Сначала мешали деревья...

Эмир был человеком уже немолодым, но чрезвычайно довольным собой. Высокий, грузный, с тщательно подкрашенной бородой, чтобы ни один седой волос не портил образ вечной молодости, он ходил медленно и важно, словно каждое его движение являлось государственным указом. Лицо его было широким, с тяжелыми веками и цепким взглядом, в котором постоянно читалось одно и то же выражение: «Я всегда прав». На голове красовался огромный тюрбан, украшенный драгоценными камнями, стоимость которых могла бы прокормить несколько провинций, но подобные мелочи эмира никогда не беспокоили. Он искренне считал, что роскошь правителя вдохновляет народ не меньше, чем хлеб.
Однажды, сидя на мягких шелковых подушках, попивая шербет из золотой чаши и лениво поглаживая откормленного сокола, эмир задумался. Правил он своим государством уже более двадцати лет. За это время выросло целое поколение подданных, которое никогда не знало другого властителя. И вдруг его посетила мысль, показавшаяся ему необычайно глубокой.

— Пора, — торжественно произнес он вслух, хотя в комнате никого не было. — Пора оставить после себя память. Такую, чтобы и через сто, и через двести лет люди говорили: «Вот при каком великом человеке нам повезло жить!»
Чем больше он размышлял, тем сильнее восхищался собственной мудростью.
— Пусть знают, каким могучим был их эмир, сколько добра он принес народу, сколько великих реформ совершил. Пусть дети учат обо мне в школах, старики вспоминают со слезами благодарности, а иностранцы приезжают поклониться моей гениальности.
Сказано — сделано. Во дворец немедленно согнали лучших придворных скульпторов, камнерезов, литейщиков и архитекторов. Лучших — не потому, что они были талантливее остальных, а потому, что остальные уже успели неосторожно высказать мнение о каком-нибудь предыдущем памятнике и теперь лепили глиняные горшки где-то в далекой пустынной крепости.

Эмир лично объяснил творческий замысел.
— Хочу, чтобы я был изображен на могучем жеребце, — говорил он, важно расхаживая перед мастерами. — Конь должен нестись в великое будущее так стремительно, чтобы даже бронза выглядела запыхавшейся. В одной руке у меня меч, в другой — копье. Под копытами пусть корчатся мои враги.
— Какие именно, Ваше величество? — осторожно уточнил главный скульптор.
— Все! — величественно ответил эмир. — И внутренние, и внешние. Пусть лежат вперемешку. Один пусть изображает смутьяна, другой — заграничного шпиона, третий — клеветника, четвертый — просто подозрительную личность. А лица у всех должны быть такие, будто они поняли, насколько были неправы.
— А копье?
— Копье пусть обязательно кого-нибудь пронзает. Это будет символом демократии, законности и моей железной руки.
Мастера молча переглянулись. Они давно работали при дворе и знали, что спорить с подобными художественными концепциями вредно для здоровья.

Через несколько месяцев монумент был готов. Огромный, сверкающий бронзой, он возвышался на центральной площади столицы. Конь вставал на дыбы, эмир грозно устремлял меч в небеса, а под копытами действительно валялась целая композиция из поверженных врагов с выражением глубочайшего раскаяния на лицах. Некоторые выглядели настолько счастливыми от собственного поражения, что прохожие недоумевали, кто же здесь все-таки победил.
Открытие памятника прошло с подобающей помпой. Телевидение несколько дней подряд показывало восторженные репортажи. Радио рассказывало о новом шедевре мировой культуры. Газеты поместили фотографию монумента на первых полосах, причем самого памятника на снимке было меньше, чем улыбающегося эмира, стоявшего рядом с ним в разных ракурсах.
Дворцовые поэты сочинили о монументе торжественные оды, придворные историки немедленно доказали, что именно такого памятника стране не хватало последние пятьсот лет, а чиновники наперебой уверяли, что теперь поток иностранных туристов возрастет настолько, что придется строить еще два города исключительно для гостиниц.

Прошло несколько недель. Как-то утром эмир подозвал начальника полиции. Он был человеком сухим, жилистым, с длинными седыми усами, которые свисали почти до воротника мундира. Его суровое лицо украшал старый шрам через всю щеку — память о молодости, когда преступников приходилось ловить лично, а не составлять на них отчеты. Глаза его были маленькими, внимательными и всегда слегка настороженными, словно он заранее ожидал неприятного вопроса. На груди блестело столько орденов, что казалось, будто броня ему уже не нужна.
— Ну, как там мой памятник? — спросил эмир. — Охрану поставили?
— Конечно, Ваше величество, — почтительно поклонился полицейский. — Все сделано по высшему разряду.
— Молодцы. И много народа приходит?
Начальник полиции замялся.
— Видите ли... охранять его приходится... скорее от скуки.
— В каком смысле?
— Да ни в каком особенном. Никто к памятнику не идет. Никто не фотографируется. Никто цветы не приносит. Даже голуби, если честно, предпочитают соседний фонтан. Постовые скучают целыми днями. Иногда играют между собой в кости, лишь бы время быстрее шло. Людей возле памятника практически нет.
Эмир даже привстал.

— Как это понимать?!
— Не могу знать, Ваше величество. Народ проходит мимо по своим делам. Кто на базар, кто в мастерскую, кто домой. До памятника никому дела нет.
Эмир долго молчал. Потом задумчиво почесал седую голову. Поковырялся в ухе так сосредоточенно, словно рассчитывал извлечь оттуда государственную мудрость.
Наконец взял фотографию памятника, долго ее разглядывал, щурился, вертел вверх ногами и вдруг радостно хлопнул себя по колену.
— Нашел!
Начальник полиции насторожился.
— Народ просто не видит памятника! — торжественно объявил эмир. — Его деревья заслоняют! Вот в чем причина! Значит, надо немедленно вырубить все деревья вокруг площади. Тогда люди сразу увидят моего бронзового коня... и непременно придут любоваться. Ведь не могут же они не хотеть смотреть на такую красоту!

И приказал он спилить все вековые платаны, что росли в сквере. И в тот же день десятки бензопил с визгом вгрызлись в могучие стволы, а из свежих ран деревьев брызнул сок, похожий на слёзы. Огромные платаны, помнившие ещё прадедов нынешних жителей, один за другим с грохотом валились на землю, поднимая тучи пыли. Люди, наблюдавшие за этим, молча снимали головные уборы, словно присутствовали на похоронах. Старики качали головами, женщины украдкой вытирали глаза, а чиновники с серьёзными лицами уверяли всех, будто деревья давно были больны, представляли опасность для прохожих и вообще наносили непоправимый ущерб экологии. Никто, правда, не мог объяснить, каким образом здоровые зелёные великаны вдруг оказались врагами природы.
Прошло ещё некоторое время, и вновь предстал перед эмиром начальник полиции.

— Ну, что теперь? — с надеждой спросил правитель. — Народ, небось, толпами идёт?
Полицейский виновато опустил глаза.
— Не стало больше народу, Ваше величество. Даже силком никого затащить не можем. Отбрыкиваются прохожие, упираются, только бы не идти к памятнику.
Рассердился эмир. Стал опять усиленно размышлять, ковырять пальцем в носу, словно именно там прятались самые мудрые государственные решения. Потом долго рассматривал фотографии памятника с разных сторон и вдруг хлопнул себя по лбу.
— Вот оно! Сквер ведь окружён автомобильной дорогой! Машины снуют туда-сюда, автобусы, грузовики, дым, шум, сигналы... Разве за всем этим можно увидеть моего бронзового коня? Конечно же, люди просто не замечают памятник!

И тут же последовал новый указ.
— Немедленно убрать дорогу!
В тот же день рабочие выставили знаки объезда, вспороли асфальт отбойными молотками, перекопали магистраль и вместо неё проложили широкие пешеходные аллеи. Теперь, по мысли эмира, каждый житель мог беспрепятственно подойти к памятнику, полюбоваться им, поклониться великому государю и мысленно поблагодарить судьбу за счастье жить под его мудрой властью.
Правда, водители, которым теперь приходилось делать многокилометровые крюки, были несколько иного мнения. Но выражали его исключительно вполголоса, оглядываясь по сторонам.
Через неделю эмир снова вызвал к себе начальника полиции. Тот вошёл медленно, будто шёл на собственную казнь.
— Ну?
— Нет людей, Ваше величество.
— Как — нет?
— Уже школьников с уроков снимаем, классами ведём. Да только они по дороге разбегаются кто куда. Одни в мороженицу сворачивают, другие голубей гоняют, третьи через дворы домой убегают. До памятника почти никто не доходит.

Стукнул эмир кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильница и золотой письменный прибор. Потом принялся яростно ковырять зубы серебряной палочкой, извлекая остатки вчерашнего ужина, и вместе с ними, как ему показалось, извлёк очередную гениальную мысль.
Он вновь посмотрел на фотографии и нахмурился.
— Теперь понятно... Памятник по-прежнему плохо виден. Его заслоняют дома!
Эмир немедленно приказал снести все строения в радиусе полукилометра. Его совершенно не интересовало, что многие здания были возведены ещё при прадедах нынешних жителей, считались памятниками архитектуры, охранялись законом и являлись украшением столицы.
Уже к вечеру тракторы, бульдозеры и экскаваторы с рёвом ломали старинные фасады, рушили купола, колонны и резные айваны. Под ковшами исчезали дома, в которых жили целые поколения людей, лавки ремесленников, чайханы, библиотеки, небольшие мечети и мастерские. Всё это превращалось в груды битого кирпича и известковой пыли лишь для того, чтобы из любого конца площади можно было без помех увидеть бронзового всадника. А вместе с каждым рухнувшим зданием в сердцах людей становилось всё меньше уважения к тому, кому этот памятник был поставлен.
Но и это не помогло. Прошло время, и начальник полиции вновь стоял перед эмиром, виновато опустив голову.

— Ваше величество... постовые докладывают: посетителей почти нет. За последние дни зарегистрировали лишь нескольких человек. Да и те — иностранные туристы, случайно забредшие сюда. Посмотрели, сфотографировались, поговорили на своем языке и уехали.
Эмир долго молчал. Потом медленно поднялся с трона, подошел к окну, посмотрел вдаль и нахмурился.
— Значит, опять что-то заслоняет мой памятник.
Он велел принести последние рисунки и планы города. Долго разглядывал их, водил пальцем по улицам, морщил лоб, пока наконец не ткнул в карту.
— Вот оно! Эти дома... Эти кварталы... Эти мечети... Эти базары... Все они отвлекают людей. Они смотрят на свои дела, на свою жизнь, на торговлю, на соседей — а должны смотреть на меня. Значит, убрать всё, что мешает обзору.

И был отдан новый указ. Сначала исчезли ближайшие здания. Затем целые улицы. Потом кварталы. За ними — окраины. Бульдозеры день и ночь ломали стены, валили минареты, сравнивали с землей древние караван-сараи, дворики, чайханы, сады и кладбища. Там, где веками кипела жизнь, оставалась лишь голая земля.
Чиновники докладывали:
— Теперь памятник видно издалека.
Но эмир отвечал:
— Недостаточно. Еще дальше.
И снова грохотали экскаваторы.
Прошли годы. Не стало того города. Не осталось рядом ни одной деревни. Не осталось садов, каналов, озер и вековых деревьев.
Исчезли дороги, по которым когда-то приходили люди.
Осталась только выжженная солнцем пустыня. Посреди нее стоял одинокий памятник. И к нему не вели никакие следы.