. В голосе её прозвучала лёгкая обида, но от спора она отказалась.
Азиз тихо выдохнул — именно этого он и добивался.
Он снова уселся за пульт, чтобы внести коррективы в курс и рассчитать элементы торможения. Посадку на Тхиусс необходимо было осуществить с минимальными затратами топлива — а его в баках оставалось немного. Ресурс катера заметно иссяк за время пути: стрелка уровня топлива опустилась к нижней трети шкалы, и автоматика уже подмигивала оранжевым предупреждением. Конечно, о возвращении на Землю речи идти не могло, но для манёвров внутри солнечной системы требовался хотя бы небольшой резерв. Без него катер рисковал стать космическим дрейфующим трупом, раз и навсегда оставшимся на орбите неизвестной звезды.
Пока Махмудов был занят вычислениями, остальные не сидели сложа руки. Аркадий и Мустафа проверяли механику катера: перебирали узлы шасси, диагностировали ходовые крепления, тестировали систему стабилизации и амортизации. В отсеке раздавались звон инструментов, шелест пластин, негромкие ругательства, негнущиеся болты, запах смазки и нагретого металла.
Сакё тщательно тестировал программные блоки бортового компьютера, прогоняя моделирование возможных сбоев, стресс-проверки, режимы перегрузок и ошибки навигации. Он сидел неподвижно, лишь пальцы мелькали над клавиатурой. Иногда он, нахмурившись, шептал себе под нос формулы, команды, вероятности — будто переговаривался с машиной на собственном языке.
Родригес поручили подготовить из всего имеющегося оборудования полевую биологическую лабораторию. В медотсеке, среди баллонов, склянок и датчиков, она раскладывала пробирки, шприцы, реактивы, микроскопические фильтры, унифицированные контейнеры. На спутнике без атмосферы почти не было шансов встретить живые микроорганизмы, но исключать опасность нельзя было ни на секунду: неизвестные бактерии могли проникнуть на корабль с поверхности костюмов, и тогда последствия оказались бы непредсказуемыми.
Тем временем Азиз закончил вычисления и ещё раз их перепроверил. На дисплее высветилась траектория: гибкая светящаяся линия выводила катер прямо к спутнику. Манёвр должен был начаться через час — сначала торможение, затем смена курса и выход на орбиту Тхиусса. Ещё через некоторое время предстояло включить посадочные двигатели и мягко опуститься на выбранную равнину.
Тхиусс пока отображался на экране бледно-синим контуром. Такой статус компьютер присваивал объектам с неполными данными о рельефе: там, где должна была быть ровная поверхность, вполне могли оказаться каньоны или горные хребты. А для пилота посадка на пересечённую местность была кошмаром.
Из памяти Азиза всплыл давний эпизод — когда он, ещё будучи курсантом Астрошколы, сажал учебный корабль среди острых горных шпилей Каллисто во время чудовищной магнитной бури. Тогда корабль гудел, вибрировал, стремился сорваться в штопор, а пальцы срывались с управления от напряжения. За эти часы он похудел на пять килограммов, а первая морщина навеки прочертила линию на его лбу.
— Будем надеяться, что условия для посадки там нормальные, — пробормотал Махмудов. Он почти был уверен, что Тхиусс должен содержать посадочные платформы или ангары: если его создавали как базу, вряд ли инопланетяне возились бы с дикою неровной поверхностью.
Когда работа с курсом была завершена, навигатор, не вставая, произнёс:
— Расчёты готовы. Посадка будет в автоматическом режиме, но я застрахую ручным управлением на случай непредвиденной ситуации.
Аркадий тут же обиделся:
— О чём ты говоришь, Азиз? Я проверил все основные системы — ничего не подведёт! Я ручаюсь своей голо… нет, рукой… левой.
— Почему левой? — спросила Родригес.
— Да потому что её в работе почти не использую, — пояснил бортмеханик. Мустафа молча хмыкнул: ему хотелось съехидничать, что руки у Аркадия золотые, а вот голова… но промолчал.
— Мы это проверим, — пробормотал Махмудов, вводя новые данные в компьютер.
— Что проверим?
— Оставим тебе левую руку или отрубим.
Посадка требовала от пилота сосредоточенности и мастерства. Тхиусс вращался довольно быстро, а гравитация Центурия вносила возмущения в его орбиту — будто невидимая рука слегка подталкивала спутник то вверх, то вниз. Тонкие колебания траектории могли обернуться опасным изменением угла входа, особенно учитывая низкую массу Тхиусса. Компьютер учитывал все известные параметры, но никто не мог гарантировать отсутствие неожиданностей.
Азиз держал ладони на рычагах ручного управления — напряжённо, уверенно, готовый в мгновение ока перехватить контроль. Катер и пилот стали одним целым.
Экипаж занял свои места, пристегнулся, проверил индикаторы и приготовился к манёвру. В кабине царила напряжённая тишина — только мерное гудение приборов, редкие щелчки переключателей и хрипловатое дыхание людей под герметичными масками. Все волновались, кроме Казакова. Он сидел спокойно, откинувшись в кресле, и наблюдал за светящимися показателями на пульте управления. Для него всё давно было предельно ясно: машины и механизмы катера работали исправно, а значит, технический фактор исключён.
«За электронику и программы отвечает Комацу, а за расчёты посадки — Азиз, — размышлял он. — Так что мы с Мустафой не должны беспокоиться за свою часть. Системы в норме, маневровые узлы чисты, гидравлика держит давление без отклонений».
Он даже позволил себе легкую улыбку.
Вскоре замигала оранжевая лампочка индикатора — наступило время коррекции курса и совершения предпосадочного маневра. В отсеке повисла ещё более плотная тишина. Азиз наклонился вперёд, нажал на клавишу запуска...
В ту же секунду корпус катера дрогнул — словно космос потянул его за невидимую нить. Из дюз рванул поток огня, и катер резко сместился, меняя траекторию. Плазменный след тянулся позади — яркое пульсирующее копьё, ощутимое даже сквозь металлокерамику корпуса. Маневровые сопла гудели, вибрация шла сквозь кресла к позвоночникам астронавтов, будто кто-то гигантским молотом отбивал такт по борту. Одновременно двигатели работали на торможение, гася скорость с субсветовой до третьей космической.
Процесс занял почти час, и всё это время астронавты сидели в противоперегрузочных креслах, наблюдая за бегущими цифрами. Это был тревожный отрезок ожидания: когда всё уже начато, но ещё ни на что нельзя повлиять.
Счётчики показывали не только уменьшение скорости, но и расстояние до Тхиусса — оно сокращалось прямо на глазах. Спустя несколько минут спутник появился на экране локатовизора — серо-белый шар, блестящий при свете Менатепа, словно зеркальный комок льда. Иногда по его поверхности пробегали вспышки света — отражения солнечных лучей от гладких участков камня. Казалось, Тхиусс вращался совсем медленно, но датчики фиксировали обратное: его оборот был значительно быстрее лунного.
Нужно отметить, что изображение на экране не было прямой картинкой из иллюминатора. Локатовизор отображал электронную проекцию — то, что распознавали камеры и датчики. Жидкие кристаллы преобразовывали сигналы в цветовые пятна, линии, градиенты, указывая рельеф, глубину, плотность поверхности. Красота космоса исчезала — он превращался в набор данных, алгоритмов, графиков. Удобно. Надёжно. Бесчувственно.
Этот подход был прежде всего защитой для глаз: прямые космические лучи могли быть опасны. Но Анжелина всегда была против такого «окна во Вселенную». Она предпочитала реальный взгляд, открытый и живой. Часто зависала у иллюминаторов, разглядывая туманности, плазменные хвосты комет, спирали галактик. Её глаза в такие моменты сияли сильнее экранов.
Когда Аркадий подтрунивал над ней, она отвечала:
— Друг мой, картина Леонардо да Винчи — это не триста граммов краски на холсте. А дворец Версаль — это не чертёж на бумаге. Машина даёт нам только проекцию, а не внутренний мир. Не дыхание Вселенной. Так что люби свой «ящик», а я полюбуюсь реальностью.
Аркадий обычно пожимал плечами, а остальные тихо посмеивались. Но в глубине души каждый понимал: она права.
Вот и сейчас Тхиусс был лишь холодным пятном на матрице, исполненным линий и чисел. А ведь он, как любая планета или спутник, обладал своими неповторимыми чертами. Какие чувства мог вызвать набор графиков? Никаких. Зато он позволял оценить рельеф поверхности. Спектрограф показал: спутник покрыт базальтом. Но поверхность была далека от идеального шара — на экране проступали кратеры, трещины, выступы, горные гряды. Азиз нахмурился: «Похоже на планетоид, который был кем-то использован для каких-то целей…»
Тем временем Комацу внимательно изучал картину и комментировал происходящее, указывая на метки:
— Смотрите: на Тхиуссе нет вулканов, значит, отсутствует тектоническая активность. Ядра и мантии нет — по крайней мере, в привычном понимании. Никакого движения магмы, никакого внутреннего источника энергии…
Он сделал паузу, перевёл дыхание:
— А значит, не может быть магнитного поля.
– А трещины и кратеры откуда? – этот вопрос задала Анжелина.
– Трещины образовались из-за разности температур, – начал объяснять Сакё. – То эта, то та часть планетоида нагревается, а потом резко остывает, когда Тхиусс скрывается от света Менатепа. Разница достигает двухсот-трёхсот градусов, естественно, это ведёт к изменению поверхности. Горы и плиты — это влияние гравитации Центуриона, звезды и соседних планет. Что касается кратеров, они возникли в результате столкновений с метеоритами и астероидами. Чем больше скорость и размер небесного камешка, тем сильнее удар и, естественно, тем больше кратер.
Аркадий с сомнением покачал головой, разглядывая поверхность спутника на экране:
– Хороши были столкновения… На спутнике целого места нет. Такое ощущение, что его буквально бомбардировали, причём плотно…
Сакё замолчал, осознавая силу доводов бортмеханика. Азиз быстро пробежал глазами электронную проекцию Тхиусса и подумал: «А Казаков, кажется, резонно говорит. Слишком похоже на последствия атаки». Счетчики на панели показывали уменьшение дистанции к объекту.
– Внимание, уже приблизились на достаточное расстояние, чтобы выйти на посадочный режим, – произнёс Махмудов.
– Мы сразу сядем? Не станем предварительно вращаться? – уточнил Мустафа.
– Нет… У нас немного топлива…
В этот момент раздался сигнал: компьютер начал выполнять программу посадки. Двигатели снова заработали, и катер медленно нырнул вниз. В принципе посадка была стандартной, главное — контролировать ситуацию и быть внимательным. Локаторы тщательно просканировали поверхность и сообщили: выбранное место достаточно ровное — широкая равнина, без камней, скал и глубоких впадин.
Из днища катера медленно выдвинулись шасси, и компьютер рассчитал оптимальную «самолетную» форму посадки: корпус должен был лечь на опоры под небольшим наклоном, распределяя вес равномерно и минимизируя удар о поверхность. Азиз одобрил решение автоматики, готовясь только при необходимости взять управление на себя.
На крайний случай система автоматически закрыла иллюминаторы — на случай, если катер сорвётся и ударится о скалы. Стекла могли не выдержать, и разгерметизация кабины грозила крайне неприятными последствиями. Все понимали логику такой меры: опыт предшествующих аварий спасал жизни.
Но на третьей минуте посадки произошёл сбой: забарахлил топливный насос. Ритм подачи горючего нарушился, и двигатель стал захлёбываться, выдавая прерывистое пламя, рывки и оглушительный треск.
Катер затрясся, подпрыгивая на силе импульсов, словно дикий танец орангутана у пальмы с бананами. Люди ощущали каждое движение всем телом: Анжелину выворачивало наизнанку, Аркадий побледнел и сжался, остальные закрыли глаза, доверившись бортовому компьютеру.
Но вдруг раздался возглас Махмудова:
– Вот черт! Этого ещё не хватало!
Экипаж метнул на него взгляд. Навигатор молчал, сжимая штурвал, глаза его блестели напряжением. Погасшие приборы и датчики ясно дали понять: Азиз берёт систему посадки на ручное управление. Все онемели.
– Компьютер отключился! – закричал навигатор. – Без всякой причины! Мне придётся сажать катер вслепую!
Катер дернулся, едва не выбившись из курса, а глаза астронавтов расширились от ужаса и напряжения. В этот момент каждый осознавал: от реакции человека зависит теперь не только успех миссии, но и их собственная жизнь.
Тут с места вскочил Мустафа. Он понимал, как и любой другой член экипажа, что посадить корабль вслепую, без приборов и телеметрии, без возможности видеть окружающий мир своими глазами, означало гарантированно разрушить катер и погибнуть вместе с ним. К счастью, он оказался ближе всех к гидравлическому рычагу аварийного открытия щитков иллюминаторов. Судно трясло и бросало из стороны в сторону, но, цепляясь за поручни, Мустафа добрался до панели и резко потянул рычаг на себя. Щитки разошлись со скрежетом, и в ту же секунду всем стало ясно, что ситуация изменилась.
Корабль уже не планировал — он падал, и до приемлемой площадки оставались десятки километров. Под ними проступали пики скал, острые гребни и провалы расщелин, которые в свете прожекторов казались устрашающими зубцами, готовыми нанизать корабль словно кузнечик на шампур. Двигатель пыхнул в последний раз и замолк. Азиз пытался с помощью гидравлики стабилизировать работу силовых установок, но это было бесполезно: ни топливный насос, ни рули не хотели запускаться вновь, а электронная система полностью отказала. Остались лишь отдельные электрические цепи, питающие аварийное освещение кабины и подсветку под днищем, но их хватало лишь на то, чтобы различить форму препятствий.
Поверхность спутника стремительно приближалась, и каждый изгиб рельефа, каждый выступ горы вызывал тревогу. Двенадцать опущенных шасси, казалось, не имели никакого значения: они предназначались для ровной площадки, а перед ними простирались крутые пики, расщелины и осколки скал. Прожекторы освещали ближайшие препятствия, выхватывая из темноты острые кромки и неровности, на которые катер мог упасть в любую секунду. Астронавты вцепились в подлокотники кресел; кто-то шептал короткие молитвы, кто-то сжимал зубы, ожидая неизбежного. Мустафа молился, тихо, почти шёпотом, концентрируясь на каждой детали, на каждом движении, стараясь быть максимально точным.
Шанс спастись был, но лишь теоретический. Катапультные системы подходили для планет с атмосферой и земной гравитацией, а здесь, на безвоздушном спутнике, они просто выкинули бы экипаж в открытый космос, где никто не пережил бы более нескольких часов без кислорода. Всё зависело от мастерства Азиза, и все знали, что он способен на невозможное. Низковысотное пилотирование было его стихией, но в этот раз корабль был почти мёртвым — никакие системы не работали, и казалось, что катастрофу уже не остановить.
И вдруг, за пять секунд до столкновения с горным хребтом, двигатель неожиданно ожил, а компьютер включился. Никто не знал, почему, и времени раздумывать не было. Ручное управление оказалось единственной возможностью спасти корабль. Азиз ухватился за рычаги соплового вектора и с усилием направил струю реактивного пламени так, чтобы погасить скорость падения. Катер дернулся, перегрузка обрушилась на экипаж с неимоверной силой, и многие потеряли сознание. Но навигатор держался. Он чувствовал, как корабль входит в штопор, как его нос стремится к скалам, и с каждой секундой вжимался в кресло, контролируя каждое движение, каждую микро;коррекцию.
Катер медленно вышел из штопора, нос поднялся, и прямое столкновение со скалой удалось избежать. И хотя ситуация всё ещё оставалась критической, мгновение спасения подарило им шанс, за который стоило бороться всем остальным.
В итоге катер рухнул на грунт между вытянутыми, будто копья, каменными выступами и, разрывая верхний слой почвы, по инерции проскользил ещё пару километров, оставляя за собой глубокую борозду. Грунт вздымался за кормой валами, в воздухе стояла тяжёлая пыль, а под катером разлетались каменные глыбы — при ударе они лопались, словно стекло. Все выступающие элементы — шасси, локаторы, датчики, телекамеры, панели батарей — были сорваны, будто вырваны с корнями, расплющены о камни или отброшены в сторону. На последнем рывке не выдержала секция, где находились двигатели и реактор: корпус надорвался, металл прогнулся, и хвост отломился, отлетев назад, в то время как передняя часть судна продолжала скользить вперёд. Правым боком катер ударился о скалу и, взвизгнув металлом, окончательно остановил своё движение.
В месте удара обшивка раскололась, изломы металла пошли радиальными трещинами, словно ледяная корка под каблуком. В кабинах погасло всё — и свет, и контрольные индикаторы. Компьютер молчал: без энергопитания он превратился просто в коробку микросхем. Всю уцелевшую мощность забрала та самая секция с реактором, которая теперь лежала в трёхстах метрах позади, погребённая в груде пыли и обломков.
Наступила оглушительная тишина — такая плотная, что казалось, будто сама воздух внутри катера перестал существовать. Только где-то в глубине корпуса потрескивали остывающие кабели, капала жидкость, шипели и жужжали какие-то реле, словно корабль ещё пытался шевелиться, напрягая последние уцелевшие механизмы. Несмотря на разрушение корпуса, разгерметизации в кабине управления не произошло, и воздух всё ещё оставался пригодным для дыхания. Но это не значило, что опасность миновала. Кислородные фильтры были разбиты, синтезаторы молчали, а значит, через несколько часов атмосфера внутри заполнится выдыхаемым экипажем углекислым газом. Термостаты тоже вышли из строя, и вскоре температура в катере могла опуститься почти до абсолютного нуля: наружные стены корабля смотрели в открытый космос, куда утекало тепло.
– И всё же мы ещё живы, – тихо прошептал Азиз, с трудом поднимаясь с кресла. Его мутило, голова кружилась, мир плыл перед глазами, словно отражение в ручье. Он попытался сделать шаг и едва не упал, ухватившись за подлокотник. Координация была нарушена — тело не слушалось, будто после тяжёлой попойки. – Эге, так не годится… нужно собраться. – Он на мгновение закрыл глаза, заставил мышцы подчиниться, и вскоре уже стоял, пусть и не совсем уверенно, но твёрдо.
Позади послышались стоны, тихие крики, тяжёлое дыхание — остальные приходили в себя.
– Кому нужна помощь? – спросила Анжелина, и в голосе её звучала профессиональная сосредоточенность врача, привычного работать под давлением. Она всматривалась в лица товарищей, ловила малейший признак травмы. К счастью, осмотр показал, что все живы, без видимых повреждений. Но сама Анжелина вдруг сказала, недоверчиво улыбнувшись:
– Перед глазами летают бабочки. Махаоны, капустницы… какие-то экзотические ещё. Не понимаю: это рай? Или кто-то пронёс в катер банку с насекомыми? Или у меня галлюцинации?
Азиз отшутиться не попытался — ему было не до смеха. А вот Казаков, всё ещё стоявший на ватных ногах, губы растянул в ухмылке:
– Поясняю: в раю не бабочки, а архангелы. Хотя кто знает, информации по теме мало. Далее: мужчины насекомых не переносят, а ты, Анжелина, биолог, с ними возишься — может, и привезла своего махаона. Но третий вариант, конечно, самый правдоподобный: шлепнуться головой о панель можно и без алкоголя, и без наркотиков — эффект схожий.
– Вот я кого-то сейчас и стукну, – угрюмо пообещал Азиз.
Белорус покосился на него и невольно улыбнулся.
– Вот это да… Вот это посадка, – пробормотал второй бортмеханик, потряхивая головой, будто пытаясь выгнать звон из ушей.
– Казаков, – сурово произнёс Махмудов, – с тебя левая рука.
– Чего? – не понял тот.
Мустафа обернулся и, поняв, к чему клонит навигатор, пояснил:
– Ты обещал исправность оборудования. Но отключился топливный насос – в самый критический момент перед посадкой!
– Вообще-то ты тоже проверял систему катера! – возмутился белорус. – Так что ответственность общая, не валите всё на меня!
– Разница в том, что я руки на отсечение не давал, – отрезал Мустафа. – А ты — давал. Так что ставь на стол, Азиз отрежет. У него нож, ультразвуковой, из операционного набора.
Но Казаков отступать не собирался:
– Нашли крайнего! Электроника тоже отключилась — так что собак спускайте и на Комацу!
— Точно, и я виноват, — произнёс японец уже спокойнее, но с усталой грустью. — Однако я не знаю, что произошло, почему компьютер отключился. Словно мы попали в какое-то мощное электромагнитное поле. Оно повлияло на энергосистему корабля, несмотря на защитные предохранители. Если уж делить ответственность за случившееся, то я готов отдать на отсечение любую руку!
— Ладно, никто не собирается тут экзекуцией заниматься, — сердито отозвался Азиз. Он вдруг заметил, что всё это время держал в руках остатки штурвала. Похоже, он вырвал его из приборной консоли в момент удара, чистой силой отчаяния. Азиз швырнул обломок на пол и раздражённо пнул ногой — пластик глухо звякнул о металлический корпус кресла.
— За такую посадку я, как бортовой врач, приговорю вас к медицинским экзекуциям! — вспыхнула Родригес. — Каждому вколю по десятку самых болезненных уколов, загипсую дурные головы, а ноги замотаю так, чтобы больше не пинали оборудование!
— Это металлолом! — бросил навигатор.
В кабине слышалось тонкое шипение — пробитый шланг выпускал остатки газа в воздух. С потолка капала тёмная охлаждающая жидкость, собираясь в лужицы на полу. Небольшие электрические разряды вспыхивали внутри повреждённых панелей, словно крошечные молнии. Индикаторы на стенах нервно мерцали, их тусклые лампы дрожали, будто электронным схемам было холодно и страшно. На центральном пульте компьютер подавал слабые признаки жизни: на мониторе пульсировал блеклый зелёный прямоугольник, плавал по краю экрана и иногда распадался на рябь, похожую на снежный шум.
— Двойной гипс наложу на головы, чтобы последние мозги не вытекли... — буркнула Родригес. — Этот металлолом — наш дом. Наш корабль!
— Стоп, — Махмудов поднял руку, и в кабине повисло напряжённое молчание. — Без шуток. Ситуация непростая. Конечно, я хотел бы разобраться, почему оборудование отказало при посадке, но сейчас для этого нет ни времени, ни возможности. Поэтому хочу выяснить: что нам угрожает прямо сейчас?
Астронавты медленно поднимались с кресел, растирая затёкшие руки, проверяя ноги, разминая шею и плечи. У каждого виднелись синяки, порезы, тёмные пятна на коже. Комацу, казалось, пострадал меньше остальных — он держался уверенно, лицо было спокойным, взгляд ясным. Будто во время катастрофы его сознание стояло в стороне и наблюдало холодно и трезво. Теперь он просто слушал Азиза, не отрывая взгляда.
— У нас не работает ни одна система — это плохо, — сказал Азиз. — Но ещё хуже: скоро закончится кислород.
— Ой! — выдохнула Родригес.
— Вот тебе и «ой». Не функционируют отопительные механизмы. Значит, будет холодно. И никто из нас не выдержит значительных минусовых температур, какими бы жировыми отложениями мы ни хвастались.
Родригес фыркнула и недовольно сдвинула брови — она всегда строго следила за фигурой, и слова Азиза задели её особенно остро.
— А я уже сейчас чувствую холод, — тихо заметил Комацу и взглянул на мини-термометр у себя на рукаве. На экране горела цифра: +17. На восемь градусов меньше, чем должно быть. — Точно, холодает.
Эта фраза пробралась в сознание каждого. Лица у людей стали серьёзными. Даже дыхание изменилось — стало тише, осторожнее. По коже у многих пробежали мурашки, и они невольно переглянулись, словно боялись увидеть друг в друге отражение собственных ужасов.
— Через час здесь будет ниже нуля, — продолжил Азиз. — Ещё через час — минус семьдесят. А дальше… нам не выжить. Мы не мамонты.
— Мамонты тоже не жили при низких температурах, — вставила Анжелина. — Они вымерли во время ледникового периода.
— Уж не придирайтесь к словам, мадам, — буркнул Азиз. — Конечно, при свете Менатепа температура вокруг нас поднимется, может быть, до ста сорока градусов, но и это — не лучшие условия. Мы можем или изжариться здесь, или замёрзнуть. Вот такой бифштекс получается. Поэтому быстро изучить обстановку и доложить! Надо выработать программу действий. Мы не для того летели, чтобы беславно оледенеть или испариться на чужом спутнике.
Спорить никто не стал. За секунду кабина ожила осторожными, но быстрыми движениями людей.
Казаков и Абдул вооружились инструментами, открыли погнутые панели и углубились в беспорядочную мешанину обугленных проводов, перегоревших микросхем и расплавленных креплений. Металл был горячим на ощупь, и они работали рывками, обжигаясь пальцами.
Комацу присел у пульта и попытался оживить электронные системы. Он снимал крышки, искал резервные линии питания, вел отслеживание сигнала, но каждые несколько минут приборы замирали, мигая слабым оранжевым светом, словно гаснущие звёзды.
Анжелина рыскала по шкафчикам, по карманам, по ящикам, ища аптечку — настоящий медицинский центр на случай тяжёлых травм. Теперь любая пластина, любой бинт, каждая таблетка имели значение. От аптечки зависело, сколько времени у них есть.
Азиз, бледный, но собранный, проверял давление за дверями кабины, пытаясь понять, выдержали ли соседние отсеки удар. Там, где хранились скафандры, оружие, запасы продуктов, а главное — баллоны с кислородом. Если они целы — шансы выжить резко возрастали. Но панели датчиков были мертвы. Чтобы узнать хоть что-то, требовалось оживить приборы возле шлюза — приборы, которые фиксировали параметры внешней среды.
Раздробленный, искорёженный катер стоял среди холодного безмолвия чужого мира — почти как труп, из которого теплом дышала только человеческая жизнь.
И от того, что случится в ближайшие минуты, зависело всё.
Через полчаса все снова собрались в пилотской кабине. Температура опустилась до трёх градусов тепла, и холод проникал повсюду: в воздухе висел кристальный пар, дыхание каждого астронавта превращалось в облачка инея. На стенах и экранах оседали белёсые крупинки — они медленно расползались по металлическим поверхностям корабля, словно морозные язвы. Пол становился скользким, переборки серели, а в углах свисали тонкие ледяные нити, похожие на замёрзшую паутину.
Скафандры спасали людей от леденящей сырости: включив индивидуальные обогреватели, астронавты чувствовали относительное тепло. Но каждый понимал — батареи не вечны, и когда иссякнет энергия, их тела столкнутся с реальностью Тхиусса.
— Докладывайте! — твёрдо потребовал Махмудов.
— Вся аппаратура в пилотской кабине мертва, — первым заговорил Казаков. Голос у него дрожал — от холода или от бессилия. — Мы не в состоянии оживить её даже в случае восстановления подачи энергии. Компьютер… — он кивнул на чёрный экран, — это сейчас просто кусок металла. Силовые агрегаты тоже не функционируют…
— Нам нужно одно, — перебил Азиз. — Можно ли восстановить регенерацию кислорода? И можно ли сохранить тепло?
Мустафа поднял голову:
— Вся аппаратура, связанная с регенерацией кислорода, находится в машинном отделении. А мы туда пока не имеем доступа. Пока не обследуем машинный отсек, говорить рано. То же касается и системы обогрева. Термопластины целы, но для них нужна энергия.
Он сделал паузу, собирая мысли:
— Если удастся подключиться к атомному реактору — отлично. Если нет… может, развернём солнечные батареи и начнём принимать энергию от Менатепа. Я попробую сделать примитивные рекуператоры, которые будут отделять кислород от углерода в нашем выдохе. На время нам этого хватит.
Кто-то тихо вздохнул, кто-то сжался от тревоги.
— Вода? — спросил Азиз.
Мустафа развёл руками:
— Я не уверен. Но, возможно, на теневой стороне Тхиусса есть ледяные отложения. На многих планетах без атмосферы вода присутствует — её заносят кометные хвосты. Если доберёмся и найдём — сможем добыть.
— Что у тебя, Сакё? — Азиз повернулся к японцу, надеясь услышать хоть слабую надежду.
Комацу лишь опустил взгляд.
— То же самое, — тихо сказал он. — Если «железо» не работает, программы бессильны. Электронные системы вышли из строя. Посадка не пощадила ничего. А я… электронщик на корабле, где нет ничего электронного.
В кабине повисло тяжёлое молчание.
Азиз отвернулся к иллюминатору. За толстым стеклом лежал чужой мир. Влево уходила тёмная пустыня кратеров, трещин и острых гряд — хаотичная корка замёрзшего камня, блестевшая под отражённым светом. Над горизонтом, слева и чуть выше уровня взгляда, висел гигантский шар Центурии — синевато-зелёный, с мозаикой облачных вихрей, медленно вращающийся на фоне звёзд. Его общий диск занимал полнеба — огромный и прекрасный, но недоступный.
Справа же висел сам Менатеп — раскалённый красный карлик, мутный и тревожно мерцающий. Он не давал тепла — лишь мертвенный багровый свет, похожий на отблеск костра в ночи. Далёкая звезда пульсировала, будто чьё-то огромное сердце билось за пределами неба.
Азиз на мгновение замер, потом повернулся к Анжелине.
— У меня есть несколько медицинских ящиков, — ответила Родригес на невысказанный вопрос. — Там перевязочные материалы, таблетки, небольшая диагностика — всё для первой необходимости. Переломы и ушибы — сможем лечить. Но ничего серьёзного. Ни тяжёлых инфекций, ни, к примеру, гангрены.
Она замолчала, а затем тихо сказала, почти шёпотом, но в тишине её услышали все:
— Может, нам стоило сесть на Центурии? Там хотя бы есть кислород…
— И миллионы организмов, — сурово ответил Комацу. — Контакт с которыми может стать для нас смертельным. Ты — врач и биолог. Не тебе ли этого не знать?
Он взглянул на остальных, и его голос прозвучал твёрдо:
— Махмудов прав. Нельзя было садиться на Центурий сразу. Тхиусс — правильный выбор. Просто удача отвернулась от нас.
— Что касается меня, дверь заклинило, — отчеканил Азиз, — но я сумел восстановить датчики на ней. И они показывают, что атмосфера в соседнем отсеке сохранилась, там есть давление и кислород. Значит, мы можем перебраться туда. Что с остальными секциями — узнаем через следующий люк.
— Тогда вскроем проход, — предложил Аркадий.
Никто не стал терять времени. Они с Мустафой выдернули два металлических поручня, согнули их, превратив в импровизированный рычаг, и вставили в пазы двери. Потом четверо мужчин навалились всем весом. Металл заскрипел, изгибаясь, как натянутая струна. И вдруг — глухой, смачный звук удара: шплок!
Люк отъехал в сторону, и астронавты, не удержав равновесия, повалились на холодный пол соседнего отсека.
Первым их встретил резкий запах палёной резины. Горела проводка — где-то под панелями скупо тлели жгуты, и от них вился тонкий сизый дым, растворяясь в прохладном воздухе. Но дышать было можно: кислород чувствовался сразу, и лёгкие невольно расширились с облегчением. В отсеке мерцали аварийные лампы. Они отбрасывали тусклый красноватый свет, отчего пространство казалось странным — будто живым. Падали искры с перебитых контактных коробов, воздух тихо потрескивал.
Азиз, поднявшись первым, бросился к следующему люку — за ним начиналось машинное отделение. Он даже не успел коснуться панели управления: внутреннее окно уже давало полный обзор.
И он застыл. За прозрачной перегородкой, там, где раньше находился корпус с оборудованием, простирался… пустой провал. Металл был оторван, вырван, изломан — словно какой-то исполинский кулак выхватил часть корабля и отбросил прочь. На месте половины катера зияло пространство, уходящее вниз в серый рассел будущего убежища.
— Ба-а-а… мы ещё удачно сели, — выдохнул Азиз, не веря своим глазам.
Остальные подошли и тоже увидели катастрофу. Вопросов не понадобилось. Понимание накрыло всех одновременно: обратного пути нет. Катер не собрать, не починить, не оживить. Силовые агрегаты, реакторы, оболочки, системы управления — всё разрушено или разбросано вокруг, в сотнях метров от них. Чтобы восстановить такой корабль, нужен был целый завод.
Оставалось только надеяться, что атомный реактор не треснул и не распахнулся — лишняя радиация стала бы смертным приговором.
Корпус катера теперь лежал горизонтально, и внутренние коридоры превратились в решётку уровней — одни отсеки оказались наверху, другие книзу. Под ногами наклонный пол, над головой прогибающиеся балки — ощущение косилось, словно само пространство приняло неправильную форму. Любое передвижение вызывало риск сорваться, зацепиться, поскользнуться.
— Под нами ещё склад, — сказал Азиз тише, чем обычно. — Там оружие и бронемашина. Может быть, всё ещё цело.
Эта фраза заставила всех насторожиться. Если боеприпасы в безопасности, значит нет угрозы радиационного заражения. В их распоряжении была артиллерийская пушка с ядерными боеголовками и ракетоторпеды. В случае детонации в момент посадки корабль просто испарился бы, не оставив после себя даже пепла. Но даже потрескавшиеся оболочки снарядов сулили смертельную опасность — достаточно было малейшей утечки.
Мустафа подошёл к люку, ведущему вниз. Датчики на двери показывали сохранённую герметизацию и нормальный уровень радиации. Счётчики Гейгера молчали — и от этого у всех облегчённо сжались горла.
Нигериец вставил рычаг в замок, надавил, и дверь открылась удивительно послушно — будто сама хотела помочь. Абдул включил фонарь на груди и спустился вниз. Его шаги глухо отдавались в пустоте, слышались шорохи и металлические звуки — он проверял ящики, бронеплиты, корпуса.
И наконец прокричал снизу:
— Всё в порядке! Боекомплект цел. Немного покорёжено, но броневик в сохранности. Я поставлю его на колёса!
У всех отлегло от сердца. На мгновение в кабине возникло ощущение будущего — того, что у них всё ещё есть шанс. Но Азиз был не из тех, кто живёт мгновениями. Он понимал одну истину: пока человек занят, пока он работает, пока перед ним стоит задача — отчаяние не имеет к нему доступа. А где нет отчаяния — там есть выживание.
— У нас две первостепенные проблемы, — объявил навигатор твёрдо. — Первая — кислород и тепло. Вторая — еда и вода. Мы обязаны понять, где их взять, имея под руками то, что можно превратить в инструмент.
— Но все запасы были там, — Анжелина махнула рукой в сторону разбросанных отсеков, холодно поблёскивающих вдалеке сквозь переборки. — Нам придётся туда добраться.
— Именно этим и займёмся, — подтвердил Махмудов. — Значит так: Анжелина и Аркадий — поднимаетесь наверх.
Он показал на люк, оказавшийся теперь под самым потолком — там находились гибернаторы.
— Проверьте состояние камер.
Анжелина нахмурилась:
— Ты думаешь, они нам пригодятся?
Азиз смотрел ей прямо в глаза:
— Мы не можем сбрасывать этот вариант. Если не обеспечим тепло и воздух — придётся воспользоваться анабиозом.
Тишина после этих слов была долгая. И очень тяжёлая.
– Но неизвестно, когда нас найдут… Может, через миллион лет… – задумчиво проговорила Анжелина.
– Может быть, – спокойно согласился Азиз. – Но если не справимся с тем, что у нас есть, – другого выхода не будет. Нам не выжить. Поэтому гибернаторы становятся важнейшей ставкой. Это наш последний шанс…
Он оглядел команду и заговорил уже деловым, чётким тоном:
– Сакё, выходишь наружу. Посмотри, можно ли подать энергию на катер. И позже обсуди с Аркадием систему регенерации воздуха. А мы с Абдулом отправимся на вездеходе к обломкам. Проверим, что уцелело: приборы, баки с водой, ячейки с концентратами… Может, что-то ещё пригодится.
Никто не стал спорить — просто разошлись выполнять приказ.
Азиз снова спустился вниз. Там, к удивлению, царил относительный порядок: оборудование оставалось на местах, контейнеры и ящики почти не повредились. Было видно, что этот отсек проектировали особенно прочным, учитывая его назначение: здесь хранилось самое опасное и ценное — вооружение.
Сначала Мустафа, используя рычаги, поставил на колёса броневик — трёхместную разведывательную машину. Низкий, тяжёлый корпус на широких магнитно-гусеничных катках, бронированное стекло с триплексом, поворотные модули навигации, усиленная защита переднего сектора — всё свидетельствовало о его назначении. Машина была создана не для боя, а для движения по сложным поверхностям и быстрой эвакуации. Однако бортовые пулемёты, ракетные ячейки и электронно-оптические датчики делали её опасной добычей.
Нигериец и Комацу начали заряжать транспорт боекомплектом. Снаряды лежали в отдельных кассетах, плотно упакованные, с гравировкой маркировки по типу боеголовок. Всё выглядело целым.
Тем временем Азиз подошёл к высокой стойке у переборки. За толстым стеклом виднелся «мускулатор» — экзоскелет, состоящий из сегментированных дуг, сервоприводов и микрогидравлики. Гибкие сочленения, встроенные в каркас, повторяли форму конечностей. Плотные фиксаторы удерживали конструкцию на теле, а система управляющих датчиков снимала нервно-мышечные импульсы и усиливала каждое движение. В скафандр экзоскелет встраивался так плотно, будто был частью организма, превращая человека в носителя колоссальной силы.
По инструкции, пользоваться этим устройством могли командиры ударных подразделений; Азиз относился к таковым. Он разблокировал шкаф, закрепил систему, подключил питание, и «мускулатор» мягко ожил, разогревая мышцы и связки, словно предлагая силу взаймы. Теперь он мог поднять вес в несколько тонн — легко, без перенапряжения.
Испытывать это пришлось немедленно. Выход из отсека заклинило: люк вёл к переходу, но после удара о поверхность планеты его перекосило, и вручную он не поддавался.
Сакё предложил взорвать крышку, но Азиз только покачал головой:
– Мы и так потеряли половину корабля. Не хватало ещё разрушать остальное.
Он подошёл к люку, проверил крепления и включил экзоскелет в силовой режим. Металл застонал, прогибаясь, потом треснул под мощным надавливанием. Азиз ударил второй раз — стальная пластина смялась, словно фольга. Ещё одно усилие — и крышку сорвало, выбросив обломки наружу. Через разгерметизированный проход хлынул наружу воздух, унося мелкий мусор и пыль.
Отсек опустел, зашипел, а затем стих. Дорога была открыта.
Мустафа сел за руль и осторожно вывел броневик из катера. Вслед за ним выбрались Азиз и Сакё. Это был далеко не первый раз, когда они вступали на поверхность чужих миров, и всё же каждый раз их охватывало одно и то же чувство — тихое благоговение перед величием незнакомой планеты. Каждый мир был уникальным, неповторимым, хранившим собственную историю, которую невозможно было выразить простыми словами.
Сейчас они стояли у развороченного корпуса и окидывали взглядом местность. Ближе к горизонту тянулась коричневатая долина, до которой катер не дотянул каких-то два километра. Поверхность была каменистой, тяжёлые глыбы базальта покрыты толстым слоем серо-охряной пыли, которую столетиями приносили сюда метеориты и хвосты древних комет. Всё вокруг было неподвижно, словно застывшее во времени. Ни единого движения, ни отклика — только молчание. Иного быть и не могло: атмосфера на Тхиуссе отсутствовала, а значит, звук не существовал как явление. Любое движение ощущалось лишь через едва заметную вибрацию грунта — как холодный отклик далёких подповерхностных процессов.
Высоко над горизонтом вздымался Центурий — гигантский зелёно-желтый шар, занимавший добрую половину небосвода. Его переливы напоминали текучие мазки акварели: будто внутри планеты медленно вращалось море из сияющего газа. Это был мир, о котором они почти ничего не знали, загадочный и недосягаемый. Но именно он теперь притягивал взгляд сильнее всего, словно хранил ответ на незаданный вопрос.
Диск планеты заслонял Менатеп, и всё вокруг начало темнеть. Тени ложились резко, словно вырезанные ножом: отсутствие атмосферы делало границы света обрывистыми, хищными. Казалось, ещё миг — и сама тьма упадёт на поверхность тяжёлым покрывалом.
— Второй спутник, Дик, сейчас по другую сторону Центурия, — негромко произнёс Махмудов, поднимая светофильтры на шлеме. Здесь, в сгущающихся сумерках, они были уже не нужны.
— Да… но мы ещё посетим и его, — попытался улыбнуться Комацу.
Азиз ничего не ответил, хотя в голове уже складывались первые тени плана. Слишком много неизвестных, слишком мало времени — и пока не наступит подходящий момент, говорить было бессмысленно. Сейчас у них стояла задача куда проще и куда важнее: выжить.
— Я пойду осматривать внешнюю сторону катера, — сказал японец и, опираясь на грунт, начал подниматься по образовавшемуся от удара уступу вверх.
— А мы поедем к разрушенным отсекам, — Махмудов указал назад, туда, где пролегал извилистый след падения катера. Он быстро влез в кабину.
Мустафа включил передачу и плавно нажал на акселератор. Фары вспыхнули холодным белым светом, и броневик тронулся. Из-под крепких колёс посыпалась мелкая крошка породы, вспыхнувшая в свете фар будто искры. На пыльной поверхности остались глубокие, меткие следы — они ляжут здесь на века.
— Пыль копилась здесь тысячелетиями… — задумчиво произнёс нигериец. — Так что и наши следы, похоже, задержатся надолго.
Азиз лишь покачал головой:
— Пока рано грустить. Мы ещё живы — а значит, счёт идёт в нашу пользу. Люди выходили и из куда худших ситуаций.
История космонавтики знала множество примеров чудесного спасения — экипажи, пережившие катастрофу, выживали неделями, а порой месяцами, в куда более отчаянных условиях. И всегда их спасало одно: внутренний стержень. Азиз это понимал и теперь старался всеми силами удержать друзей в том же состоянии.
— Верно говоришь, Комацу, — наконец проговорил он. — Мы оставим здесь следы не только от колёс. Как бы ни сложилось дальше, но на Центурий я смогу всех отправить.
— Как? — удивился Сакё.
Они проезжали мимо разбросанных вокруг обломков: элементы обшивки, искорёженные панели, сорванные контейнеры — всё это смотрелось чуждо и трагично. Металл, созданный руками людей, в этом суровом мёртвом мире выглядел так, словно выпал из реальности, будто он — ошибка природы.
— Если сохранилось ракетное топливо, — сказал Азиз, — мы сможем собрать что-то вроде пушки.
— Пушки?
— Ты читал «Из пушки на Луну»? Жюль Верн написал её много веков назад. Он предполагал, что можно долететь до Луны на артиллерийском снаряде.
Комацу фыркнул:
— Нелепость! Ни одно живое существо не выдержит такого выстрела.
— На Земле — да, — согласился Азиз. — Но здесь гравитация намного слабее. Атмосферы нет — значит, сопротивления тоже. Не потребуется огромная скорость. Мы построим капсулу на троих… хотя бы из того же броневика. А скафандры выдержат перегрузку. У нас есть парашюты — спустимся как положено.
Комацу широко улыбнулся.
— Значит, всё, что нужно — это соорудить пушку, зарядить её ракетным топливом и выстрелить капсулой в сторону Центурия?
Азиз ответил только:
— Именно. Это звучит безумно. Но безумие — единственная стратегия, которая иногда работает.
— Правильно! — подтвердил Азиз. — Нам нужно рассчитать угол входа в атмосферу так, чтобы не сгореть раньше времени — прежде чем парашюты станут пригодны к раскрытию. Часть ракетного топлива пойдёт на торможение… Да, это непростая задача, никто и не ждёт простоты. Главное — иметь силу духа и желание. А в качестве основы для пушки и капсулы мы используем то, что раньше называли катером.
Он говорил уверенно, и настроение внутри броневика начало понемногу меняться — словно в мёртвый воздух проник первый тёплый ветер надежды.
Неожиданно Мустафа нажал на тормоз. Машина резко остановилась.
Впереди, залитые холодным светом фар, лежали остатки двигательной и энергетической секции. Даже без детального осмотра было ясно: здесь искать нечего. Вся конструкция представляла собой разорванный на куски металлический цилиндр, из которого торчали лохмотья переборок, словно рваное мясо. Энергоблоки раскололись, напоминающие пустые жестянки; топливные линии были вспоротыми, полиамидные оболочки свисали буграми; часть реакторных плит выбита наружу и лежала в беспорядке. Всё это напоминало гигантскую консервную банку, в которой некогда было ядро корабля — а теперь остался лишь пустой, мёртвый каркас.
Зрелище было удручающим, но Азиза оно не остановило. Махмудов уже видел не руины — а материал.
Тем более неподалёку виднелась ещё одна секция — почти целая. Там располагались приборы жизнеобеспечения.
— Выходим, — сказал Азиз, открывая фонарь кабины.
Он спустился по ступенькам вниз и направился к разрушенной секции. Из-за слабой гравитации шаги казались почти воздушными: тело двигалось легко, словно в воде, а ноги лишь чуть погружались в пыль — мягкую, сухую, как мука. К счастью, слоёв было недостаточно, чтобы утонуть.
Минуты через три он уже стоял перед искорёженной обшивкой. Металл был разорван на куски, словно кто-то огромными когтями вспорол корпус: перекрученные балки торчали изнутри; куски решёток валялись вперемешку с цилиндрами и блоками; кабели свисали, как сухие лианы, и качались при каждом шаге. Всё вокруг пахло погибшей инженерией — когда-то сложной системой, теперь сведённой к хаосу. Это была живописная картина катастрофы, немая и хладнокровная.
Азиз осторожно вошёл внутрь, стараясь не задеть острые края, которые могли распороть скафандр. Мустафа шёл следом, держась близко, освещая путь фонарём. Два световых луча скользили по стенам, выхватывая из темноты то обломок панели, то перекошенные стойки, то свалившиеся датчики.
И вот свет упёрся в большой контейнер — ровный, почти нетронутый. На нём была простая пиктограмма: ложка и вилка. Ящики питания. Сердце у Азиза ухнуло — он бросился к контейнеру, приложил ладонь к корпусу, провёл по кромке. Металл был целым. Ни пробоин, ни вмятин.
В наушниках раздался облегчённый выдох — одновременно от Азиза и Мустафы.
— Еда есть, — сказал Махмудов ровно, хотя голос дрогнул.
Это означало одно: от голодной смерти их спасли. С концентратами можно прожить долго — недель десять, а то и больше, при строгом контроле рациона.
— А что с водой? — спросил Мустафа.
Это был самый главный вопрос. Человек мог жить без пищи почти месяц, но без воды — три дня, в лучшем случае четыре. Здесь, в условиях перегрузок, холода и стресса — ещё меньше.
— Не знаю, — ответил Азиз. — Нужно осмотреть…
Он повернул голову и шагнул дальше, вперед — туда, где холодный луч света выхватывал из темноты следующую часть секции.
И астронавты полезли дальше, освещая путь узкими конусами света. Воздуха не было — лишь сухая, неподвижная пустота, и потому каждый шаг отдавался глухим толчком в ногах, будто сами кости фиксировали вибрацию грунта.
Вскоре они наткнулись на другие резервуары. Три массивные цилиндра лежали на боку — когда-то встроенные в корпус, теперь вырванные из него ударом и разгерметизацией. Две ёмкости были лопнувшими: трещины расходились по металлу, будто замёрзшие молнии, а вокруг, на полу и стенах, поблёскивали кристаллические наплывы льда — то, что когда-то было водой. Лёд тонкой коркой затянул плиты пола, затаился в нишах, серыми наростами облепил обломки.
Однако Мустафа не выглядел подавленным.
— Лёд можно собрать и растопить, — заметил он. — Главное, чтобы не оказался радиоактивным под воздействием среды.
Это был не оптимизм, а трезвая инженерная мысль — и Азиз её услышал.
— Мы возьмём концентраты и одну целую ёмкость, — сказал он, и голос его снова обрёл уверенность.
Навигатор включил «мускулатор» — силовой экзоскелет с тихим гудением обхватил его позвоночник и плечи механическими пластинами. Удерживающие крепления резервуара лопнули под натиском, и Азиз, ухватив тяжёлую стальную скобу, вытащил огромный бак из секции. Когда-то он вмещал пять тонн воды, теперь представлял собой монолитный цилиндр льда.
Мустафа стоял чуть в стороне. Он знал, что тут человеческая сила бессмысленна: вмешайся — только мешать будешь. А Азиз, мурлыча себе под нос какую-то совершенно спокойную мелодию, легко приподнял резервуар и понёс его к броневику. Там бак был закреплён на платформе, с которой в прошлом производилась ракетная стрельба.
— Так, теперь за ящиком с едой, — коротко бросил Азиз и двинулся обратно.
Контейнер с концентратами весил меньше резервуара, но всё равно был неподъёмен без экзоскелета. Тем не менее, астронавт вынес его наружу так же уверенно и установил на крышу транспортёра.
Лишь после этого он включил рацию:
— Эй, на катере. Мы нашли запас воды и еды! Как у вас? Есть результаты?
Почти сразу раздался голос Анжелины — радостный, но уставший:
— У нас тоже нормально. Сакё обнаружил сорванные солнечные панели, отремонтировал их и развернул на скале. От них уже протянут кабель в пилотскую кабину. Правда, пока Менатеп за Центурием, света маловато — серьёзных работ не проведёшь. Но электричества уже хватает для освещения, а через два часа, когда установим нагревательные спирали, будет тепло. Потом смонтируем охлаждающую систему — когда начнёт припекать.
— Хорошо, — отозвался Азиз.
Анжелина продолжила:
— Аркадий и я из химических патронов и фильтров собрали примитивный рекуператор. Кислорода хватит на какое-то время… пока реагенты не закончатся. Потом придётся добывать воду — из неё будем получать кислород.
— А гибернаторы? — спросил Азиз.
На связи появился голос Аркадия — безнадежно спокойный:
— Гибернаторы… Лучше о них забыть.
Азиз выдохнул.
— Понятно. Значит, анабиоз отменяется. И, возможно, к лучшему… Зато мой вариант «Из пушки на Луну» остаётся в силе.
— Какой вариант? — удивился бортмеханик. Он явно не знал, о чём речь.
— Потом объясню, — отрезал Махмудов. — Мы возвращаемся.
Азиз убрал рацию, сел рядом с Мустафой, и броневик, тяжело просев под грузом, медленно двинулся обратно — по свежим следам шин, уходящим в темноту. План на выживание начал приобретать форму. Слишком хрупкую — но форму.
Он с Мустафой сел в броневик, и машина медленно — слишком медленно, учитывая более десяти тонн груза на платформе — покатила обратно, оставляя в пыли глубокие борозды шин, словно следы чьих-то гигантских лап. Электродвигатель гудел ровно, но с тяжестью, будто сам ощущал ношу. Транспортёр едва тянул, однако уверенно двигался к катеру — к теплу светящихся панелей и к хрупкой иллюзии дома.
Через час ящик с концентратами и резервуар ледяной воды уже находились внутри отсека с боеприпасами. Там Сакё и Аркадий работали, не поднимая головы: они протягивали шланги из пилотской вниз, крепили хомутами к соединительным узлам. Старый ручной насос, некогда резервный элемент для перекачки охлаждающей жидкости, теперь стал едва ли не главной надеждой — каждый рычажный ход должен был перегонять воду и пищевую массу из хранилищ в небольшие внутренние баки. Металл поскрипывал, грубо срезанные концы труб качались, раздавались одиночные звонкие щелчки клапанов.
Одновременно двое обсуждали вопрос, который никому не нравился: как справиться с отходами. Оборудование регенерации было разбито, герметичные фильтры — искорёжены, а повторное использование воды исключалось. Приходилось думать о временных контейнерах, о герметичных мешках, о выносах наружу. Тёмная, простая, унизительно бытовая реальность.
— Нам этих резервуаров надолго не хватит, — произнёс японец, мысленно подсчитывая, как долго можно растягивать ресурсы, — месяцев три, может, четыре…
Этого срока слишком мало. И понимал это не только он.
Азиз кивнул — не как знак согласия, а как подтверждение: он уже давно держал это в голове.
— Тогда делаем так, — сказал он. — Вы трое… — указал он на мужчин. — Продолжаете работать здесь. А я с Анжелиной съезжу на разведку. Нужно посмотреть, что есть вокруг.
Он повернулся к Родригес:
— Собирай биологические инструменты. Они нам пригодятся.
Та подняла бровь, ощутив странную нотку в голосе навигатора.
— Ты думаешь, что на Тхиуссе есть живые существа?
Азиз задумчиво провёл пальцем по ребристой поверхности панели, словно вслушиваясь в самую плоть станции-планетоида.
— Я не знаю, кто и что здесь может быть, — ответил он. — Но исключать ничего нельзя. Мы будем искать воду. Если найдём, нужно проверить её на микроорганизмы. Если она кишит чем угодно — придётся думать об очистке. Это первое.
— А второе?
Азиз взглянул в тёмный люк броневика, будто туда уходили невидимые нити будущего.
— Второе — на случай, если найдём тех, кто живёт… или жил здесь. Тхиусс — искусственный спутник. Возможно, он не пуст. Поэтому ты, как биолог, мне нужна. Остальные — техники: они будут ремонтировать катер.
Ни одного возражения не последовало. В глубине души каждый понимал: распределение верное. Аркадий ухмыльнулся — коротко, с оттенком разочарования: было бы прекрасно прокатиться с ними, но дисциплина и долг перевешивали желание.
— Мы будем держать с вами связь, — сказал Казаков, проверяя рацию.
— Конечно, — подтвердил Махмудов.
Тем временем Родригес собрала свой чемоданчик — контейнер с пробирками, скальпелями, реагентами, замороженными культурами контроля. По привычке проверила герметичность уплотнителей на скафандре, подтянула крепления и поднялась в кабину броневика. Азиз занял место за рулём, включил питание — электродвигатель загудел низко и ровно, будто откашлявшись перед движением, — и тяжёлый транспортер тронулся вперёд, направляясь к долине.
Навигатор смотрел вперёд с любопытством, наполовину питаемым логикой, наполовину — чистой интуицией. В сущности, информации у них было слишком мало: только астрофизические выкладки, только косвенные данные. Всё остальное — гипотезы и надежда.
— Вы думаете, что здесь кто-то мог остаться? — спросила Родригес, глядя на горизонт, где тёмная пыль растворялась в звездном свете.
Азиз ответил без колебаний — честно и твёрдо:
— Да. Думаю.
Родригес с явным интересом взглянула на него, чуть наклонив голову — взгляд был не просто вопросительным, а требовательным. Азиз вздохнул, ощущая, что от него ждут разъяснений.
— Смотри сама, Анжелина, — начал он, подбирая слова. — Тхиусс, как мы понимаем, — планетоид, который когда-то специально пригнали к Центурию. Нам известны его масса, размер, плотность, состав, скорость орбитального вращения, сила тяжести. На первый взгляд — обычное небесное тело. Но я уверен, что его превратили в станцию.
Он коротко усмехнулся, невесело, будто вспоминая давно пройденные страницы истории.
— Помнишь, в двадцать первом веке даже в нашей астронавтике были экспериментальные корабли: с пояса астероидов выбирали подходящие объекты, просверливали в них шахты, устанавливали оборудование, двигатели — и получался ракетодром. Затем такие платформы размещали над Венерой, Землёй, Марсом… Некоторые даже использовали как транспортные узлы. Удобно: естественная среда защищает тех, кто живёт внутри. Никакой дорогущей брони не нужно.
— Но они не получили широкого применения, — заметила врач. — Насколько помню, два таких транспортёра погибли… Кажется, упали на Уран из-за сбоя в управлении. При расчёте неправильно учли массу, и гравитация просто разорвала их. Остатки сгорели в атмосфере Урана…
— Да, было и такое, — кивнул Азиз. — Но проект свернули не только из-за аварий. Не все астероиды подходили для работы. Многие из тех, что летали возле Юпитера или Сатурна, становились радиоактивными — жить на них без вреда для здоровья было невозможно. Некоторые оказались слишком пористыми, рыхлыми, нестабильными… В итоге решили такие корабли больше не строить. Но мы-то знаем, — он чуть улыбнулся, — что не меньше тысячи подобных станций до сих пор используется. На одной из них — «Стрекоза» — родился мой брат, Анвар. Позже он стал командиром этой станции и, надеюсь, служит там по сей день.
— Получается, если рассуждать логически, Тхиусс может быть устроен так же? — спросила Родригес, наполовину утверждая, наполовину сомневаясь.
Броневик продолжал неспешно катиться по поверхности, и пейзаж за окнами, казалось, двигался сам. Скалы, похожие на вымершие кости какого-то гиганта, лежали в хаотическом беспорядке. Здесь и там возвышались груды валунов — словно размороженные гроздья камня, выброшенные наружу древним взрывом. Колёса оставляли за собой широкий след на плотном, тёмно-сером реголите, который под редким светом Центурия казался металлическим. Пыль поднималась слабым облаком, медленно оседая на корпусе машины.
Ничто вокруг не напоминало жизнь. Но прямота линий горизонта, отточенная ровность некоторых склонов, и странная симметрия несколькими десятками метров впереди — всё это только усиливало ощущение, что Тхиусс не так прост, каким кажется.
— Я надеюсь, что это так… — сказал Азиз, глядя вперёд, туда, где пейзаж казался бесконечным. — Говорят, математика универсальна, и в любом мире разумная жизнь использует одни и те же принципы, пытаясь понять устройство реальности. Кто знает — возможно, идея использовать астероиды или планетоиды как базы тоже носит универсальный характер…
Некоторое время они ехали молча, и только шорох реголита под колёсами заполнял паузу.
— Если внутри спутника есть полости, — продолжил он, — значит, нам нужно попасть туда. Но как? Тхиусс по объёму почти равен Луне. Это огромный объект. Найти вход будет непросто. Разве что он чем-то выделяется, чтобы его можно было заметить сразу.
— Я думаю, шлюзовая система должна существовать, — добавил Азиз. — Инопланетным существам всё равно нужен способ защититься от космического пространства. Никто не может жить в открытом вакууме…
— А ксилоксы? — усмехнулась Родригес, искоса взглянув на него.
— Ладно, — чуть улыбнулся он, — кроме ксилоксов. Эти вообще отдельная история. Но если на Центурии жили те, кто пользовался атмосферой, значит, они дышали. Им нужен воздух. И шлюзовая система — абсолютная необходимость. Хотя кто знает, какими они были? Вдруг — шестиногие, пятиглазые? Может, похожие на медуз? Или на червей? Хищники… ползают под почвой, набрасываются на всё, что содержит протеины и белки…
Родригес покачала головой:
— Если это примитивные формы жизни, то подобное возможно, — сказала она. — В дикой природе цепочка проста: есть хищники, есть жертвы, одни существуют за счёт других. Но разумные организмы — это другое. Они используют технологии, выращивают искусственные белки и углеводы, зависят от среды куда меньше. Вряд ли нас кто-то здесь будет рассматривать как еду. Да и метаболизм может быть совершенно иным — не всякая пища подойдёт.
Махмудов тихо фыркнул:
— Дорогая Анжелина, что мы вообще знаем о чужеродной жизни? Большинство планет, которые мы изучали, оказались практически стерильными. Одно время предполагали, что подо льдом Европы, в океане, могла возникнуть жизнь — и что? Не нашли ничего. А вот на Авроре случайно обнаружили какие-то одноклеточные формы… и до сих пор учёные спорят, занесли ли их кометы или астероиды. Теперь Аврора закрыта для колонизации — там работают только астробиологи.
— Я в курсе… — тихо сказала Родригес.
— А что касается разумной жизни, — продолжил он, — то мы её повстречали. Чем всё закончилось? Контактом? Обменом знаниями? Да брось. Кровавой мясорубкой, стоившей человечеству несколько миллиардов жизней. Вселенная оказалась слишком тесной для двух развитых цивилизаций. Не зря писатели прошлого говорили, что двум разумным видам, похоже, нет места рядом. А нас — миллиарды…
Он запнулся, будто пытаясь подобрать слова, и добавил тихо:
— И никто не знает, сколько геркулан на самом деле. Может, миллиарды… может, триллионы.
Повисла долгая пауза.
Анжелина наконец решилась спросить:
— Азиз… а вы видели геркулан? — она говорила серьёзно, почти шёпотом. — Официально утверждают, что их никто никогда не видел. Но я уверена — это неправда. Не может быть, чтобы за всю войну ни одного не взяли в плен. Это ведь абсурд. Я уверена, они захватили множество наших… и мы — их.
Махмудов слегка прищурился, словно примеряясь к словам. Некоторое время он молча вёл броневик, только редкие толчки по неровному грунту нарушали тишину. Наконец, он негромко сказал:
— Сам я их не видел. Но однажды мне попался закрытый отчёт…
Анжелина насторожилась, и Азиз продолжил, понизив голос, будто кто-то мог подслушать их в пустоте:
— Это произошло, когда я перевозил группу исследователей с Плутона на Землю. Ребята были молчаливые, всё время держались обособленно. Запирались в каюте, проводили совещания часами, а потом сразу уходили. Никаких разговоров, никаких откровений — только работа.
Он криво усмехнулся, вспоминая тот день:
— После одного из их совещаний я зашёл в кабинет, чтобы предупредить об остановке — у нас там была короткая задержка. Дверь не была заперта. Я заглянул — пусто. На столе оставили отчётный модуль. Любопытство, сам понимаешь… включил микрочип, пролистал первые страницы. Не всё успел просмотреть, но главное — понял.
Он замолчал, будто взвешивая, нужно ли говорить дальше.
— После одного боя, — наконец сказал он, — на Плутон упал геркулан. Упал прямо с орбиты. Как — неясно. Может, взрывом выбросило из корабля, и по инерции он ушёл в космос, пока гравитация Плутона не притянула. Его нашли в ледяных разломах — замёрзшим, мёртвым. Случайно. Какая-то экспедиция проверяла датчики и наткнулась.
— Но… — Анжелина прерывисто вдохнула, — они ведь уничтожают себя, если им угрожает плен?
— Обычно да. У них система самоуничтожения встроена прямо в организм. Они никогда не хотят попасться нам — даже мёртвыми. Но у этого механизм не сработал.
— И что… он сохранился?
— Был сильно деформирован — скорее всего, при падении. Но образ увидеть можно было вполне.
Анжелина придвинулась ближе, глаза расширились:
— На кого он был похож? Человек? Насекомое? Животное?
Азиз пожал плечами:
— Я видел фотоголограмму. И скажу сразу — это не человек. Даже близко не человек. Это существо, выросшее в иной биологической среде, по другим законам… Это рептилия. Гермафродитная. Но даже это ничего бы нам не дало — если бы не механика.
— Механика? — брови Родригес взметнулись вверх.
— Да. Он биомеханический. Полукиборг. Но не в привычном смысле. Они не рождаются такими — становятся. Учёные анализировали ДНК: никаких механических вкраплений в эмбриональном периоде не обнаружили. Значит, механические элементы вводятся позже — возможно, когда организм достигает зрелости.
— Но зачем?
— Существуют версии. Усиление живучести — в десятки раз. Возможность продолжать бой, даже когда девяносто процентов тела разрушено. Механика держит форму, мозг контролирует механизмы, организм продолжает действовать. Представь: у него мозг — нейронный суперкомпьютер. Не орган в нашем понимании, а нечто, что может перерабатывать данные так, как нам и не снилось.
Он вздохнул.
— Такой мозг управляет встроенной техникой, компенсирует биологические повреждения, выстраивает стратегии прямо в бою… Поэтому уничтожить геркулана невероятно трудно. Убить — одно. Остановить — другое. Даже без тела он способен атаковать. Лишь бы мозг оставался активен хоть частично.
Анжелина слушала затаив дыхание.
Азиз произнёс глухо:
— Вот почему он не нуждается в компьютерах. Он и есть компьютер. Его организм — машина. И это делает их страшнее всего остального, с чем мы сталкивались.
Анжелина молчала, пытаясь переварить услышанное. Слова Азиза ложились в сознание тяжело, как холодные камни, и мысли разбегались, не находя опоры. Слишком необычным было то, что рассказал товарищ, слишком невероятным, чтобы принять без сомнений. Но и отвергнуть это сразу она тоже не могла.
Азиз не торопил её. Он просто вел броневик вперёд, держась уверенно, но осторожно, избегая крупных трещин и завалов. Под колёсами мелькал однообразный, мёртвый ландшафт: россыпь валунов, глубокие кратеры, мелкие лунки, старые ударные каналы — всё было усеяно толстым, рыхлым слоем пыли, похожей на сухую золу. Она взлетала от малейшего движения транспорта легкими облачками, будто не имела веса, и тут же опускалась обратно, оседая на корпус машины.
Тем временем Менатеп уже вынырнул из-за линии Центурия. Его лучи, искажённые атмосферной пылью и отражениями, медленно разогревали поверхность Тхиусса. Серо-черные камни словно начали расплавляться в дымчатом воздухе, становясь блестящими, будто политые маслом. Термодатчик в кабине показывал уже семьдесят градусов — жару, от которой могла деформироваться техника, если бы не защитные покрытия.
Анжелина всё же первой нарушила молчание:
— Почему всё это держат в тайне?
Азиз пожал плечами, глядя вперёд:
— Не знаю. Наверное, есть причина. Я же сказал — узнал об этом случайно. И никому не рассказывал. Даже Нилу — хотя был должен. Но как ты понимаешь, чтение закрытых документов — прямое нарушение закона о тайнах. Для прокурора этого вполне бы хватило, чтобы меня обвинили в незаконном доступе к информации военного значения.
Анжелина слабо улыбнулась, отводя взгляд:
— Не бойся, прокурору я ничего не скажу.
Этой фразой она сразу сняла напряжение, которое невидимо висело между ними, будто плёнка страха или вины растворилась в нагретом воздухе.
Азиз усмехнулся:
— А я и не боюсь. Мы слишком далеко от системы земного правосудия. До нас прокурору не добраться ни на катере, ни пешком. — Он покачал головой. — Но всё равно не понимаю, зачем скрывать правду. Миллиарды людей имеют право знать, с кем мы воевали.
— Возможно, руководство решило, что это деморализует людей, — предположила Родригес. — Ведь трудно принять мысль, что против нас выступают разумные биокибернетические существа, которые превосходят нас и физически, и интеллектуально. Многие не выдержат такого давления.
— Да, — согласился Азиз. — В прямом бою десантнику очень сложно победить геркулана, даже имея «мускулатор» и скорострельный бластер. В боях на одного убитого геркулана приходилось пятьдесят, иногда шестьдесят землян. Я думаю, что те учёные, которых я перевозил, изучая мозг геркулана, пытались создать компьютеры нового типа — основанные на его принципах. Не просто электронные системы, а бионические. Потому что они были не биологи в чистом виде, а биоинженеры. Они чертили схемы, проектировали модели.
— Думаю, они хотели создать его аналог, — пробормотала Анжелина. — Биокибернетического бойца, который мог бы сражаться с геркуланами на равных.
Азиз кивнул:
— Допускаю.
Женщина задумчиво посмотрела в стекло, на проплывающие мимо валуны:
— Но всё же я уверена — между разумными существами всегда есть нечто общее. Например, и мы, и геркуланы летаем по космосу на кораблях. Не как ксилоксы, которые вообще не используют технику. Хотя, конечно, наши корабли отличаются от их кораблей…
Азиз рассмеялся беззлобно:
— Наши корабли абсолютно не похожи. Это как сравнить деревянную лодку и гравиолёт. Но ты права в одном — общая логика есть. И поэтому я считаю, что у Тхиусса должен быть вход внутрь. И мы его найдём.
— Сейчас? — удивилась она. — Я думала, что мы ищем лёд.
Азиз приподнял бровь:
— Ищем всё разом. Нам нужен лед — чтобы добывать воду и кислород. Нам нужен вход — чтобы понять, что скрывается внутри. А ещё нам нужно знать, один ли этот мир… или кто-то здесь есть.
Броневик продолжал катиться по раскалённой пыльной равнине, оставляя за собой глубокий след, будто направленную в будущее линию судьбы.
— Лёд — это, несомненно, важно, — продолжал Азиз. — Но ещё важнее понять, для чего создан Тхиусс и можно ли использовать его для нас. То есть… может ли он стать нам защитой и домом. Если ответ будет положительным, то проблема нашего дальнейшего пребывания здесь окажется решённой сама собой.
Анжелина слушала молча. Она тоже хотела этого — приюта, уверенности, будущего. Но одно дело — хотеть, другое — знать, с чего начинать.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Но как это сделать? С чего начать?
Азиз слегка улыбнулся, будто только этого вопроса и ждал. Он постучал пальцем по прибору, встроенному в панель управления броневика.
— Видишь этот гравидетектор?
— Да…
— Он предназначен для определения массы и размера объекта, чтобы боевой расчёт знал, какой снаряд применить. Ну, чтобы не палить из пушки по воробью. Но у него есть и другая функция: он позволяет просканировать поверхность и определить, где проходят полости. Если найдём такую, ведущую внутрь, значит, нашли вход.
Анжелина задумалась:
— А вдруг эта полость естественного происхождения?
— Теоретически возможно, — кивнул Азиз. — Но я сомневаюсь. Геологически планетоид мёртв. Здесь нет ни ядра, ни мантии, ни коры — ничего, что могло бы смещаться, подниматься или выталкивать породу наружу. Нет тектоники. Значит, внутренние пустоты просто неоткуда взяться. А метеориты не смогут проделать полость: их энергии хватит разве что пробить метров сорок грунта, не больше. Оставят кратер — но не туннель.
Анжелина нахмурилась:
— А если… их проделали животные? Какие-нибудь космические кроты или жуки?
Азиз только добродушно усмехнулся. И женщина сразу поняла, как глупо прозвучала её идея. Она — биолог, учёный, специалист. И прекрасно знала: в открытом космосе не существовать теплокровным организмам, да и вообще никаким сложным формам жизни. А на планетоиде без атмосферы, воды и органики жизнь невозможна по определению. Здесь не могло быть ни экосистемы, ни эволюции, ни случайных биологических сюрпризов. Гладкая механика физики — и ничего более.
Азиз снова вернулся к объяснениям:
— Любая полость должна быть закрытой, чтобы внутри удерживалась атмосфера. Если это так, то там должен быть тамбур — переходный отсек.
Он говорил долго, увлечённо, поясняя принципы давления, объёма, температурных скачков. Анжелина слушала — сначала внимательно, потом рассеяннее. Но приблизительно поняла суть.
Наконец она спросила:
— Когда же мы включим гравидетектор?
Азиз нахмурился, словно не поверив вопросу:
— Он уже включён. Ты просто не обратила внимание на дисплей. Впрочем, ничего особенного пока нет. Смотри: график показывает один слой — поверхность монолитная, никаких внутренних пустот в этом базальтовом панцире.
Броневик катился по каменной долине, обходя валуны, перешагивая через глубокие трещины. Из некоторых разломов поднимались клубы испарений — словно спутник выдыхал дым сквозь расколотые губы. Скорее всего, сублимировались замёрзшие газы: Менатеп уже разогрел поверхность до безумия, и спутник буквально шипел от внутреннего жара, будто раскалённая котлета в микроволновке. Запахов, конечно, не было — атмосфера отсутствовала, звук и запах просто не существовали здесь как явление. Но само зрелище производило иррациональное ощущение запаха горелого металла.
Температура на дисплее приблизилась к ста сорока градусам — и, возможно, это был не предел. Но в кабине находиться было вполне терпимо: климатическая система работала безупречно.
Анжелина и Азиз продолжали пристально следить за показаниями гравидетектора — тонкая, жёлтая линия на зелёном поле экрана оставалась неизменной, словно упорно скрывая тайну под каменной бронёй.
И примерно через полчаса прибор подал тревожный сигнал — тонкий, но настойчивый писк, от которого у Анжелины дрожь пробежала по коже. График на дисплее резко изменился: линия, прежде ровная, внезапно провалилась вниз, будто кто-то ножом разрезал каменную толщу. На расстоянии около ста километров от места падения катера была обнаружена первая крупная полость, поднимавшаяся из глубины к самой поверхности. Судя по данным, размер её впечатлял — не меньше десяти метров в диаметре. И главное, форма была подозрительно ровной, геометрически правильной, словно созданной не природой, а рукой инженера. Анжелина сразу поняла: ни стихия, ни какие-то гипотетические животные такого оставить не могли.
— Неужели это вход? — негромко произнесла она, будто боялась спугнуть надежду.
— Надеюсь, — таким же шепотом ответил Азиз.
Он подвёл броневик к месту, которое указывал гравидетектор. Машина остановилась, уткнувшись бампером в низкий холм, больше похожий на идеально выверенное полушарие. Когда астронавты вышли и подошли ближе, сомнений не осталось: поверхность холма оказалась металлической — гладкой, совершенно ровной, холодной, будто литой. На серо-чёрном металле ярко выделялся круг жёлтого цвета, метра четыре в диаметре. Он выглядел неподражаемо чужим: слишком симметричным, слишком ровным, слишком правильным. Солнце Центурия бликовало на гладкой поверхности, отражаясь множеством мелких холодных искр, и этот блеск напоминал окуляр гигантского глаза, наблюдающего за ними изнутри.
— Это люк… входная дверь, — первой сказала Родригес.
Азиз согласился. По его мнению, люк открывался каким-то сигналом: механизма снаружи не наблюдалось — ни петель, ни швов, ни пусковых креплений, ни даже намёка на замок.
— Гм. А что за сигнал? — изумилась врач.
— Кто его знает… Может, радиокод. Может, реагирует на голос. «Сезам, откройся», — попробовал он пошутить. — Помнишь такую сказку?
— «Тысяча и одна ночь»? Конечно помню, — усмехнулась она. — А может, всё проще? Постучимся — и откроют.
Азиз пожал плечами и лёгким раздражённым жестом постучал кулаком по жёлтому кругу. Глухой звук отозвался глубоко внутри металла, будто внутри была огромная пустота. Но люк, естественно, остался неподвижным.
Тогда навигатор снял датчик гравидетектора и просканировал металлический купол, а затем внимательно изучил цифры на дисплее.
— Ого. Три метра.
— Чего три метра?
— Толщина. Почти три метра цельного металла. Даже самые укреплённые подземные бункеры на планетах колонии не имели таких люков. Это монолит. Чтобы пробиться сквозь такую броню вручную… да хоть чем угодно… — он махнул рукой. — Это будет унизительно трудно.
Металл выглядел плотным, будто сплавом неведомого происхождения. Не было ни коррозии, ни царапин, ни следов ударов метеоритов — словно за ним кто-то ухаживал. Три метра брони означали, что простым инструментом они не справятся.
— Надо вскрыть, — пробормотал Азиз, задумчиво потерев подбородок.
Анжелина скептически качнула головой:
— И как ты намерен это сделать?
— Грубо, но ясно.
— Оружием?
— Точно — оружием.
Будучи человеком действия, Азиз направился к броневику, велел Анжелине сесть внутрь, а затем отвёл машину метров на сто и развернул многоствольную пушку. Снаряды были кумулятивного типа: они пробивали цель не силой удара, а направленной струёй раскалённой плазмы, прожигая отверстие как сварочный резак. Такие боеприпасы легко брали даже сверхпрочные сплавы — в этом и была их сила.
— Грубо. Очень грубо, — покачала головой женщина. — Может, всё же автогеном?
— Автогеном? Резать три метра брони? И где мы возьмём автоген на мёртвом спутнике? — фыркнул Азиз. — Даже корабельный лазер не взял бы такую толщину. А вот снаряд — возьмёт. Только он и может.
Он опустил защитный визор, проверил наведение и приготовился нажать на спуск.
Прежде чем произвести выстрел, Азиз быстро просмотрел боекомплект: сто тридцать снарядов — более чем достаточно для небольшого боя, а уж для пробития одного-единственного люка и подавно. Он ввёл параметры в компьютер, навёл пушку на цель, вычислил оптимальную точку попадания. Прицелился. На мгновение задержал дыхание. Потом плавно нажал на гашетку.
Раздалось низкое глухое рычание орудия — будто под корпусом броневика проснулся зверь. Машину слегка качнуло назад, едва заметно, но ощутимо: отдача прошла через шасси, как небольшой толчок землетрясения. Снаряд сорвался с направляющих и, разогнавшись до запредельной скорости, беззвучно рванул к цели — в вакууме звук не жил. Через мгновение впереди вспыхнул яркий, резкий огненный шар, подняв фонтаны раскалённой пыли.
Когда клубы дыма рассеялись, а оседающие частицы пыли перестали мелькать в лучах Менатепа, оба астронавта увидели одно: люк остался нетронутым. Даже не тускнел, не изменил блеск. На гладкой поверхности не появилось ни вмятины, ни царапины. Слоистый сплав выдержал удар, будто его даже не касались. Снаряд лишь расплавил тонкий слой пыли вокруг и оставил крошечный чёрный круг на грунте.
Анжелина тихо усмехнулась, с оттенком торжества и доброжелательного ехидства:
— О-го-го. Твоя грубая сила не помогла.
Азиз на её тон не отреагировал — только узко сжал губы. Обидно поражённый, он вовсе не собирался отступать.
— Ну, мы это ещё посмотрим, — пробормотал он, стиснув зубы, и вновь нажал на гашетку.
Пушка ожила рывком, на этот раз выплёвывая снаряды очередью. Серия вспышек одна за другой яркими мгновенными всполохами прорезала серость кратера. Менатеп на несколько секунд будто померк — настолько ослепительны были фонтаны огня. Земля под ногами дрожала, пыль взвивалась стальными вихрями, и каждый залп отдавался в груди, будто пульс самого спутника бил по телу изнутри.
Двадцать снарядов. Двадцать кумулятивных разрывов, каждый из которых сжигал целый магазин энергии. Любая земная броня уже давно превратилась бы в решето, всплыла бы дымящимся месивом раскалённого металла.
Но когда дым осел, астронавты увидели всё то же самое: гладкий круг, целый и невозмутимый, словно издевался над ними своим совершенством.
Азиз мрачно выдохнул, опуская щиты прицела:
— М-да… Двадцать снарядов коту под хвост… Здесь бы термитную бомбу направленного действия. Но, увы… — он нахмурился, чувствуя себя нелепо и раздражённо.
Анжелина покачала головой:
— И слава Богу, что у нас её нет. Вы, мужики, предпочитаете силу там, где нужно думать. Представь, что кто-то ломится в твой дом, вышибая двери, только потому что не понял, где кнопка звонка. Не думаю, что ты был бы рад таким гостям.
— Но здесь нет звонка!
— Мы плохо искали. Или просто начали не с того. Мне кажется, что ключ к замку, то есть к люку, заложен в нас самих.
— То есть? — не понял Азиз.
Вместо объяснений Родригес махнула рукой и спрыгнула с машины. Она медленно обходила металлическую полусферу, присматриваясь, пока Азиз с мрачным упорством трогал броню, пытаясь на ощупь обнаружить щель, выступ, микрорельеф — что угодно. Всё было совершенно гладко, идеально ровно.
— Пустая затея, — сердито произнёс он.
И в следующий миг вздрогнул.
Без малейшего предупреждения, без звука, без движения механизмов жёлтый круг исчез. Просто провалился вниз, как будто растворился, оставив вместо себя круглую дыру, ведущую в глубокую чёрную тьму. Это произошло настолько внезапно, что Азиз остолбенел. Он молчал несколько секунд, не в силах понять: сделал ли он это сам или люк открылся по собственной воле. Чтобы убедиться в реальности происходящего, он протянул руку вперёд — и ощутил только пустоту.
Люк исчез. Вход был открыт. Никакого взлома, никакой силы — только мгновенное, бесшумное решение со стороны невидимогo хозяина.
Стоявшая позади Родригес издала сдавленный, почти испуганный звук. Азиз резко обернулся, готовый ко всему — вдруг она ранена, давлением прихватило, кислорода не хватает? Но с Анжелиной было всё в порядке. Она просто смотрела на провал, вытянув руку вперёд, будто пытаясь убедиться, что видит реальность, а не морок.
— Люк исчез… — едва слышно выдохнула она. — Он открылся…
— Э-э-э… да, — Махмудов покосился на зияющую дыру. — Похоже, так.
— Ты на что-нибудь нажал?
Азиз отрицательно покачал головой.
— Нет… и разрази меня гром, если я понимаю, как это произошло. Я вообще ничего не делал. А ты?
Женщина замешкалась. В глазах её мелькнуло сомнение, как перед признанием в чём-то личном.
— Я тоже ни к чему не прикасалась… Только…
— Только что?
— Только я подумала, — выдохнула она. — Точнее… мысленно приказала люку открыться. Из злости, скорее. Обратилась к… чему-то. К тому, что управляло этим, — чтобы освободило нам путь внутрь.
Он уставился на неё так, словно перед ним раскрывалась пропасть.
— Ты хочешь сказать, что механизм реагирует на биоизлучение? Это телепатическая система?
— Возможно, — кивнула Родригес.
— Но откуда инопланетной технике известен наш язык, наши нейроритмы? Наша техника до такого не доросла, да и не факт, что доросла бы через тысячу лет.
Анжелина пожала плечами:
— Мы говорим о земной технологии — или об инопланетной? Слова ведь вторичны. Наш мозг работает образами. «Дерево» по-испански, по-узбекски или по-японски — это одно и то же «дерево» в мыслях. Символ. Картина. Желание. Нейросигнал. Возможно, устройство считывает паттерн — не буквы. И если наш образ совпадает с тем, что заложили создатели… оно исполняет приказ. Может, мыслят так же и геркуланы, и другие цивилизации — независимо от внешнего вида. Схема внутри может быть универсальной.
Азиз задумчиво повёл подбородком:
— Тогда наше биоизлучение, скорее всего, совместимо с их…
И мысль захватила его настолько, что он нетерпеливо продолжил:
— Хорошо, проверим: прикажи люку закрыться.
Родригес глубоко вдохнула, закрыла глаза и сосредоточилась. Через мгновение металл словно ожил: огромный жёлтый круг плавно поднялся из темноты, как будто вытесняя сам воздух, и снова сомкнулся с куполом. Не произошло ни скрежета, ни толчка — поверхность просто стала единой, гладкой, как будто люка никогда и не существовало.
— Сработало, — прошептал Азиз. Его глаза сверкнули азартом исследователя и ребёнка одновременно. — Значит, это действительно телепатическая система. Интересно… если это смогло подчиниться тебе — подчинится ли оно мне?
— Испытай, — спокойно предложила Анжелина.
Азиз кивнул, закрыл глаза, сосредоточился и мысленно приказал системе открыть люк. Он представил, как металл уходит вниз, как поверхность растворяется.
Открыл глаза.
Люк был закрыт.
— Ну? — нетерпеливо спросила Родригес.
— Сейчас, — отозвался он и повторил попытку. Ещё раз. И снова. Он менял скорость мыслей, представление действий, визуальные образы, пытался отдавать приказы словами и мысленно императивами. Но металл оставался неподвижным, безразлично-глухим.
Наконец он выдохнул, устало потерев переносицу:
— Всё. Не выходит. Не знаю почему, но система меня игнорирует.
— Не получается, — виноватым голосом произнёс Азиз. — Не знаю, почему система не реагирует на меня… Попробуй ещё раз. Может, у тебя это вышло случайно.
Он не успел закончить фразу — металл под ногами дрогнул, и люк вновь ушёл вниз, открывая тёмный провал.
— Не случайность, — спокойно отозвалась Анжелина и вскинула ладонь вперёд. — У меня всё получилось. Видишь?
Навигатор мрачно хмыкнул:
— Ну замечательно… Похоже, инопланетная автоматика феминистски настроена. Слушается только женщин.
— Если так, — рассмеялась Родригес, — то Тхиусс точно строили не геркуланы.
— С чего вывод?
— Геркуланы — гермафродиты, помнишь? У них признаки обоих полов. Им незачем выделять женский или мужской. Так что никакого феминизма — и никакого мужелюбия.
Азиз пожал плечами:
— Или частоты женского мозгового излучения просто совпадают с инопланетными.
— Тоже вариант. Думаю, позже мы это уточним.
Над холмами светился Менатеп. Слабое сияние, будто разлитое по небу, стало плотнее и насыщеннее, как перед рассветом. Оно отражалось от металла броневика и тонкими бликами ложилось на лица астронавтов, подчеркивая напряжённость момента: вокруг царила абсолютная пустота, только они вдвоём — и свет далёкой звезды.
— Или, — проворчал Азиз, — ты вообще не Анжелина Родригес, а инопланетянка, притворяющаяся человеком.
— Точно, — фыркнула она, улыбаясь. — Я с Центурия. Прилетела миллиона три лет назад. Так что делаем? Звать остальных?
Но у Азиза было своё мнение:
— Подождём. Они заняты восстановлением систем — их отвлекать нельзя. А мы сами исследуем Тхиусс и передадим результаты.
— Тогда идём внутрь?
— Идём.
Он первым шагнул в раскрытый проём. Никакого страха он не испытывал: если его пустили внутрь, значит, опасности нет. Анжелина последовала за ним с тем же спокойствием.
Они прошли метров десять, и за спиной вдруг с шумным толчком опустился люк. Металл сомкнулся, и мгновение спустя свет исчез. Тьма упала резко, густо, будто кто-то вырвал солнце из вселенной. Родригес вздрогнула и резко напрягла дыхание. В ушах гулко бился собственный пульс — казалось, тьма давит со всех сторон.
— Ты здесь? — спросил Азиз.
— Да, я рядом. Замуровали, как в пирамиде Хеопса…
— Включить подсветку?
— Подожди…
Азиз поднял руку к глазам. Датчики, встроенные в запястье скафандра, замелькали тусклыми зелёными огоньками — показатели давления росли.
— Это шлюзовая камера, — пробормотал он.
Анжелина взглянула на свой дисплей и кивнула:
— Да. Давление растёт… Почти земное.
— Это значит, что создатели Тхиусса жили в атмосфере схожей с нашей, — тихо проговорил Махмудов.
— Но мы не знаем, чем они дышат. Может, им нужен аммиак…
— Сейчас узнаем.
Азиз пробежался пальцами по кнопкам прибора. Экран вспыхнул рядами знаков — цифрами, символами и иероглифами. — Азот — шестьдесят процентов… кислород — тридцать… углекислый газ — восемь… остальное инертные газы. Помнишь тот закрытый отчёт? У геркулан нет лёгких. Они дышат кожей — рубчато-чешуйчатой тканью. И кислорода им нужно немного.
— Значит, создатели Тхиусса были устроены иначе, чем геркуланы, — сделала вывод Родригес. — У них, скорее всего, были лёгкие. Кровообращение. Биология, близкая к земной. Какая температура?
— Двадцать семь по Цельсию. Комфортная. Значит… рискнём?
Вопрос был ожидаем. Невидимые системы подготовили для людей благоприятную среду. Вроде бы всё указывало: шлемы больше не нужны. И всё же внутри что-то сжалось — тихий голос говорил: не торопись. Слова казались невесомыми: «А если это иллюзия? Мы снимем шлемы — и погибнем…» Но это был страх. Логика утверждала обратное: зачем строителям их убивать сейчас, когда могли уничтожить ещё у входа, одним импульсом?
— А если тут бактерии? Вирусы?
— Брось, — махнул рукой Азиз. — Воздух наверняка стерилен. Сначала вакуум, потом отфильтрованная атмосфера — микрофлора должна быть уничтожена.
Он говорил уверенно — но даже в этой уверенности чувствовался холодок. Хоть кто-нибудь на их месте не тревожился бы?
— Плохо ты знаешь способности вирусов и бактерий. Видно сразу — с биологией у тебя слабовато, — усмехнулась Анжелина. — Они способны переживать и ледяной холод, и страшную жару, и вакуум. Но, признаю, ты прав: если бы здесь нам угрожала опасность, инопланетяне не стали бы ждать нужного момента. Уничтожили бы с порога.
И решительно сняла шлем. На мгновение зажмурилась — будто закрыв глаза от невидимой вспышки страха — а затем вдохнула глубоко. Воздух оказался чуть суховатым, с неожиданным металлическо-солёным привкусом: тонкий запах пыли, словно примесь минералов, и легкая терпкость, щекочущая в носу. Но дышалось легко и свободно, никакого давления в груди — как на родной планете, только слегка непривычно.
— Воздух нормальный, — сообщила она спокойно.
— Ты так быстро? — удивился Азиз. В темноте он даже не понял, что она сняла шлем.
— А чего ждать?
Это было логично. После короткой паузы Махмудов отщёлкнул затворы и сбросил шлем. Сделал несколько вдохов и удовлетворённо кивнул:
— Всё отлично. Только темно. Зрение у меня — не кошачье. Неужели они обходились без света? Может, видят в инфракрасном спектре?
— Думаю, это мы просто не сделали заказ, — усмехнулась Родригес. — Надо попросить автоматику включить освещение.
— Так чего медлишь? — взорвался Азиз. — Стоим тут черт-те сколько в кромешной тьме! Ну и женщины… ну и народ…
Анжелина отмахнулась, мысленно сформулировала приказ — и коридор мгновенно ожил. Стены вспыхнули мягким голубым сиянием, словно под полупрозрачным льдом зажглись лампы. Свет был ровным, теплым, без резких теней — будто воздух сам начал светиться. Никаких ламп, никаких источников — металл сиял изнутри.
Туннель уходил вниз под наклоном, длинный, ровный, пустой. Эхолокатор уверенно показал разветвления: коридор тянулся на несколько километров, а от него отходило множество рукавов.
Азиз провёл ладонью по стене: гладкая, чуть тёплая поверхность, напоминающая полимер или композит — что-то чужое, но на ощупь живое. Пластик? Металл? Камень? Смешение всего сразу.
— Пошли? — спросил он, будто утвердился в решении.
— Идём, — ответила Анжелина.
Они двинулись вперёд уверенно, шаги отдавались мягким эхом. И было странно — всего несколько часов назад астронавты напряжённо готовились к посадке, потом пережили отчаяние, увидев следы катастрофы, потом надежду, когда починили оборудование. Сейчас же впервые появилось ощущение, что всё идёт так, как должно. Как будто внутри возник стержень спокойствия: они выживут. И не просто выживут — поймут смысл того, что открыто их взгляду.
Тхиусс казался ключом. Культура, техника, разум — возможно, союзник против геркулан. Азиз шёл и думал: если объединить силы, если получить знания, если использовать машины чужой цивилизации — можно победить врага.
Анжелина думала иначе. Её интересовали чувства и ценности: есть ли у пришельцев понятие добра, справедливости, красоты? Понимают ли они мир так, как люди? Сумеют ли говорить с ними не оружием, а мыслью?
Так, молча и сосредоточенно, они прошли около двух километров. Попадались боковые коридоры — такие же гладкие, такие же освещённые голубым светом. В стенах виднелись редкие круглые жёлтые люки, аккуратные, ровные — повторение той же конструкции, что была у входа. Но на мысленные команды они не реагировали. Никаких движений, никакой отдачи.
— Заперто, — заключил Азиз.
— Наверное, нужен пароль, — предположила Анжелина. — Или другой способ доступа.
Туннели множились. Эхолот показывал глубину и масштаб: сеть коридоров уходила далеко, запутанно, сложнее, чем муравейник.
— Мы можем идти долго туда, не зная куда, — заметил Азиз. — Я включил систему запоминания маршрута, так что вернуться сможем без проблем. Вопрос: что вообще здесь искать?
— Командный центр, — уверенно сказала Родригес. — Точку управления. Или место, где можем получить информацию.
— Согласен. Но эхолот показывает три тысячи ветвей. Три тысячи! У нас не хватит жизни, чтобы всё обойти.
Родригес остановилась, ошеломлённо уставившись на прибор. Экран светился множеством линий — карты коридоров уходили в темноту глубже, чем позволяла логика. Рисунок был невозможен: сложный, бесконечный, пугающе упорядоченный. От масштабов у неё сжалось горло.
— Так что ты предлагаешь? — спросила она, чувствуя, как впервые за последние минуты в сердце снова шевельнулась тревога.
— В детстве я читал сказку, — начал Азиз, глядя на карту туннелей так, будто видел в ней древний узор судьбы. — Путешественники подошли к огромному камню, а на нём было написано: «Пойдёшь налево — богатым будешь, направо — счастье найдёшь, а прямо — смерть». Им, по крайней мере, дали выбор. А нам никто ничего не предлагает. Никаких указателей. Никаких надписей. Путеводителя нет. — Он вздохнул. — Так что, нужна твоя палочка-выручалочка...
Анжелина моргнула — удивление и лёгкое раздражение смешались в выражении её лица:
— Я — палочка-выручалочка?
— Конечно. Ведь только к тебе прислушивается телепатическая система Тхиусса. Попробуй приказать ей показать дорогу к центру управления.
— Верно...
Она закрыла глаза, сосредоточилась — и внезапно пол под ногами начал светиться. Не ярко, не пугающе — мягкое, глубокое красное пятно, словно под слоем прозрачного стекла загорелся рубин. Таинственно и живо. Тепла не было — только свет, который, подобно живому существу, дрогнул, вытянулся в полосу и поплыл вперёд, мерцая впереди, приглашая идти за ним. Казалось, что сам тоннель стал дорогой, подчинённой их мысли.
Они переглянулись. И последовали за светом.
Пятно вело их всё глубже и глубже — ещё два километра тишины, мягкого сияния и чужого дыхания в стенах. Наконец, коридор расширился, потолок поплыл вверх, и астронавты вступили в гигантское помещение, где пространство вдруг стало похожим на древнеримский амфитеатр.
— Ух ты... — выдохнула Анжелина одними губами.
Зрелище было невероятным.
По кругу стояли колоссальные колонны — гладкие, с отблеском металла и камня одновременно, словно литые из звёздной пыли. Они уходили ввысь на десятки метров и поддерживали огромный золотистый свод, где текли красные и синие электрические молнии — тихие, шелковистые, будто наэлектризованные нити света оживали в воздушных потоках.
Стены переливались всеми цветами радуги — не хаос, а ритм, дыхание цвета. Масса оттенков вибрировала так, что зрение не успевало фиксировать детали, зато сознание наполнялось странным спокойствием. Не было ни головокружения, ни тошноты, ни перегрузки — наоборот, цвета открывали внутри простор. Душа будто расширялась, освобождаясь от сдавливающих мыслей. Нежное сияние заполняло каждый уголок разума тихим согласием.
— Система цветоэмоции, — сказала Родригес. — Цвет влияет на психику. Возможно, это помогало им думать, решать, чувствовать. Снимало стресс, тревогу… или вдохновляло на действия.
— Похожее на наркотик, — буркнул Азиз, и в голосе прозвучала настороженность. — Я лучше включу шлем. Или попрошу всё перекрасить. Пусть будет так, как в коридоре — спокойный, однотонный цвет.
По сигналу Анжелины стены мягко потемнели, и свод засиял ровным голубым светом — холодным на вид, но уютным по ощущению. Атмосфера тотчас изменилась: пространство стало похожим на зал ожидания перед важным разговором, где ничто не отвлекает от мыслей.
— Интересно, что здесь происходило? — произнесла Анжелина, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.
Помещение поражало грандиозностью: диаметр — не меньше четырёхсот метров, высота — около сотни. Свод висел настолько высоко, что казалось, он плавает в воздухе. Ступени-террасы уходили уступами вверх, образуя кольца, каждое выше предыдущего, как в амфитеатре. Только кресел не было — видимо, инопланетяне либо стояли, либо сидели на движущихся конструкциях, либо… просто не нуждались в мебели.
В центре зала пол образовывал идеально круглую площадку — гладкую, матовую, с намёком на скрытый механизм под ней. Она напоминала арену, лабораторный круг, трибуну для выступлений и одновременно пульт управления.
На стенах виднелись углубления — возможно, проекционные панели или окна неизвестных приборов. На одном из кольцевых ярусов мерцал огромный вертикальный прямоугольник — похоже на экран или дверь в иное помещение.
Сила инженерной мысли поражала: здесь всё дышало гармонией и точностью. Казалось, архитектором был не один разум, а цивилизация в целом — и строили они не просто зал, а сердце мира.
— Думаю, это было место совещаний, — произнёс Азиз, замедлив дыхание. — Они собирались, обсуждали, управляли спутником. Цвета, возможно, настраивали на диалог…
Он осмотрел зал, морщась:
— Просто я воспринимаю это… иначе. Не как место для спокойного разговора. Скорее — как живое существо, которое смотрит на нас. И ждёт.
Напиши:
- А мне нравилось, - заметила врач. – Может, я, как женщина, воспринимаю мир иначе, но световой спектр на меня действовал особо позитивно.
- Ага... а еще говоришь, что автоматика не действует по феменистскому принципу... А это что?
Тут они заметили в центре амфитеатра странную конструкцию — закрытый бутон цветка, только гигантских размеров, высотой почти в три человеческих роста. На первый взгляд он казался органическим, словно настоящим, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: лепестки выполнены из металла. Не холодного и грубого, а гибкого, мягко отражающего свет, полупрозрачного на изгибах. Казалось, этот материал мог растягиваться, сгибаться, перетекать из формы в форму, словно живая ткань. Поверхность мерцала золотистыми бликами, и при каждом шаге отражения менялись, как будто внутри ходили световые волны. Металл издавал тихий шелест — возможно, это были колебания поля, а может, собственный «дыхательный» ритм устройства.
Они сделали пару шагов вперёд — и бутон ожил. Лепестки, вибрируя дрожащим светом, стали раскрываться. Движение было плавным и в то же время быстрым, как будто цветок ждал именно их. Изнутри открылось нечто вроде ложа — гладкая, овальная платформа, чуть вогнутая, светящаяся мягким белым сиянием.
Анжелина уже собиралась подойти ближе, но Азиз резко взял её за руку, не скрывая тревоги:
— Ты куда?
— Вперёд. А что?
— А вдруг это мясорубка, — хмуро сказал он. — Ты сядешь на это ложе, оно закроется — и от тебя останется фарш.
Родригес раздражённо выдохнула:
— Не говори глупостей. Для приготовления мяса такие штуки обычно не ставят в храмовых залах, — она кивнула на пространство вокруг. — Или ты хочешь назвать это жертвенным столом?
Азиз обвёл рукой свод, ступени, сияние стен:
— А ты знаешь, что именно здесь происходило? Откуда уверенность, что это безопасно? Создатели не оставили инструкций.
Анжелина покачала головой с лёгкой усталостью — но без раздражения:
— Мужчины почему-то видят мир через призму угроз. Но не всё делится на жертв и хищников. Это не инструмент убийства, а машина. Я уверена — она даст нам доступ к информационно-кибернетической системе Тхиусса.
— То есть… место контакта?
— Именно. Но не электрический стул и не мясорубка. И не жертвоприношение.
— Хорошо, — он всмотрелся в платформу. — И что дальше?
Анжелина искренне удивилась:
— Как что? Ради этого мы сюда пришли. Нужно сесть туда и попробовать установить связь.
Махмудов нахмурился:
— Почему именно ты?
— Во-первых, — она спокойно посмотрела ему в глаза, — ты командир, и отвечаешь за миссию. Во-вторых, телепатическая система реагирует только на моё нейронное поле. Значит, только мне будет доступна информация. — Она кивнула на его нагрудный прибор. — И кроме того, у тебя есть «маскулатор» — в случае опасности ты вытащишь меня оттуда быстрее, чем я успею испугаться. Ну, и ещё сотня причин, которые тебе, думаю, перечислять не нужно.
Азиз усмехнулся сквозь волнение:
— Меня убедили не первые три довода. А вот сотня остальных — очень даже. Ладно. Иди. Я рядом.
Он не признался, что дело было не в аргументах. Родригес нравилась ему — как человек, как партнёр по миссии, как женщина. И идея подвергать её риску отзывалась в груди холодным страхом. Но спорить было бессмысленно: в словах Анжелины звучала уверенность, и сам зал словно поддерживал её, дыша спокойствием.
Порой решения приходят не из разума, а из невысказанного чувства, интуитивного сигнала — того, что воспринимается без слов.
«Трем смертям не бывать, — подумал Азиз, глядя на распахнутые лепестки конструкции. — Если суждено человеку сгореть, он не утонет. Но что же суждено нам?»
Тем временем Анжелина взобралась на цветок и осторожно устроилась на ложe — поверхность была тёплой и слегка пружинящей, словно подстраивалась под её тело. Она хотела сказать что-то Азизу, но не успела: лепестки плавно сошлись, сомкнувшись над ней, и ложе исчезло в закрытом бутоне.
Махмудов сделал шаг назад, инстинктивно напрягшись, хотя оружия не достал. Встроенный в скафандр компьютер неустанно повторял одно и то же: опасности для жизни и здоровья человека не существует — ни внутри конструкции, ни здесь, снаружи.
Спокойным Азиз не был. Напряжение нарастало — туманное, вязкое, оттого особенно неприятное. Он чувствовал, как тонкая плёнка тревоги сжимает грудь: когда разум сталкивается с неизвестным, страх рождается не от угрозы, а от невозможности дать ответ. Зачем эта машина? Что сейчас происходит с Родригес? Всякое воображение невольно скатывалось по самому тёмному пути — и от этого становилось еще хуже.
Постояв так минут десять, он всё же не выдержал и осторожно стукнул кулаком по корпусу цветка. Тот оказался крепким, тяжёлым, однако от удара вибрировал мягко, не металлически — словно был сделан из плотного шероховатого пластика, немного упругого и теплого на ощупь.
Немного подумав, навигатор активировал анализатор в скафандре. Прибор попытался определить химический состав материала, но данные оказались крайне скудными — устройство не смогло провести полноценную экспертизу. Зато другие сенсоры показали, что внутри конструкции идёт интенсивный энергообмен: циркуляция импульсов, вероятно, данных, электрических и биополей. Но ни один из приборов не фиксировал угрозы. Всё происходящее выглядело не как опасность — а как процесс.
…Тем временем оставшиеся на разбитом катере астронавты продолжали ремонтные работы. Им удалось наладить временную систему энергоснабжения: провели новые кабели, подключили сохранившиеся передатчики, обошли повреждённые участки схем. В нескольких отсеках включили грубо собранные из уцелевших деталей калориферы — примитивные, шумные, но работающие. Воздух становился суше и теплее, постепенно исчезал ледяной пар.
Запустили и рекуператор: теперь воздух очищался от углекислого газа, проходил через фильтры, и часть молекул вновь превращалась в кислород. Пусть эффективность была не идеальной, пусть прибор гудел, как перегруженный двигатель, но по оценкам Аркадия, система могла поддерживать приемлемые условия какое-то время. Дальше — как получится.
Отдохнув, Сакё занялся обустройством жилого отсека. Он нашёл среди разбитого груза несколько больших цветных плёнок — изображения, вероятно, извлечённые из научного хранилища. И решил развесить их на стенах, чтобы скрыть серость и вмятины, оживить тесное помещение, похожее уже больше на металлический бункер, чем на корабль.
Картины были странными. Не пейзажи, не натюрморты. Пятна и линии, будто сотканные из света. Геометрия, от которой кружилось зрение. Формы, напоминающие одновременно и хаос, и закономерность. Неуловимый ритм цвета и структуры — как если бы кубизм и сюрреализм вступили в союз и породили что-то третье.
Казаков, увидев это, ошарашенно присвистнул:
— Ё-ма-ё... Что за художественный гений это сотворил? Точно не Пикассо, не Леонардо да Винчи и уж точно не Айвазовский…
— Это природа, — спокойно ответил Сакё, поправляя одну из плёнок.
— Природа? Это название картины?
— Нет. Это сделала природа. Она и есть художник.
Аркадий почесал затылок, пытаясь сложить услышанное в смысл:
— Я что-то не догоняю…
Проходивший мимо Мутару остановился и добавил:
— Это снимки нейтронного микроскопа. На них клетки нейронов человеческого мозга. А вон там — простейшие организмы: амёбы, инфузории.
— Вот как?.. А откуда это добро?
— Из электронного архива Анжелины.
— Ну-ну… — Казаков посмотрел на разноцветную мозаику, будто надеясь увидеть в ней секрет. — Вкусы, конечно, занятные. Такими картинами нынче интерьер не украсишь… И продать точно не выйдет.
Он усмехнулся — но усилие смеха было слабым. В этих изображениях было что-то большее, чем просто «картинки»: они напоминали людям, что жизнь — даже в бесконечно малом — куда сложнее, красивее и непредсказуемее, чем кажется.
- Будут в моде, когда она просунет тебе в кишки телевизор и сфотографирует внутренности, вот это будет самая чудесная картина, – парировал Мустафа. Обычно он не ехидничал, скорее наоборот — был спокойным, уравновешенным, но сейчас колкость сорвалась сама собой. Видимо, замечание товарища показалось ему не к месту. – Я куплю у Родригес эту фотографию...
Оба они на секунду представили такую картину: внутреннее пространство человеческого живота, багрово-алое, влажное, извилистое, подсвеченное приглушёнными огнями приборов; в центре — телевизионный экран, торчащий между петлями кишечника, словно нелепый артефакт современности в пещере из плоти. Всё это выглядело одновременно пугающе, абсурдно и комично.
- Хм… хорошо, я поставлю тебе автограф на фото моего пищевода, – засмеялся белорус. На самом деле Аркадий не хотел никого задевать или нервировать, просто попытался разрядить обстановку — все были измучены тяжёлой работой и холодом. – Я попрошу Анжелину...
Он вдруг осёкся.
– Кстати... что-то наших друзей давно нет. Давно они выходили на связь? Загулялись...
Комацу взглянул на часы, потом медленно покачал головой:
– Да, давно. Четыре часа назад...
– Четыре часа?! – Аркадий подскочил, будто его ткнули разогретой спицей. – Они уехали четыре часа назад?
– Да. И ни разу не выходили на связь, – произнёс электронщик. Его голос был сдержан, но тревога звучала в каждом слове. Казалось, он напрягся весь, от плеч до пальцев, готовый сорваться с места.
– Куда они могли поехать? – Казаков бросился к иллюминатору. Он всматривался в унылый ландшафт Тхиусса: серо-бурые холмы, гладкие как стекло камни, изломанные тени, дрожащие от солнечного ветра, пустота, растянувшаяся от горизонта до горизонта. Всё казалось одинаковым, мёртвым и безнадёжно запутанным — как будто сама планета нарочно скрывала следы.
– Как куда? Искать воду...
– Гм... могли же сообщить, где они. Это же не шутки — четыре часа не подавать сигналы...
Аркадий стал поспешно натягивать скафандр.
– Ты куда? – остановил его Абдул.
– Выхожу наружу.
– Не глупи. Если они уехали далеко, то ты в скафандре их не найдёшь. Мы даже не знаем, где они, и определить не можем: наши радиосканеры недостаточно мощные, чтобы их засечь, – разумно ответил Сакё, хотя понимал, что просто сидеть и ждать — тоже не выход.
– И что ты предлагаешь?
– Вызывать их по рации...
– А если не ответят?
Японец не успел раскрыть рот, как в наушниках вдруг зазвучала странная мелодия — плавная, будто волна, насыщенная переливами, напоминающая сразу органные аккорды и плеск воды. А затем раздался знакомый, живой, дрожащий от эмоций голос:
– Ребята, всем привет!
– Анжелина! – разом вскрикнули все в отсеке. – Уф, наконец-то... Куда вы пропали? Что там у вас?
– Ребята, вы не поверите, что мы тут обнаружили, – голос Родригес звучал загадочно, почти торжественно. – Но я уверена, что наша ситуация радикально изменилась...
– Вы нашли воду?
– Воду? Ах да... конечно, здесь много и воды...
Аркадий с тревогой посмотрел на товарищей. Он не понимал, что она имеет в виду. Лоб прорезала морщина; глаза сузились, будто он пытался разглядеть смысл в темноте. В движениях появились резкость и беспокойство. Плечи напряглись, словно мышца, готовая сорваться с места. Его лицо выражало смешанные чувства: облегчение от того, что друзья живы, и растущий страх — что с ними не всё в порядке, что они изменились, что голос Анжелины звучит как-то... иначе.
– Э-э, Анжелина... У вас всё в порядке?
– Да, в порядке... А что тебя беспокоит, Аркадий?
– Ты как-то странно говоришь... Что ещё кроме воды можно найти? Грибы с макаронами? Или курицу, которая высидит для нас яйца для омлета? Где Азиз?
Послышался вздох Анжелины.
– Азиз рядом, но он пока меня не слышит. Мы не в броневике, а в центре управления Тхиуссом... Не изумляйтесь. Мы знали, что этот спутник искусственный. Так оно и есть. Это боевая станция, предназначенная для охраны планеты. И сейчас вся её система подчинена мне. Можно сказать, что я — хозяйка Тхиусса!
– Оп-ля, – пробормотал растерянно бортмеханик. – Ты не шутишь?
– Какие шутки, господин Казаков! – послышался сердитый голос в наушниках. – Мы с Махмудовым находимся в центральном помещении этой станции. Я при помощи местной системы воздействую на электронный комплекс броневика, и автопилот приведёт его обратно к катеру. Вы садитесь на него и переключите на повторный курс к нам. Увидите тамбур – это холм с открытым люком.
– Да?.. И что?
– Я приведу вас в центр управления... Вы узнаете то, что позволит нам заново посмотреть на все наши проблемы...
– А что с катером?
– С катером?.. Ах, бросьте его, он уже не нужен нам. На Тхиуссе есть все условия для нормальной человеческой жизни. Здесь могут спокойно проживать пять миллионов живых существ... Ресурсы на станции огромные...
Тут Сакё спросил:
– Вы нашли жителей Тхиусса? Был контакт?
– Нет, жителей не нашли... Их здесь нет... Контакта не было. Но это не означает, что его не будет... Знаете, не стану больше ничего говорить – просто приезжайте!
И она отключилась.
Находившиеся на разбитом катере астронавты переглянулись. На лицах читалось недоумение, растерянность — и в то же время слабое облегчение. Словно с их плеч сняли тяжёлый груз: проблема выживания, казалось, растворялась. Несколько минут назад все думали, что дни их сочтены, но теперь перед ними вдруг открылась перспектива — странная, пугающая, но всё же надежда.
Аркадий хмыкнул и стал натягивать скафандр. Остальные молча последовали его примеру — усталые, но собранные. Не прошло и получаса, как к катеру подкатил броневик. Понятное дело, что внутри никого не было. Астронавты заняли свои места и включили автопилот.
Поездка по мёртвой планете оставила странное впечатление: металлический корпус броневика глухо вибрировал, переезжая застывшие каменные пласты. За прозрачными щитками проплывали валуны, кратеры, серая пыль, бескрайние пустые пространства. В небе висела холодная звезда, и тьма безветренного ландшафта казалась чужой, враждебной, беззвучной. Только ровный гул двигателя и легкое покачивание говорили о движении — будто мчались по бездушной земле, где миллионы лет никто не оставлял следов.
Более того, броневик въехал внутрь полости и продолжил движение уже по коридору Центурия. Он был освещён: стеновые панели разгорелись мягким голубоватым сиянием. Аркадий изумлённо огляделся и произнёс:
– Да-а... Значит, мы правильно сделали, что вначале посетили этот планетоид...
Другие в знак согласия только кивали.
Вскоре они оказались в амфитеатре. Там находились Анжелина и Азиз, которые вели оживлённую дискуссию. Не дав товарищам толком осмотреть пространство, женщина усадила всех на скамьи и начала говорить:
– Итак, я установила телепатический контакт с Мозгом — главным устройством планетоида Тхиусс. Это нечто кибернетическое, механизм, который управляет всей системой и обеспечивает выполнение задач, поставленных перед ним... э-э-э... скажем так, существами «икс». Не стану пока давать расшифровку, кем они были...
– Но это самое главное! – возмутился Казаков. – Я хочу знать, кто они — эти инопланетяне!
– Этого хочу знать и я, – ответил Махмудов. – Но оставим это в качестве «закуски», а сейчас выслушаем то, что хочет сообщить нам Анжелина.
– Да-да, конечно, – поспешно согласился Аркадий, чувствуя укоряющий взгляд товарищей.
– Хочу сказать, что планетоид – это пропланета, то есть несформировавшаяся планета по разным причинам, но которую инопланетяне использовали для создания боевой станции...
– Боевой? – нахмурился Азиз, вздернув левую бровь. Ему это не совсем понравилось.
– Да, именно боевой, однако строили Тхиусс не геркуланы. Существа «икс» приволокли планетоид из-за орбиты Рэма, там, где мы, кстати, напоролись на мину геркулан, чтобы защитить свою планету — Центурий. Так что Тхиусс и Дик – это станции охраны, которые выполняли свою задачу.
– Значит, здесь есть оружие? – уточнил Мустафа.
– Есть, и довольно мощное. Почему существа «икс» пошли на такой шаг — строительство боевых станций? Отвечаю: они опасались мести геркулан...
– Геркулан? Значит, и они пострадали от этих коварных созданий? – воскликнул бортмеханик.
Азиз нахмурился ещё сильнее:
– Подожди... ты сказала «месть»... Что это означает? Почему геркуланы мстили этим существам? Что за вражда была между ними?
Не все сразу обратили внимание на слово «месть», больше сосредоточившись на информации о геркуланах. Теперь же все задумались, каждый по-своему оценивая масштабы конфликта, возможности этих существ и последствия для нынешней ситуации. Было видно, как по лицам пробегали разные эмоции: растерянность, удивление, тревога, любопытство и даже лёгкий страх перед неизвестным противником, чьи мотивы столь далеко выходят за привычные человеческие рамки. Внутри каждого крутились вопросы: как могли существовать такие существа, почему их вражда охватила несколько планет и к чему приведёт их присутствие теперь?
Родригес не стала тянуть время:
– Это была месть, и вполне справедливая... Начну с истории Менатепа... На сегодняшний день мы в известной части Вселенной столкнулись только с одной высокоразвитой цивилизацией, других высокоорганизованных существ мы не встретили. Ксилоксы, как известно, не являются разумными. Но геркуланы... это самые быстрые, интеллектуальные и хищные создания, и они... родились здесь!
– Здесь? На Центурии? – вскочили все, но одним взмахом Анжелина усадила их обратно.
– Нет, не на Центурии, а на Джоалии. Именно эта планета была прародиной геркулан, и она находилась практически на таком же расстоянии от Менатепа, как и Центурий. Получилось так, что в одной солнечной системе почти одновременно возникла жизнь, только она имела разные формы и виды на разных планетах. На Джоалии это были геркуланы, а на Центурии — существа «иксы». О существовании друг друга они не знали долгое время, пока не вышли в космос — а это сделали они почти одновременно.
– И? – нагнулся вперед Сакё, весь напряжённый.
– Но «иксы» это сделали чуть раньше, и именно им достался галактий…
– Здесь есть галактий?
– Да, существа «икс» обнаружили его на Рэме и Унитроне и стали добывать. Поэтому Тхиусс и Дик функционируют на этом источнике энергии. И вся промышленность Центурия тоже… Несмотря на то, что инопланетяне узнали о существовании друг друга, никто, как ни странно, не выразил желания вступить в контакт, и так они просуществовали тысячи лет, пока геркуланы тоже не захотели добывать галактий.
– И тут интересы их схлестнулись с интересами существ «икс»? – предположил Азиз.
– Точно. Галактия не была столь обильна, чтобы удовлетворить потребности двух цивилизаций, поэтому существа «икс» первыми проявили агрессивность. Они атаковали корабли геркулан, уничтожив часть из них. Потери, естественно, были значительными. В ответ те тоже начали сбивать промышленные станции над Рэмом.
– Так начинались войны… – грустно произнёс Аркадий, а Мустафа тяжело вздохнул.
Родригес согласилась:
– Увы, это так… Началась межпланетная война. Существа «икс» решились на мощный удар. Они создали две боевые станции — Тхиусс и Дик (отмечу, что у них названия иные, но мы будем использовать наши, чтобы было проще и привычнее). Их объединённая мощь была настолько велика, что энергетического удара хватило, чтобы нанести удар по Джоалии. Помните тот огромный шрам на планете? Кратер Комацу? Вот это и есть попадание заряда от пушек Тхиусса и Дика. Удар был настолько сильный, что лишил планету практически всех нормальных условий для жизни…
– Я уже не стану перечислять, что произошло, вы сами на фотоголограммах видели последствия атаки. Более того, Джоалия переместилась дальше от Менатепа. Солнечной энергии стало не хватать, и планета быстро остыла. Чтобы выжить в суровых условиях, геркуланы перестроили себя: уже на уровне эмбрионов вживляли кибернетические устройства. Это позволило не только выжить и окрепнуть, но и восстановить индустрию, начать производство космических кораблей. По их мнению, в одной солнечной системе двум цивилизациям мирно не существовать, и это показала реальность. Никто из геркулан не хотел больше жить у Менатепа и продолжать войну с цивилизацией существ «икс», поэтому решились на внутригалактический перелёт.
– Ага, – задумчиво произнёс Махмудов.
Анжелина продолжала:
– Они построили корабли, разместили на них всех, кто остался в живых, покинули Джоалию и всю систему Менатеп. Их пытались догнать и уничтожить существа «икс», однако геркуланы оставили после себя мины-ловушки, которые задержали врага. Потеряв тысячи кораблей на минах, «иксы» вернулись обратно. А геркуланы ушли куда-то далеко, возможно, в другую галактику…
– А что же существа «икс»? Где они? Это наши враги или друзья? – начали задавать вопросы астронавты. – Стоит ли нам на них рассчитывать?
– Подождите… не так быстро… Среди «иксов» тоже не всё было однозначно. Их общественное устройство не было монолитным, существовал плюрализм идей и мировоззрения. Мнения о том, что «иксы» поступили неправильно по отношению к геркуланам, разделили цивилизацию. Одни предлагали отправить дипломатическую миссию к геркуланам и попросить прощения, наладить мирное сосуществование, а другие требовали продолжения войны, желая полной победы… Дебаты раскололи общество, и в итоге родилось два решения с одинаковым концом. Существа «иксы» тоже покинули Менатеп, но одни ушли в космос с мирными целями, а другие решили отыскать геркулан и добить…
- То есть уничтожить их вконец?
- Точно. Они построили корабли и устремились в космос, расселившись в разных частях галактики. Между колониями практически не было связи, и никто из них не знал, чем же все закончилось.
- А почему они не взяли с собой боевые станции?
- Им не нужны были такие громадные корабли. Существа «икс» доверили автоматике Тхиусса и Дика охрану родины, и планетоиды это делают до сих пор. Правда, за все время никто не нападал на Центурий… Для собственной самозащиты планетоиды окружили себя электромагнитным полем, которое создаёт помехи в работе чужих механизмов. То есть это поле действует на вражеские корабли, а корабли существ «икс» проходят бесприпятственно. К сожалению, мы попали в список таких чужаков. Поэтому топливный насос и прочие системы не смогли нормально функционировать, и мы потерпели аварию…
- Ах, вот оно в чем дело! – воскликнул Махмудов. – Значит, нет моей вины как пилота и навигатора!
- И нет моей вины как бортмеханика! – сердито заметил Аркадий. – А то все обвинения шли в мою сторону. Даже казнить хотели…
- Успокойся, никто не собирался тебя казнить, – ответила Родригес, слегка улыбнувшись. – Мозг Тхиусса не знал, что летят люди, поэтому не отключил защитное поле…
Навигатор напрягся:
- Как это понимать фразу «не знал, что летят люди»? Разве здесь были люди?
Женщина сделала паузу и тихо произнесла:
- Существа «икс» – это люди…
- Что? – не поверили астронавты. – Люди? Как это так?
- Это наши предки… Центурий – наша прародина. А мы – потомки тех, кто прилетел на Землю, по каким-то причинам утратил связь с прошлым и деградировал до пещерного человека…
И перед мысленным взором астронавтов прошла вся история человечества: от парапитеков, бродивших по саванне, через постепенно усложняющиеся орудия труда, становление племен и языков, освоение огня, до хомо сапиенс, строивших города и цивилизации, покорявших моря и космос (описание с переходом от первобытных жилищ до мегаполисов, изобретений и первых контактов с природой и другими людьми, показывая непрерывный рост интеллекта и технологий).
- А потом вновь начал свой подъём к цивилизации, – закончил мысль Азиз. – Значит, это наши предки начали войну с геркуланами? И мы встретились с врагами, не зная, что «бомбу» в наших отношениях заложили те, кто начал конфликт в совершенно иной части галактики… Теперь понятно, почему война вспыхнула так быстро и, казалось бы, беспричинно. Корни лежат в плоскости прошлого…
- Совершенно верно, – сказала женщина. – Геркуланы, встретив нас, приняли за тех агрессоров и поэтому начали войну. Они не доверяют нам, помня о тех временах. А мы ведь ничего не знали об этом…
- Но тогда где те, которые ушли в другие части космоса? – недоумевал Аркадий. – Почему мы их не встретили?
- Не знаю, на Тхиуссе есть приблизительные координаты, куда направились сотни тысяч групп колонистов. Так что мы можем встретить в галактике огромное количество себе подобных, но я не знаю, какова будет их реакция на наше присутствие… Вспомните, что на Земле тысячами лет бушевали войны, человек сражался против своего же собрата. А что говорить о том, что между нами сотни тысяч лет раздельного развития и существования? Мы можем быть абсолютно не похожими друг на друга… и способны на агрессию…
И тут в их памяти всплыли крестовые походы Средневековья, завоевания Конкисты в Южной и Центральной Америке, две мировые войны ХХ века, бесконечные локальные конфликты и религиозные распри. Они поняли, что люди не всегда ладят даже между собой, а уж между отдалёнными колониями в галактике доверие и взаимопонимание могут быть ещё более сложными.
- Но Мозг Тхиусса же воспринял тебя, – заметил Мустафа. – Значит, не так уж мы далеко ушли от предков.
- Кстати, Мозг планетоида реагирует только на телепатические сигналы, которые излучает женский мозг, – отметила Родригес. – Излучения мозговой активности со стороны мужчин ему не фиксируются... Мне очень жаль, но на Центурии было не так, как у нас принято. Здесь всегда был матриархат, то есть главенствующими были женщины. Именно они проявили агрессивность, начав войну с геркуланами. Так что не все общество Центурия виновато. Мне трудно пояснить агрессивность женской половины человечества. Возможно, их не устраивало то, что рядом существовала цивилизация гермофродитов...
Астронавтов немного передернуло от сказанного.
- Ага, вот в чем проявился феминизм Мозга, – усмехнулся Махмудов. – Так что же мы будем делать теперь?
- Будем изучать Центурий или... – спросил Аркадий.
- ...полетим искать другие цивилизации? – закончил мысль Мустафа.
Анжелина предложила:
- Мне кажется, что нам нужно вернуться на Землю... У нас мощное оружие, способное остановить войну и принудить геркулан к миру. Нам необходимо объяснить им, что мы не виноваты и не несем ответственности за происшедшее сотни тысяч лет назад в системе Менатепа.
Лицо Казакова вытянулось:
- Как мы можем вернуться на Землю? О чем ты говоришь? Наш катер разбит, его никогда не собрать! Мы навсегда прикованы к Тхиуссу... Но даже если бы катер был цел, на нем не добраться до Земли... Ты прекрасно это знаешь... Мы с трудом наладили кое-что для жизни в разбитых отсеках, да и то это на какое-то время...
У Родригес было иное мнение:
- Дорогой Аркадий, не беспокойся. Мы можем спокойно жить на Тхиуссе. Это же станция, здесь условия для миллионов человек. Так что каждому достанется удобная квартира. А что касается возможностей планетоида, установленные на нём двигатели способны развить субсветовую скорость. Я предлагаю направить Тхиусс к Земле. Сейчас именно от нас зависит судьба наших соотечественников и исход межзвездной войны.
- А разве мы вправе оставлять Центурий без охраны? Это всё-таки наша родина...
- Тут останется Дик, а его мощи хватит на отражение любого нападения геркулан.
Естественно, никто не возражал против такого решения. Более того, никто не выражал недовольства, что командирские права плавно перетекли от Азиза к Родригес. Хотя нельзя сказать, что она стала главой экипажа, просто из-за постоянной телепатической связи с Мозгом Тхиусса она получала больше информации и знала, что происходит, и поэтому могла быстрее реагировать на любые события.
В течение короткого времени астронавты разместились в комфортабельных квартирах. Каждая квартира была просторной, с мягкими креслами, прозрачными панелями вместо окон, через которые можно было наблюдать внутренние коридоры станции и звездное небо. Мебель и оборудование были эргономичными, адаптировались к росту и физическим особенностям каждого, а автоматические системы поддерживали оптимальные температуру и влажность.
Им обеспечили доступ к огромным архивам Тхиусса. Теперь все занимались изучением достижений как своей, так и чужой цивилизации. Получаемая информация поражала каждого. Правда, интересы различались: Мустафа и Аркадий углублялись в механику, технику и промышленные технологии, Комацу изучал кибернетику и информационные системы, а Махмудов сосредоточился на межзвездной навигации и пилотировании. Родригес же углублялась в биологию и медицину, черпая новые знания и сравнивая их с земными.
Пока люди занимались своими делами, Мозг запустил двигатели. Сначала из сопел вышли мягкие голубые струи ионного топлива, едва заметные на фоне космической темноты. Постепенно они усилились, и спутник начал медленно покачиваться, словно собираясь к прыжку. Орбита, по которой Тхиусс кружил вокруг Менатепа тысячелетиями, начала растягиваться — каждый оборот ускорялся, траектория становилась все более вытянутой, а спутник словно натягивал невидимую тетиву, готовую выстрелить в открытый космос. Секунда за секундой двигатели разгоняли гигантскую конструкцию, и с каждым мгновением её скорость увеличивалась многократно. Астронавты, привязанные к отсекам и ручным поручням, ощущали лёгкое, но уверенное давление ускорения — напоминание о том, что их дом теперь превращается в межзвездный гонщик.
Уходя с орбиты, Тхиусс двигался с удивительной точностью: расчёт Мозга учитывал массу каждого фрагмента спутника, гравитационные влияния Менатепа и его спутников, а также движение ближайших планет. Любое отклонение могло вызвать сбой гравитационного баланса в системе — и восстановить его потом оказалось бы почти невозможно. История Джоалии всё ещё была свежа в памяти: из-за использования энергии галактия против геркулан её цивилизация столкнулась с катастрофическими геологическими сдвигами, разрывом магнитных полей и исчезновением целых городов. Опыт прошлого стал настоятельным напоминанием: энергия может быть мощнейшей силой, но если использовать её без расчёта, последствия непредсказуемы.
...Месяц спустя Тхиусс уже находился за пределами Солнечной системы. Космос вокруг стал густым, почти пустым океаном звёзд; свет далеких солнц мигал, будто крошечные маяки в бескрайней тьме. Астронавты наблюдали, как привычные созвездия Менатепа исчезли за горизонтом, оставляя только холодную и величественную бездну. Внутри спутника Мозг удерживал курс с точностью до миллиметра, прокладывая путь к Земле. Расчёты показывали: при текущей скорости они достигнут цели за год, если, конечно, ничего непредусмотренного не вмешается.
И такая опасность возникла. Уже в секторе, где когда-то «Астра-26» наткнулась на геркуланскую мину, раздался сигнал тревоги. В это время мужчины среди гор возводили обелиск погибшему командиру Нилу Брайту из останков катера. Их руки замерли, когда по радио прозвучал взволнованный голос Анжелины:
— Ребята, быстро возвращайтесь сюда. Есть срочное сообщение...
Астронавты едва успели явиться в амфитеатр, как женщина сообщила, что механизмы слежения Тхиусса зафиксировали объект, движущийся прямо им навстречу.
— Может, это комета или блуждающий астероид? — предположил Аркадий.
— Нет, — спокойно сказала Родригес. — Мозг считает, что это искусственный объект. Он способен менять траекторию и скорость. Такое могут сделать только корабли.
— А вдруг это наши соотечественники? — спросил нигериец, хотя тут же отмахнулся. — Наш сигнал, отправленный еще с гибнущего звездолета, не достиг ближайших форт-постов Земли. Там даже не знают, что с нами случилось. И тем более не могли прислать кого-то.
— Более того, наши корабли не способны прибыть так быстро — на это ушло бы три года, — согласился Азиз. — Можно было бы предположить, что это или предки центурианцев, что расселились по галактике, или…
— Геркуланы? — подсказал Аркадий.
— Скорее всего, — вмешался Комацу. — Почему-то мне кажется, что это геркуланы.
— Не будем гадать, — сказала Анжелина. — Мозг сейчас выведет информацию на голографический экран: расположение и движение объекта. А мы уж потом подумаем, что это…
В этот момент над полом вспыхнуло пламя, и возникло объемное изображение до боли знакомого корпуса. Да, во многих местах он выглядел иначе — углы стали более заостренными, обшивка будто перетекала в чужеродные формы, а кое-где торчали конструкции из неизвестного металла. Но даже сквозь эти изменения чужак уж больно напоминал…
— Черт меня возьми, если это не «Астра»! — воскликнул Аркадий.
— Он похож на земной транспортник, но при этом совсем другой, — удивленно произнес Махмудов, внимательно осматривая инопланетный корабль. — Но это точно не геркуланское судно...
— Не понимаю, — признался Абдул. — Ведь наш звездолет был уничтожен! Там был ядерный арсенал на сотни мегатонн. После такого взрыва ничего не могло остаться в сохранности!
Все замолчали и вновь обратили взоры на изображение объекта. Чем дольше смотрели, тем явственнее проступали знакомые линии носовой секции, очертания грузовых отсеков, даже расположение двигателей — пусть теперь их и искажала чужая технология. И всё больше приходили к выводу, что это всё-таки «Астра». Масса и размеры на голограмме совпадали идеально.
— А если командование отправило вслед за нами второй транспортник? — вдруг предположил Аркадий. — Может, было принято решение продублировать миссию?
— Можно предположить и это, но тогда бы экипаж старался не привлекать внимание Тхиусса, а этот идет наперерез, — заметил Азиз, и все с этим согласились. — Помните приказ? Сохранить груз, выполнить миссию. Естественно, только обороняться.
— Точно, а этот идет в атаку, — пробормотал Сакё. — Нарывается на драку...
Точку поставила Анжелина, которая воспринимала сигналы от Мозга.
— Это не земной, а геркуланский корабль, — сказала она. — Ваши предположения были проанализированы Мозгом. Он считает, что наш корабль не взорвался, а трансформировался в гигантский кибернетический механизм. Суть «ловушки геркулан» заключалась в том, чтобы превратить любой наш корабль в чуждый для нас объект, повернуть ресурсы против людей. Таким образом, против Тхиусса выступает не «Астра;26», а инопланетный корабль.
Все замерли, пораженные этим сообщением. Молчание было тяжелым, давящим. Казалось, воздух в амфитеатре стал плотным, как свинец. На лицах мужчин — неверие, шок, ужас. Трудно было принять мысль, что их дом, их убежище, то, что когда-то спасало жизни и хранило надежду, теперь стало оружием врага. Комацу закрыл глаза, будто борясь с приступом тошноты. Азиз побледнел. Абдул сжал кулаки, глядя в пол, словно надеялся таким образом разрушить саму идею происходящего. Сакё смотрел на голограмму широко раскрытыми глазами, не мигая, будто боялся, что изображение исчезнет и окажется лишь его фантазией. А в голосе Аркадия звучала безмолвная ярость — он смотрел на чужой корабль так, словно видел в нем предательство.
— Так что же он может сделать против планетоида? Масса Тхиусса в тысячи раз превышает его…
— Может, у него мощное оружие, — пробормотал Махмудов.
Аркадий фыркнул:
— Наши лазеры, пушки и ракеты?
— Нет, это все было переработано зэт-киборгами… Наверное, из металла и пластика был сотворен другой механизм уничтожения. Ведь геркуланы не используют такие же средства, что и мы.
— Внимание, Мозг регистрирует атакующий маневр, — сказала тут Анжелина. — Сейчас что-то против нас будет предпринято…
Действительно: даже блоха может принести немало неприятностей крупному существу — например, слону. При подлете к Тхиуссу на расстояние двухсот тысяч километров чужой корабль хлестнул уже известной астронавтам энергетической нагайкой, еще больше убедив их, что это все-таки геркуланы. Обычно после такого удара земные суда лопались как стеклянные банки, а попадавшие под воздействие живые организмы мгновенно сублимировались, оставляя после себя лишь облако пыли, либо деформировались, будто их сжали невидимыми тисками — тела превращались в уродливые многослойные комки плоти, уменьшенные в сотни раз.
Но Тхиусс пережил этот выстрел. Луч, пройдя через внешнюю оболочку, вспыхнул ослепительным белым светом и тут же погас. На поверхности планетоида появилась лишь трещина — глубокая, ровная, около двух метров, как след от нанесенного удара мечом о камень. Крошечные осколки породы взмыли вверх и рассыпались сияющей пылью, а затем вмялись обратно под тяжестью обратного притяжения.
— Кусается, гад, — заметил Аркадий. — А мы что, будем терпеть это?
— Мозг сообщил, что геркуланский корабль применил галактиевый луч, — сказала Родригес. — И предлагает уничтожить врага.
— Полностью согласны! — вскричали все. — Только как?
— На Тхиуссе есть оружие, основанное тоже на галактии, оно способно разрывать атомные связи любого вещества, — пояснила врач. — Это так называемая информационно-ударная пушка. Сейчас она будет применена. Мы можем все это увидеть.
— Это что еще за чудо-оружие? — переспросили мужчины.
— Узконаправленный галактиевый луч разрушает информационные связи любой структуры. Как известно, геркуланы добились больших успехов в кибернетике, поэтому их корабли — это высокоинформационные машины, то есть замкнутые системы, независимые от внешней среды. Так вот, данная пушка вносит помехи в эти информационные связи, и структура любого вещества начинает разрушаться.
Где-то внутри Тхиусса загудели механизмы, мелкая дрожь пробежала под ногами астронавтов. Видимо, накапливалась энергия для выстрела. На одной из долин разошлись гигантские плиты, обнажая стержни излучателей. А тем временем геркуланский корабль продолжал хлестать спутник нагайкой, оставляя шрамы на поверхности.
— Ну, когда? — нетерпеливо спросил Аркадий.
— Оружие готово к выстрелу...
— Так стреляйте!
— Внимание... Пли! — вскрикнула Анжелина.
Все произошло беззвучно, хотя астронавты ощутили слабое, едва уловимое дрожание пола под ногами. Мощный сгусток энергии ударил в геркуланский корабль. Сначала голлографическое изображение начало расплываться, словно его растворяли горячей водой. А потом и на самом деле обшивка чужого судна превратилась в неустойчивую массу, подобную вязкому тесту, двигатели бешено вращались, трубы и антенны скручивались и ломались, а блоки систем распадались на отдельные части. Внутри всё смешалось в хаотичном вихре: кибернетические механизмы пытались исправить противоречивые команды, но атомные связи вещества были разрушены, и ничего не могло удержать их вместе. Структуры распадались на более мелкие фрагменты, щепки и металлические нити летели в разные стороны, словно куски льда в бурной реке.
Что-то чуждое пыталось восстановить контроль, но это было бесполезно. Информационно-ударная пушка нанесла кораблю смертельное ранение, мгновенно разрушив его основу.
В течение пяти минут астронавты наблюдали, как чужак распылился на молекулы. Чувствительные датчики Тхиусса перестали регистрировать врага: на экранах не осталось ни единого сигнала, ни теплового, ни энергетического, ни информационного — словно корабль никогда и не существовал.
Пораженные этой мощью, люди молчали. Казалось, сама вселенная замерла на мгновение вместе с ними. Они думали, что теперь исход войны определен. «Ах, если бы у нас это оружие было раньше», — с горечью подумал Азиз, однако вслух сказал:
— Это оружие не для войны.
— Чего-чего? — не понял Казаков.
— Это оружие мира, — пояснил навигатор. — Не забывайте, Тхиусс поможет нам исправить ту несправедливость, которая была сделана в отношении Джоалии, ту ошибку, что совершили наши предки с Центурия много веков назад, начав войну с соседом…
— Да, у нас оружие мира, — тихо повторила Родригес.
Тхиусс продолжал полет, несущую надежду людям. Планетоид скользил межзвездным океаном, проходя парсеки среди молчащих звезд и глубоких туманностей. Величественные облака газа светились бледным зеленым и розоватым свечением, а вдалеке мерцали далекие звезды, словно маленькие маяки надежды. Огромные космические туманности, похожие на затонувшие города, окружали планетоид, а темная пустота между ними казалась бездонной. Каждый поворот Тхиусса открывал новые звёздные пейзажи, а астронавты ощущали, что сейчас они действительно несут в себе шанс на исправление ошибок прошлого.
(2 мая – 30 июня 1988 года, Ташкент, Чарвак)