Я живущий ред. 5 ноября 2026

Я живущий

«Остановлял он долго взор свой на отдалённые громады».
А.Пушкин

Однажды в кафе «Брусника» на Украинском бульваре я разговаривал с одним известным человеком – капитаном большого парусника. Я спросил его, что океан делает с сознанием. Капитан глубоко задумался. Он знал всё об управлении командой. О выживании в штормах. Был в нескольких кругосветках. Возле Бермудских островов потерял мачту. Доставлял огонь в олимпийский город. На его лекции ходили не только представители морских профессий, но и бизнесмены. И пока он думал, что мне сказать, я перенёсся вместе с ним в самое сердце океанской пустыни. И услышал гул парусов.
– Когда приходит понимание, что под тобой пять километров воды, а до берега две недели пути, – сказал он наконец, ещё немного помолчал и добавил: – Именно в этот момент ты чувствуешь себя настоящим.
Небо разорвал хлопок – вздрогнули паруса, три с половиной тысячи квадратных метров белой синтетической ткани, от резкой перемены ветра. Словно самолёт преодолел звуковой барьер.
Это был необычный капитан – без трубки и с гладко выбритым лицом. На лацкане пиджака маленький значок. Недавно прилетел в Москву из Томска.
Я признался, что не летаю. Аэрофобия.
– Ну, у меня так с огурцами, – вдруг сказал капитан, пожимая плечами. – Терпеть не могу огурцы. Если вижу на прилавке – обхожу стороной.
Мне показалось, что капитан меня разыгрывает. Нет, я летал, говорю, и довольно много. В Приморье, в Кутаиси (зачем ему это Кутаиси?), в Европу... А теперь – паника, когда пустота под ногами. Аэрофобия. Как у Челентано.
– Шершавые ещё куда ни шло, но от гладких просто тошнит.
Тут мы оба расхохотались.
Так был снят гриф важности с моего дела.
Я вспоминал капитана, отправившись бродить в предгорьях Ай-Петри. У названия горы и имени моего отца общее происхождение – греческое слово «камень».
Когда я начал избегать канатной дороги, гора не перестала притягивать меня. Однажды мне захотелось подойти вплотную к этой громаде. Прикоснуться к стене, которая простирается до неба. Посмотреть, где начинаются вечно сырые от облаков шпили. Зачем? Чтобы почувствовать себя маленьким? Настоящим? Наверное, и то и другое. Живущим.
Кроме фотоаппарата, купленного в Москве по акции (кофр в подарок), я не взял с собой ничего. Поднявшись на верхнюю слободку, купил банку пива в лавке. Здесь сложно без причастий, ведь они, в сущности, непростывшие следы совершённых действий. Это когда идёшь по собственным следам и, как охотник, прикладываешь к ним ладонь. А следы ещё тёплые.
Прямо перед своей вылазкой я сидел с книгой в саду под бамбуком. Чтение почти всегда медитация. Или просто хороший способ заставить замолчать мысли. Вплести их в мысли других. Нет, скорее узнать свои мысли в чужом изложении. Я читал Толстого, и в этом не было бы ничего удивительного, если бы за моей спиной не стоял пристав в мышином мундире. Вот некоторые детали этой истории.
Наёмный рабочий перебросил через крышу удлинитель к нам во двор, а сам спустился с перфоратором и ведром пескобетона, чтобы по распоряжению Нины Леонидовны утвердить прямо в парапете лестницы межевой столб. Дед Валентин Семёнович, жестикулируя и глухим, как во сне, беспомощным голосом кричал на Нину Леонидовну. Его затолкала в большую комнату Клара Ивановна и заперла за ним дверь. Впрочем, она забыла про балкон и ведущую с него другую лестницу – пожарную. Поэтому вскоре Валентин Семёнович снова появился на арене, но уже с мотыгой в больших узловатых руках.
Вызвали пристава и заммэра. Последний, приехав, посчитал нужным остаться в машине. В то лето наш городок, самый маленький на всём полуострове, ещё не был в подчинении у Ялты, поэтому обычная на Южном берегу земельная склока удостоилась визита местных властей. Я сидел между гротом и соседским сараем, в начале лестницы, где на перголах из бамбука висели кисти чауша почти художественной формы. Позади меня, как метрдотель, застыл пристав.
Чтобы пойти в бункер, то есть самую тихую комнату, выдолбленную в скале, надо подняться по этой лестнице с чаушем. Или идти в обход. Я скажу Белоноговой, что сегодня поужинаем, наверное, в городе. 
Где-то погромыхивал гром, слабый, но от него закладывало уши. Или, наоборот, что-то прорезывалось в ушах, заложенных после купания. Так ещё бывает, когда много ныряешь. В сущности, я не столько читал, сколько, запрокинув на ладони голову, наблюдал за горлицей, которая самозабвенно рылась в траве у сарая. То ли искала корку хлеба, то ли намечала гнездо. Как хозяйствующий субъект, я был вынужден присутствовать, а как незначительный хозяйствующий субъект, не мог вмешаться. Но как человек, внимательный к знакам, я не мог не иметь соблазна тайно воздействовать на происходящее. Белоногова говорит мне: ты видишь знаки даже там, где их нет. Возможно, но здесь я видел нарушение интересов Валентина Семёновича, которого я жалел всем сердцем.
Толстой почему-то избегает причастий, и у него следовало бы редуцировать это двойное «что», думал я в тот момент, когда сверло на три четверти вошло в бетон и задымился перфоратор. Разразился уже близкий, перекатывающийся гром. На брусчатку двора упали и несколько капель и тут же бесследно исчезли. И тогда этот измученный рабочий, глядя на меня в упор, одними губами сказал Нине Леонидовне, вышедшей из тени пристава: соседи перфоратор сглазили.
Я резко поднимаюсь и иду в бункер. «Пойду прогуляюсь. Вернусь к ужину», – говорю Белоноговой. Минуточку, забыл кое-что. Возвращаюсь – она сидит перед зеркалом, занимаясь собственным образом, – снимаю с вешалки фотоаппарат (акция: кофр в подарок). Покажи язык, говорит она рассеянно. Подхожу к зеркалу и высовываю язык своему отражению, зачем-то выкатив глаза. Белоногова тонкой рукой обвивает мне шею, и я чувствую на своей макушке её холодящий поцелуй.
В палатке за рынком покупаю банку пива и сигарет. День моего подъёма в гору, который я откладывал несколько лет, наступил; я оглядывался: кто-нибудь заметил это? Нет, все было буднично и сонно, как и должно быть в курортный полдень. Заглянул в овощную лавку сверить цены с рыночными (или собирался это сделать?).
Я сам не знал истинной цели своей вылазки, она была просто сумасбродной. Поэтому вышел без карты, без малейшего знания о маршруте, менталитете местных и без понимания, как вести себя при встрече со змеями, собаками и сторожами предгорных плантаций.
Через несколько месяцев, в городской квартире, в промозглом октябре, переходящем в ноябрь, я возвращался к себе, бесконечно удаляясь от самого себя. По сути, я забавлял себя не воспоминанием, а игрой воображения. Ведь по-настоящему я не заходил в лавку, не было в этом надобности. Почему я сказал про лавку? И даже для правдоподобия сообщил, что сверял цены с рыночными. Я солгал о начале пути, но сейчас сумел опомниться. Да и была ли это лавка? Скорее фургон с овощами в деревянных ящиках: уродливые картофельные клубни, искорёженные каким-то внутренним взрывом помидоры «бычье сердце» и узбекские шероховатые дыни.
Да и не фургон, а палатка на обочине Южнобережное шоссе, по которому я шёл в сторону Ялты (мне встретились две женщины в простых цветастых халатах, поставив перед собой сумки, они разговаривали друг с другом). Трасса свободна, чиста и пахнет ванилью и кожей салонов проезжающих машин. Иногда можно увидеть прижатые к ветровому стеклу розовые пятки девушек на приборной панели.
Белоногова никогда так не делает, хотя у неё красивые ноги.
Шаг вперёд – два назад. Это даже не топтание на месте. Это вечное возвращение к самому себе.
Выйдя на трассу, я уже высматриваю тропу. Говорят, еврейская тропа начинается на Кошке – пологой горе, то есть по-хорошему нужно бы подождать 36-ю маршрутку и ехать до Симеиза. Нет, на это у меня нет времени, зато есть воображаемая прямая, и я пойду по ней, что может случиться? Ведь я обещал вернуться к ужину в ресторане «Хастабаш».
Можно так проникнуться идеей направления, что самому стать направлением. Что будет тогда движением? Я останавливаюсь и всматриваюсь в даль. Моё движение в этот момент не прекратилось. Гора притягивает меня к себе, сама движется ко мне независимо от того, стою ли я на месте или приближаюсь к ней.
Она скрывается то за домом, то за бугром. Возможно, ты усложняешь себе путь, двигаясь по кратчайшей прямой. Безбарьерный путь доступен только зрению и птицам. Когда у тебя на один шаг вперёд приходится два шага назад, математически ты пятишься. Но только в случае вертикального восхождения, где учитывается ещё и подъём, топтание на месте положительно. Моя прямая прихотлива, иногда мне нужно уклониться от неё, например, чтобы пересечь дорогу в положенном месте.
Так устроен мир, и я в нём – живущий.
Так что же такое движение, продолжаю я размышлять, обращаясь к невидимой аудитории. Движение ничто, дорогие мои, если я – направление. А раз мы только что с вами, друзья, упразднили движение, вернее, провозгласили примат направления над движением, то убили двух зайцев: а) время и б) расстояние. Перестав абсолютизировать движение, мы перестаём беспокоиться, сколько времени проведём в пути. Даже если необходимо вернуться к ужину. Нам не важно также, достигнем ли мы искомой точки, то есть каменных отвесов, в которые неизбежно упрёмся.
Но мне кажется, я шёл не к отвесам. Я искал фигуру, которая была бы сильнее меня и одновременно не представляла для меня угрозы. Признаюсь также, я пытался думать о себе-направлении теми мыслями, которыми буду думать вне этих мест и вне этого времени. Я пытался думать собой-московским о себе-крымском. Я думал о себе тридцатилетнем с позиции сорокалетнего. Я думал о себе так, чтобы уже сейчас начать гордиться собой. Зачем откладывать такие вещи на потом?
Мне мало быть живым, я хочу быть живущим.
Перепрыгнув через бетонный дождевой лоток, взобравшись на бутовую подпорную стенку, а потом просто перешагнув через колючую проволоку и оказавшись таким образом на виноградной плантации (похоже, это чёрный мускат, а гроздья, смотри, уже созрели), ты увидел зайца, лежащего навзничь на заборонённой трактором полосе; он будет одним из зайцев, которых ты убьёшь в Москве в виде фигуры речи, когда попытаешься реконструировать историю своей вылазки в горы (почему-то ты решил, что заяц был убит из духового ружья – не зная, что такое духовое ружьё – наверное, анахроническое название помпового или пневматического).
Одно дело любоваться плантациями издалека, другое – видеть в упор виноградные лозы на косых шпалерах. И тяжёлые созревшие гроздья. Надо хорошо всё запомнить, ведь неизвестно, когда сюда ещё вернёшься. Здесь тебя может сразить пуля, ужалить змея или разорвать грязный алабай. Не лучше ли было остаться в саду, пусть даже в грозной тени пристава? Ведь здесь частная зона и никакой презумпции невиновности. Один меткий выстрел из той будки, поставленной на столбы, как охотничья вышка, – и ты на борозде. Или здесь стреляют солью?
Виноградник заканчивается лощиной, в которой прячется бедный хутор – спинки кроватей вместо забора, дом-мазанка (такие дома обмазывают конским навозом, отчего на стенах иногда прорастают злаки). У хутора овцы щиплют траву, но рядом не видно ни пастуха, ни овчарок. Всё это кажется даже постановочным. И всё это благополучно схлопывается за спиной, когда ты выходишь в простор долины. Там останавливаешься на первой же видовой поляне, садишься на камень, достаёшь фотоаппарат (кофр в подарок), делаешь несколько снимков, защищая от солнца дисплей ладонью, а потом из кармашка кофра, предназначенного для крышки объектива, вынимаешь белую пачку, высеченную из картона с тиснёным рисунком, замысловато склеенную и плотно набитую 20 сигаретами, каждая из которых имеет белый перфорированный фильтр, будто обязывающий тебя надеть белые перчатки, прежде чем ты приступишь к уничтожению собственных альвеол.
Бренд не имеет значения. К концу отпуска, начиная экономить, неизбежно переходишь на местные марки. Почему не куришь их в Москве – чтобы не сойти за провинциала.
Ты ещё ловишь носом воздушные шлейфы флоры, эти душистые туманы можжевельника, самшита и чабреца. Было время, когда ты дышал как есть, безотчётно. А теперь доказываешь себе, что ещё не утратил одну из способностей, может, не самую важную. Да что там говорить – наименее важную, если в пандемию многие люди её теряли, и это сказывалось разве что на их аппетите. Ты больше не смакуешь и не спешишь признать, что твоё обоняние уже не такое острое. И что самшит – ты знал бы это, если бы вообще умел различать его в природе, – на самом деле нисколько не душистый, а пахнет кошачьей мочой.
Восхождение открывает загоризонтные виды и перспективу: вон тот песчаник, расколотый пополам вросшим в него кедром, прячет за собой целый городок – домики, хатки, лачуги, сараи, флигели и виллы с бассейнами на крышах, а чем выше поднимаешься, тем больше площадь водной глади. Море – это отправная плоскость, старт, который всегда с тобой. Где будет финиш – неизвестно, но ты стремишься к идеальной вершине, которая обрушивает сушу и раздвигает границы моря. На этой вершине, конечно, ты получишь самое точное представление о библейском потопе. Ты пришёл сюда в поисках идеального места для спасения. Ты сам хочешь почувствовать себя идеальным. Начать участвовать в своей жизни. Стать продолжением самого себя, субъектом продолженного времени. Ты не просто идёшь – ты идущий. Не живой – а живущий. В отглаженных льняных брюках и рубашке с коротким рукавом ходит по горам только тот, кто хочет начать жизнь с чистого листа.
На этой рубашке не появится нашивка с силуэтом этой горы. Ты не собирался покорять её. И здесь нет достопримечательностей и ковчега. Только инженерные сооружения. Что касается каменной стены, то она доступна, только вас с ней разделяет глубокое, непреодолимое ущелье.
Тебя никто не заметит, словно ты невидимка. Егерь не оштрафует за нарушение природоохранного законодательства. Но тебе и не нужно, чтобы кто-то оценивал твои усилия. В зеркале ты видишь выдуманного себя, под обожающим взглядом Белоноговой орошаешь бритый затылок одеколоном №1, который заставляет её обомлеть, нагибаешь кичливую выю, чтобы, по твоему собственному высказыванию, которое ты считаешь более или менее остроумным, К. поцеловала тебя в эйнштейновскую плешь, и выходишь за ворота.
Но пора убираться прочь с этой поляны. Итак, пока наклон полог, ты с лёгкостью любовника, бегущего на свидание, поднимаешься всё выше по долине и обнаруживаешь луг – очевидно, для козьего выпаса (или овец цигайской породы), с кочками и высокой и зелёной травой и зарослями кизила по краю, и краем уха слышишь журчание воды, и сколько бы ты ни шёл, журчание это, с некоторыми таинственными разрывами, сопровождает тебя, и на тропе ты застигаешь его врасплох: это горный ручей, ты можешь сполоснуть руки ледяной струёй, умыть лицо, увидеть, что твоя обувь запылена, носки облеплены – чередой? репейником? чертополохом? и именно в тот момент, пока ты наклоняешься, чтобы почистишь одежду, городок внизу исчезает за внутренним горным горизонтом, и разве можно теперь сказать, что в том городке, из которого ты вышел, тоже есть бугры, лощины, крутые подъёмы, Солнечная улица, Прохладный переулок, и главное – соломенная поляна над бывшим банком?
Среди разбросанных камней (все как один песчаники – вот ножеточильный круг, а вот похожий на морского котика) ты обречённо фланируешь по долине, похожей на каменоломню, которая в свою очередь, как подсказывает культурное сознание, – область Тrial (суда) и Punishment (наказания). Место отступивших страхов занимает новый страх – безосновный, которому нечего противопоставить, можно только пренебречь им, что тебе и удаётся, ведь даже щиты с надписями «Проход и проезд запрещён. Валка леса» и сквозными отверстиями от ружейных пуль тебя не остановили. Самый обязательный страх – за свою жизнь –  как раз и привёл тебя сюда. Твоя жизнь – эта борьба со страхом.
Наконец ты вступаешь в окрестности горного леса. Внизу у тебя были страхи низкие, здесь – выспренние. Ты битый час таскался по верхней части города, заглядывая за кайму зелёных холмов, чтобы высмотреть тропу на яйлу; забрёл на кладбище, наткнулся на баптистский центр с тонированными окнами и садом камней за европейской оградой. Наконец, ты прошёл сквозь свадьбу собак.
В южных городах собаки незлобливые и не боятся машин. Но дойдя до того злачного места, где разливают дешёвый портвейн, не удовлетворившись разведкой, ты вернулся и пошёл тем же Прохладным переулком, зная наперёд – заведомо зная, что второй раз собаки уже. И действительно, одна зарычала, пока человек, закидывающий лопатой гравий во двор и даже не посмотревший в твою сторону, что-то строго сказал ей – а сам, вероятно, подумал:  носит тут, – конечно, не подозревая, в каком сгущённом облаке страха шагаешь ты, человек-направление.
Прелесть вертикального променада в том, что пройденный путь сворачивается в ленту Мёбиуса и остаётся под твоими ногами, сколько бы ты ни шёл. Место, из которого ты вышел, находится внизу, а не за спиной. Оно там, за гибкими шпилями кипарисов, то есть одновременно как бы и вверху. Однажды ты проснёшься в городе, где нет этих верхов и низов, хотя и в нём есть своё понятие высоты, и подойдёшь к окну – за окном жёлто, всю ночь лил дождь, – чтобы задуматься о чём-нибудь невыносимо скучном, например: какой из известных тебе видов берёзы растёт за окном: бородавочный или пушистый. А потом сонный, словно убаюканный баядерками в индийской гавани, выходишь на улицу – совсем по-другому одетый: турецкие джинсы, под свитером майка с тайскими элефантами, штопаные мокасины или туфли с ноги брата – это твой мультикультурный гардероб.
Вот идёт человек по правой, севастопольской стороне дороги (левая – симферопольская), идёт не из полиса в полис, а с Зелёного мыса к возвышенностям, сминая в руке пустую банку пива и удерживая себя от того, чтобы запустить её в заросли испанского дрока, сворачивая на все тропы, которые хоть сколько-нибудь могли бы сойти за еврейские, и некоторые из них ведут на кладбища, некоторые – на виноградники; он поднимается в горы, посматривая на часы, ибо ресторан.

И точно так же идёт он по городу, и ему невдомёк, каким его – город – видят птицы, у ресторанов прямо в брусчатку вмурованы электрические светлячки; темнеет; он поднимается, например, по ступенькам Дворца изящных искусств, чтобы увидеть в нём полотна художника Бидермейера, но на поверку оказывается, что бидермейер – не художник, а неоромантическое направление, и, как обманутый ребёнок, он сам хочет стать таким, как Бидермейер, – не художником, а направлением, и он уже на пути к этому подвигу, он не идёт даже, он – направление и точно так же, как он не идёт – не идёт и время, а точнее, идёт в самое себя: существует же вещь-в-себе.
Немного досаждала мошкара, я взбирался по камням по амфитеатру каменоломни, иногда переходя по поваленным стволам сосен от одного камня к другому в нагромождении, образовавшемся, видимо, не взрывами геологов или ландшафтных инженеров, а ежегодными селями или землетрясением 1929 года. Внутри амфитеатра стоял бункер, в нём шумела вода: это был водозаборник, от которого тянулась вниз, к городу, труба, не очень широкая, диаметром три четверти дюйма. Выгоревший же вокруг лес был расчищен; штабели брёвен стояли на площадке слева от амфитеатра, изрытой гусеницами лесовозов.
По некоторым стволам идти было рискованно – они качались под ногами, как лодки. Эти некогда могучие реликты были полыми, выжженными изнутри (и потому забракованными дровосеками) и легковесными. А несгоревшие колоссы стояли мёртвыми, опалёнными, с сухими кронами. Этот пожар случился четыре года назад. Я присмотрелся и увидел на земле младенческие побеги с двумя-тремя хвойными кистями – они, конечно же, не были посажены людьми, а выросли по мудрому умолчанию природы.
Забравшись на вершину амфитеатра (партер завален камнями почему-то правильной геометрической формы, на галёрке штабеля брёвен, а на сцене бункер-водосборник), я сел на приглянувшийся каменный параллелепипед и, уставив взгляд поверх побережья (ухнули вниз разом Алупка, Симеиз, Кореиз и Гаспра, словно отыгранные декорации), подумал о своей внутренней робинзонаде нездешними зимними мыслями: пусть время течёт быстро – мысль ещё быстрее.
Хотелось, соскочив с каменного параллелепипеда, двигаться дальше, к каменному отвесу, прижаться к нему щекой. Но для этого надо было спускаться вниз в ущелье. Но это означает добить сандалии. Отказаться от вечера в лучшем ресторане Алупки.
Под ногами деревья, окаменевшие ещё при жизни. Они спаслись в пожаре, избежав того, чтобы огонь пробил в их теле коридор для тяги, из-за которой ствол превращается в печную трубу. Видимо, их безвоздушные тела, плотные волокна, кольца жизни не пустили огонь, или эти деревья стояли с надветренной стороны, или были защищены естественной преградой.
Я захватываю объективом следующие планы: спокойный августовский ветер, однако не действующий на мошкару, непоколебимая монотонность млечного горизонта, маленькие сосновые кисти новых побегов между корней побеждённых огнём реликтов; каменоломня – индустриальный пейзаж самой природы, и над всем этим – южный – не пик, а трезубец ялтинской яйлы – Ай-Петри, с легко запоминающейся высотой 1234,5 метра.
Легко двигаться вниз по лестнице, ведущей вверх, навстречу себе, и следить за собой из будущего. Словно через невидимый блок перекидывать трос, вызволяя себя из тёмной московской мглы и одновременно сходя с прекрасного холма. Толкаемый током трансполяции, ты бесшумно снимаешься с места, как вагонетка канатной дороги. Осознаёшь наконец, что твоя ненужность там оборачивается самоценностью здесь, что раздвоенность – не так уж плохо для равновесия (осторожнее, камни осыпаются под ногами) и что важно, узнав себя, суметь снова разминуться с самим в сценах ретроспективной прокрутки.
У бункера водозаборника я остановился ещё на минуту. Скорее всего, здесь хотели соорудить напорную станцию. То, что показалась мне цоколем древних крепостных стен, было недостроем. Камни положили друг на друга без раствора, поэтому возникло впечатление выветренной кладки. Я пошёл, не оглядываясь, вниз по сильно разбитой лесовозами грунтовке, избегая того направления, которым заявился сюда; на развилке собрал и съел немного мелкого и кислого кизила и взял налево. Вдруг среди деревьев заблестел водоём, в нём отражалось море. Два загорелых парня в красных майках мыли машину, не обращая на меня никакого внимания.
Впереди совершенно пустая, чистая асфальтированная дорога. Она ведёт, скорее всего, к складам стройматериалов – дальше просматриваются ангары. Значит, мои блуждания в предгорьях, приравненные чуть ли не к акту гражданского неповиновения, были чистым иезуитством. Ведь сюда можно спокойно добраться на автомобиле. Я мгновенно осознаю, что не бывает ложного пафоса. Пафос – всегда ложь. Я бродил на задворках цементных баз, и ничего больше. Гора родила мышь.
Я поспешил вниз к обывательской жизни. Шаг мой стал торопливее и короче.
Похоже, я забрёл в заповедник. Надо было заглянуть в топографическую карту. На прикроватной тумбочке, сказал мне Валентин Семёнович. Но никто не скажет мне, что я побывал здесь не солоно хлебавши. Я напился воды из горного ручья. Мой рот кривится от кизила. Я прошёл через каменные жернова. И мог бы сейчас петь – но петь не умею, свистеть – но это вульгарно. Сложив руки рупором, я прокричал в сторону гор слово, которое первым мне взбрело в голову. Это была фамилия чиновника. Ни за что не вспомню какого. Ничего личного, просто совершенно гоголевская фамилия. Она прозвучала глупо, плоско и бесцветно, и её тут же унесли восходящие тёплые потоки. А ведь это был влиятельный чиновник. Не знаю, что на меня нашло, но я стал повторять его фамилию на все лады, с каждым разом она становилась всё более стёртой, безликой и неказистой.
И я расхохотался.
Вот первые предместья города – трущобы, площадки дальнобойщиков, вагончик с пристроенным крыльцом, возле которого дети, одетые во что попало, возятся в пыли. Вот пёс разлёгся на дороге – не останавливайся, иди вперёд, южные собаки добродушны. Видишь – он встал и с нарочитой ленцой пошёл прочь.
Нельзя сказать, что цель не достигнута, если она сама – обнаружение цели, метафизический эксперимент. Он заставил тебя описать эту странную и вроде бы ненужную дугу. Теперь ты знаешь, что нет ложного пафоса, всякий пафос – ложь. И что от каменной стены, от великого и грозного тебя отделяет глубокое ущелье. Пробравшись каким-то чудом – через препоны, которые сам же себе и создал, – в заповедник, ты словно встал на самодвижущуюся ленту Мёбиуса. На каждый твой шаг сквозь магический шар смотрел человек, уже прошедший этот путь. Единственный человек в мире, который может обратиться к тебе на «я».