Ожерелье голубки. Ибн Хазм. Лучший трактат о любви

Самый лучший трактат о любви я привожу  лишь немногую часть из него, но самую, на мой взгляд ценную.

(С сокращениями)
Перевод с арабского М.А. Салье, под редакцией И.Ю. Крачковского

ПРЕДИСЛОВИЕ

(Перед вами)произведение Абу Мухаммеда Али ибн Ахмада ибн Хазма, родившегося в Кордове 7 ноября 994 года, — книга «Ожерелье голубки». Ибн Хазм сначала получил широкую известность как юрист и строго правоверный богослов, но в результате неудачных политических связей карьера его после 1013 г. оборвалась, и он удалился в изгнание в Альмерию, городок на берегу Средиземного моря. Один из друзей Ибн Хазма в Альмерии и попросил его написать трактат о любви. Тема эта была в большом ходу еще у арабов на Востоке, создавших ставшие классическими любовные пары Меджнуна и Лейлы, Джемиля и Бусейны и др... Когда Ибн Хазм подвергся гонениям, рукописи его произведений были в значительной части уничтожены. Поэтому и данная книга дошла до нас только в одной рукописи, принадлежащей библиотеке университета в Лейдене.

Е. Э. Бертельс

ОЖЕРЕЛЬЕ ГОЛУБКИ

Говорил Абу Мухаммад  — да простит ему Аллах: — Лучшее, с чего начинают, — хвала Аллаху, великому, славному, достойная его, а затем — молитва о Мухаммаде, его рабе и посланнике, особо и обо всех его пророках вообще. А после того: да сохранит Аллах нас и тебя от сомнения, и да не возложит он на нас того, что нам не под силу!.. Да не поручит он нас нашей слабой решимости, немощным силам, ветхим построениям, изменчивым воззрениям, злой воле, малой проницательности и порочным страстям!

Ты поручил мне — да возвеличит тебя Аллах! — составить для тебя послание с описанием любви, ее свойств, причин и случайностей  и того, что бывает при любви и из-за нее происходит, идя путем истины, не прибавляя и не изменяя, но, передавая о том, что вспомнится, в точности, и так, как это произошло, насколько достанет у меня памяти и осведомленности в том, о чем я буду говорить. Я поспешил навстречу твоему желанию, но если бы не обязательство перед тобою, я бы, наверное, не взялся за такое дело. Это дело скудное, а нам, при краткости нашей жизни, наиболее подобает тратить ее на то, что дает нам надежду на простор при возвращении и прекрасный приют в завтрашний день

 — А одно изречение праведников из числа предков, угодных Аллаху, гласит: — Кто не умеет быть мужественным, не сумеет стать благочестивым, — и в каком-то предании сказано: — Давайте душам отдых, ибо они ржавеют, как ржавеет железо.

СЛОВО О ПРИРОДЕ ЛЮБВИ...

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — поначалу шутка, но в конце — дело важное. Ее свойства слишком тонки по своей возвышенности, чтобы их описать, и нельзя постигнуть ее истинной сущности иначе как с трудом. Любовь не порицается религией и не возбраняется божественным законом, ибо сердца в руках Аллаха, великого, славного, и среди прямо ведомых халифов и правоверных имамов  любили многие. Подобное этому многочисленно, и если бы исполнение долга перед правителями не было для мусульман обязательно и нам не следовало бы передавать из рассказов о них лишь то, в чем заключаются рассудительность и оживление веры, тогда как любовь нечто такое, для чего они уединялись во дворцах со своими женами, и нам не подобает об этом рассказывать, — я, наверное, сообщил бы немало сведений о них в этом роде.

Люди не согласны относительно природы любви и говорили об этом долго, затягивая речи; я же придерживаюсь мнения, что причина любви — соединение в их основной возвышенной стихии частиц души, разделенных в здешней природе. Но это не потому, что души — разделенные сферы, как говорит Мухаммад ибн Дауд  — да помилует его Аллах! — со слов некоего философа, а вследствие однородности их сил в обиталище вышнего мира и близости их по образу состава. Мы считаем, что тайна смешения и разделения среди тварей — лишь в соединении и разъединении, и сходное обычно призывает сходное, и подобное доверяется подобному. Однородности присущи ощутительное действие и видимое влияние; взаимная неприязнь противоположностей, согласие между подобными и влечение к похожему обнаруживаются между нами, — так как же не быть этому в душе, когда ее мир, мир чистый и легкий, и сущность ее стремятся ввысь и уравновешены; и в основе своей она приспособлена к восприятию согласия и склонности, и расположения и отчуждения, и страсти и неприязни.

Все это известно, так как проявляется при различных обстоятельствах в поведении человека, и человек доверяется своей душе, а Аллах, великий и славный, говорит: «Он тот, кто сотворил все из единой души и сотворил из нее ей пару, чтобы она доверилась ей» . И он выставил основанием доверия то, что пара для души возникла из нее же.

А будь причиной любви красота телесного образа, конечно, не был бы сочтен прекрасным менее красивый образ. Мы часто находим людей, которые предпочитают более низкого, зная превосходство других, но не находя от него спасения своему сердцу.

А если бы любовь возникала из-за соответствия качеств, человек бы, конечно, не любил тех, кто ему не помогает и не соответствует; поэтому мы знаем, что она пребывает в самой сущности душ. Но нередко любовь возникает вследствие какой-нибудь причины — эта любовь исчезает с исчезновением причины ее, и тот, кто тебя любит из-за дела, отворачивается, когда оно окончено.

Эти слова подкрепляются и тем, что, как мы знаем, любовь бывает многих видов, и наиболее достойный из них — любовь двух любящих ради Аллаха, великого, славного: либо из-за усердия в труде, либо из-за согласия в основах веры и толка, либо из-за преимущества знаний, которыми одарен человек. Бывает любовь родственная, любовь из-за дружбы или общности стремлений, любовь из-за товарищества и знакомства, любовь из-за благодеяния, которую питает человек к своему другу, любовь из жадности к сану любимого, любовь двух любящих из-за тайны, которую они оба знают и должны скрывать, любовь ради того, чтобы достичь наслаждения и удовлетворить желание, и любовь по влечению, которой нет причины, кроме упомянутой нами связи душ. Все эти виды любви прекращаются с прекращением их причин, увеличиваются с их увеличением, уменьшаются с их уменьшением, укрепляются с их приближением и ослабевают с их отдалением, кроме любви по истинному влечению, овладевающей душой, — это та любовь, которой нет конца иначе как со смертью. Поистине, ты часто найдешь человека, утешившегося, по его словам, и достигшего предельных лет, который, когда ты напомнишь ему, вспоминает, и веселеет, и молодеет, и возвращается к нему волнение, и поднимается в нем печаль. Ни при одном из упомянутых видов любви не бывают так заняты мысли и не возникает такого помрачения ума, беспокойства, изменения врожденных свойств и перемены природных качеств, и похудания, и вздохов, и прочих признаков тоски, как при любви по влечению; этим подтверждается, что такая любовь — духовное предпочтение и слияние душ. А если кто скажет: — Будь это так, любовь между двумя душами разделялась бы поровну, ибо обе части равно участвуют в единении и доля их в нем одна, — то в ответ на это мы скажем: — Вот, клянусь жизнью, правильное возражение, но только душа того, кто не любит любящего, со всех сторон закрыта какими-нибудь скрывающими явлениями и охватывающими ее завесами земных свойств, и она не чувствует той своей части, которая была к ней близка, прежде чем она опустилась туда, где находится; а если бы она освободилась, то, конечно, обе части были бы равны в единении и в любви. Душа же любящего свободна, и она знает, где то, что разделяло с нею близость, и стремится к нему, и направляется, и ищет его, жаждая с ним встречи и привлекая его, если может.

Это подобно магниту и железу. Сила вещества магнита, связанная с силой веществ железа, не обладает достаточной самостоятельностью и способностью к выделению, чтобы устремиться к железу, хотя оно с нею однородно и принадлежит к ее стихии. Но сила железа, так как она велика, устремляется к своему подобию, ибо движение всегда исходит от более сильного, а сила железа свободна по существу и не задержана никаким препятствием, и она ищет то, что с ней сходно, и предается ему и к нему спешит по природе и по необходимости, а не добровольно и преднамеренно. Когда же ты возьмешь железо в руку, оно не устремляется, так как его силы тоже недостаточно, чтобы одолеть то, что его держит, если оно сильнее. А если частицы железа умножатся, они становятся заняты друг другом и удовлетворяются подобными себе, не ища малых долей своей силы, отдаленной от них. Когда же увеличивается тело магнита и его силы становятся равны всей силе тела железа, оно возвращается к своему обычному состоянию.

Также и огонь в камне — нельзя обнаружить силы огня, стремящейся к сближению и призывающей свои частицы, где-либо находящиеся, иначе как высекая огонь и сблизив два тела посредством прижатия и ударов их друг о друга, — без этого сила огня продолжает таиться в своем камне, не проявляясь и не обнаруживаясь.

На это указывает еще и то, что ты не найдешь двух влюбленных, между которыми не было бы сходства и соответствия природных качеств; это необходимо должно быть, хотя бы в небольшой степени, и всякий раз, когда умножаются похожие черты, увеличивается сходство и крепнет любовь. Посмотри — и увидишь это воочию.

Это подкрепляется словом посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Души — собранные войска. Те из них, что узнают друг друга, сходятся, а те, что не узнают, — расходятся, — и изречением, передаваемым со слов одного из праведников: — Души правоверных узнают друг друга.

Что же касается причины того, что любовь постоянно, в большинстве случаев, возникает из-за красивой внешности, то ясно, что душа прекрасна и увлекается всем прекрасным и питает склонность к совершенным образам. И, увидев какой-нибудь из них, душа начинает к нему приглядываться и, если различит за внешностью что-нибудь с собою сходное, вступает с ним в соединение, и возникает настоящая и подлинная любовь. Если же душа не различает за внешностью ничего с собою сходного, ее любовь не переходит пределов внешности, а это и есть страсть. И поистине, внешность дивным образом соединяет отдаленные частицы души!

Я читал в первой книге Торы [23], что пророк Якуб — да будет с ним мир! — в те дни, когда он пас скот Лабана, своего дяди по матери, вместо приданого за его дочь условился с ним о разделе приплода, и все одноцветные должны были быть Якубу, а все пестрые — Лабану. И Якуб — да будет с ним мир! — брал древесные ветки и половину их очищал, а половину оставлял, как были, а потом он бросал их все в воду, к которой приходил пить скот, и нарочно подсылал в это время к самцам самок, годных для случки. И они приносили приплод не иначе как пополам — половину одноцветными и половину пестрыми.

Про одного чтеца по лицам рассказывают, что к нему принесли черного сына от двух белых. Он посмотрел на черты мальчика и увидел, что он от этих людей несомненно, и тогда он захотел, чтобы его поставили на то место, где родители сходились. И его привели в помещение, где было их ложе, и он увидел на стене, против взгляда женщины, изображение чернокожего и сказал отцу мальчика: — От этого изображения пришел к тебе твой сын.

Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — обессиливающая болезнь, и в ней же возникает от нее лекарство, по мере ее действия. Это болезнь усладительная и желанный недуг; больному ею неприятно выздороветь, и страдающий не желает от нее избавиться. Она украшает человеку то, от чего он отворачивался, и облегчает то, что было ему трудно, изменяя его врожденные свойства и первоначальную природу. Но это встретится и будет разъяснено в своей главе, если пожелает Аллах.

Рассказ

Я знал одного юношу из числа моих знакомых, который завяз в любви и запутался в ее силках, и его измучила страсть и извел долгий недуг. И душе его не была приятна молитва Аллаху о снятии того, что было с ним, и язык его не мог ее выговорить — он молился только о сближении и о том, чтобы овладеть той, кого полюбил, несмотря на великое свое испытание и долгие заботы. Что же подумать о больном, который не хочет прекращения своей болезни! И однажды я сидел с ним и, увидев, как он подавлен и молчалив и как ему плохо, огорчился этим. — Да поможет тебе Аллах! — сказал я ему между другими речами и увидел на его лице выражение отвращения. Я скажу о подобном ему такие стихи из длинной поэмы:
Я наслаждаюсь страданьем из-за тебя, о мечта моя, и, пока длятся дни, я от тебя не уйду.
Если скажут мне: — Ты забудешь любовь к ней, — нет у меня иного ответа, кроме ляма и алифа

Глава о признаках любви

У любви есть признаки, которые проследит понятливый и дойдет до них проницательный, и первый из них — долгий взгляд. Глаза — раскрытые ворота души и они сообщают ее тайны, открывают ее сокровенные помыслы и изъясняют сокрытое в ней, и ты видишь как взор, не мигая, движется с движениями любимой поворачивается, когда она повернется, и направляется туда куда она направилась, точно хамелеон за солнцем. Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи: И нет для глаза моего остановки ни на ком, кроме тебя, точно ты, как говорят, из камня бахт

Еще признак любви, когда начинают разговор, который едва ли обращен к кому-нибудь, кроме любимой, хотя бы говорящий и старался показать, что это не так, — и поистине, его притворство ясно видно тому, кто его наблюдает. Другой признак любви, — если смолкают, прислушиваясь к речам любимой, когда она говорит, и восторгаются всем, что она сделала, будь это сущая нелепость и нарушение обычаев, и объявляют ее правою, хотя бы она и солгала, и соглашаются с нею, если она и обидела, и свидетельствуют за нее, хотя бы и была она несправедлива, и следуют ей, каким бы она путем ни шла и с какой бы стороны ни понимала сказанное.

К признакам любви относится и ускорение пути к тому месту, где пребывает любимая, и старание сесть вблизи от нее и к ней приблизиться; любящий бросает все занятия, вынуждающие покинуть любимую, пренебрегает всяким важным делом, заставляющим с ней расстаться, и замедляет шаги, уходя от нее. Об этом я скажу стихотворение. Уходя от тебя, я иду походкою пленника, ведомого на гибель, А идя к тебе, я подгоняю себя, как луна, когда она спешит к краю неба. Когда же я встаю, то поднимаюсь так медленно, как высокие неподвижные звезды.

К признакам любви относится также и замешательство, овладевающее влюбленным, и его явный испуг, если он внезапно увидит любимую или та неожиданно появится; к ним же принадлежит волнение, охватывающее влюбленного, если он увидит кого-нибудь, кто похож на любимую, или вдруг услышит ее имя. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:
Когда только глаза мои видят одетую в красное, мое сердце разрывается и раскалывается от печали.
Она стала проливающею кровь людей, и одежда ее, пропитанная ею, приняла цвет сафлора.

Еще признак любви, когда человек щедро отдает что может, из того, в чем раньше отказывал, словно это его одарили и об его счастье стараются; все это для того, чтобы проявить свои хорошие качества и вызвать к себе желание. Сколько скупых от того расщедрилось, и угрюмых развеселилось, и трусов расхрабрилось, сколько грубых по природе взволновалось, и глупых научилось, и неряшливых прибралось, и бедняков украсилось! Сколько людей в летах молодилось, сколько благочестивых сделалось бесстыдными и сколько безупречных опозорилось!

Все эти признаки бывают раньше, чем загорится огонь любви, и запылает ее пожар, и вспыхнут ее головни, и взлетит ее пламя; когда же любовь овладеет и схватит своей хваткой, тогда увидишь ты тайные беседы и явное пренебрежение ко всем, кто присутствует, кроме любимой.

К числу признаков любви и ее свидетельств, ясных для всякого, кто обладает зрением, относится великая и частая веселость влюбленных, которым тесно в широком помещении, и то, что один из них тянет к себе вещь, которую взял другой, и частые подмигиванья украдкой, и стремление опереться на любимую, и старание коснуться ее руки во время разговора и по возможности дотронуться до видимых членов тела, и выпивание остатков из сосуда, оставленных любимою, ища того места, которое касалось ее рта.

А есть среди них и признаки, противоположные друг другу, и возникают они по мере возникновения поводов и явлений, их вызывающих, и причин, приводящих их в движение, и мыслей, возбуждающих их. Противоположности сходны, и вещи, дойдя до пределов взаимной противоположности и остановившись у крайних границ несходства, становятся похожими, по могуществу Аллаха, великого, славного, от которого заблуждаются умы. Вот и снег, если долго держать его и руке, производит действие огня, и ты видишь, что радость, когда перейдет меру, убивает, и огорчение, когда перейдет меру, убивает, и когда усилится и продлится смех, то из глаз начинают течь слезы, и подобного в мире много. Мы видим, что, когда влюбленные одинаково любят и их любовь, крепко утвердилась, учащаются между ними беспричинные приступы гнева, и умышленное противоречие в словах, и нападки друг на друга из-за всякого малого дела, и каждый из них наблюдает за всяким словом, которое проронит другой, и толкует его не в том смысле, — все это для проверки, чтобы выяснить, что думает каждый из них о другом. И разница между этим и настоящей неприязнью и несходством, которое порождается ненавистью и взаимным несогласием, — в быстроте прощения. Ты замечаешь, что влюбленные достигли пределов разногласия, и считаешь, что даже у человека со спокойной душою, свободного от ненависти, оно исправится лишь через долгое время, а у завистника не залечится никогда, — и немедленно после этого видишь ты, что они вернулись к прекраснейшей дружбе, и упреки остались безнаказанными, и пали разногласия, и обратились влюбленные в этот же самый миг к смеху и шуткам. Так бывает и один час многократно, и, если ты видишь это между двумя людьми, пусть не смущает тебя колебание и не входит в тебя никакое сомнение, — не сомневайся, что между ними скрытая тайна любви, и реши это решением того, кого ничто от него не отклонит. Вот тебе правильная проверка и верная проба; это бывает только от одинаковой любви и истинной дружбы, и я часто это видел.

Еще признак любви, когда ты видишь, что влюбленный стремится услышать имя любимой и наслаждается разговорами о ее делах, обращая их в привычку. Ни от чего он никогда так не оживляется, как от этих разговоров, и не удерживает его от них опасение, что догадается слышащий и поймет присутствующий.

Любовь к чему-нибудь делает тебя слепым и глухим, и если бы мог влюбленный сделать так, чтобы в том месте, где он находится, не было разговоров ни о ком, кроме любимой, он, наверное, не ушел бы оттуда.

Тому, кто искренне любит, случается приступить к кушанью, которого ему хочется, но едва взволнуется в нем воспоминание о любимой, как кушанье становится ему поперек горла и застревает у него в гортани. То же бывает и с водой или при разговоре: влюбленный весело начинает с тобою беседу, но является ему мысль из мыслей ума о той, кого он любит, и становится видна перемена в его разговоре и краткость в речах, и признаки этого — угрюмое молчание, понурый вид и великая замкнутость. И был он весел лицом и подвижен, и делается грустным, расстроенным, смущенным душой и малоподвижным, раздражаясь от одного слова и тяготясь вопросами.

К признакам любви принадлежит и любовь к одиночеству, и склонность к уединению, ' и похудание тела, без жара в нем или боли, мешающей перемещаться, двигаться и ходить. Это указание, которое не лжет, и не обманывающий признак недуга, скрытого в душе.

Бессонница — одно из явлений, присущих влюбленным, и стихотворцы часто описывали ее, говоря, что влюбленные — пастухи звезд, и описывали длину ночи, а я говорю об этом, упоминая о сокрытии тайны и о том, что она узнается по признакам:
Облака научились от моих слезных протоков и потекли непрерывными, проливными дождями.

О вещах вспоминают из-за того, что заставляет их вспомнить. Мне пришлось в этом стихотворении сравнить две вещи с двумя другими вещами в одном стихе — в том, который начинается словами: «И как будто бы эти звезды и ночь…». Это находят удивительным в стихах, но у меня есть нечто более совершенное — сравнение трех вещей в одном стихе и сравнение четырех вещей в одном стихе, и оба они в этом отрывке, который я приведу. Вот он:
Тоскующий пленный, он не спит, мучась бессонницей; от вина придирок он все время бесчинствует.
В один час он покажет тебе чудеса — и враждебен, и нежен, и приближается, и удаляется.

На влюбленного нападает беспокойство из-за двух причин, и одна из них, — когда он надеется на встречу с любимой, но при этом случается препятствие.

Рассказ

Я хорошо знаю одного из тех, кому любимая обещала посещение, и я видел его тогда только расхаживающим взад и вперед, и не утверждался в нем покой, и не стоял он на одном месте, то приходя, то уходя, и радость делала его из основательного легкомысленным и из степенного торопливым.

А вторая причина, — когда возникает между влюбленными случайное недовольство, сущность которого известна только по описанию других. Тут увеличивается беспокойство любящего, пока не узнает он в точности, — тогда исчезает то, что его тяготило, если он надеется на прощение, или же беспокойство превращается в печаль и грусть, если любящий опасается разрыва. Но случается любящему и унижаться из-за суровости к нему любимой; это встретится и будет разъяснено в своей главе, если захочет Аллах великий.

Одно из явлений любви — сильное огорчение и смущение, прерывающее речь, которое одолевает любящего, когда он видит, что любимая от него отвернулась и его избегает. А проявляется это в стенаниях, малой подвижности, оханье и глубоких вздохах, и об этом я скажу стихотворение, где есть такой стих: Прекрасное терпение заточено в тюрьму, а слезы из глаз текут свободно.

Еще признак любви, когда ты видишь, что любящий так любит семью возлюбленной, ее родных и близких, что они значат для него больше, чем его семья, и он сам, и его родные, и все его близкие.

Плач тоже принадлежит к признакам любви, но только люди отличаются в этом один от другого. Есть среди них обильные слезами, глаза которых льют ливни, и отвечает им их глаз, и слезы к ним являются, когда они захотят; а есть люди, лишенные слез, с застывшими глазами, и я из их числа, и причиною этого было то, что я долго ел ладан из-за сердцебиения, которое случалось у меня в юности. Меня постигает тяжелое бедствие, и я чувствую, как раскалывается и разрывается у меня сердце, и ощущаю я в сердце кусок горше колоквинта, который мешает мне как следует выговаривать слова, а иногда я едва не давлюсь своим дыханьем, но глаз совершенно не отвечает мне — только в редких случаях прольет малую толику слез

А насчет обычного поведения людей я скажу стихи из поэмы, которую я сложил раньше, чем достиг зрелости. Вот ее начало:
Признак печали — огонь, вспыхивающий в сердце, и слезы, что текут и льются по щекам.Если скрывает влюбленный тайну ребер своих, то слезы глаз открывают и выдают ее, если потекли слезы из-под века глаз, — значит, в сердце недуг страсти, причиняющий боль.

Бывают при любви и злые мысли, и подозрительность к каждому слову со стороны одного из влюбленных, и понимание их не с той стороны, — в этом корень упреков между любящими.

Я, право, знаю людей с наилучшими мыслями, просторнейшей душой, величайшим терпением, наибольшей способностью прощать и с самым широким сердцем, которые ничего не могли снести от любимой, и едва возникало у них малейшее разногласие, как они выражали разнообразные упреки и равносторонние подозрения.

И ты видишь, что, когда влюбленный не уверен, что сердце любимой останется к нему расположенным, он начинает очень остерегаться того, чего не остерегался раньше, и старается исправить свои речи и сделать красивыми свои движения и взгляды — в особенности, когда ему на беду послан клеветник и испытан он человеком задорным.

А признаки этого в том, что любящий наблюдает за любимой и запоминает все, что она делает. Он ищет о ней сведений, чтобы его не миновали ни мелкие из них, ни важные, и следит за ее движениями, — и, клянусь жизнью, ты видишь, что тупой становится в этом положении проницательным и беспечный внимательным.

Рассказ

Однажды я был в Альмерии и сидел в лавке Исмаила ибн Юнуса, врача-исраильтянина, — а он был прозорлив в чтении по лицам и хорошо умел это делать. Мы были среди друзей, и Муджахид ибн аль-Хусейн аль-Кайси спросил Исмаила: — Что ты скажешь про этого? — и он указал на человека, удалившегося от нас в сторону, а имя его было Хатим, и прозывался он Абу-ль-Бака. И врач смотрел на него недолгое время, а потом сказал: — Это человек влюбленный. — Ты прав, но почему ты сказал это? — воскликнул Муджахид, и врач молвил: — Только из-за крайнего замешательства, видимого у него на лице, не говоря о прочих его повадках, я понял, что он влюблен, и в этом нет сомнения.

Глава о полюбивших во сне

Всякая любовь неизбежно должна иметь причину, которая была бы основой ее, и я начну с самого отдаленного, что возможно, из ее причин, дабы текла речь по порядку и было всегда вначале легкое и ничтожнейшее. Одна из причин ее — нечто, о чем бы я не упомянул, если бы не видел этого, — так это необычайно.

Глава о полюбивших по описанию

Один из необычайных корней любви, когда любовь возникает от описания, без лицезрения. От этого возвышаются до всей любви вообще, и бывает обмен посланиями и переписка, и забота, и страсть, и бессонница без того, чтобы видеть. Поистине, рассказам, и восхвалению красот, и описанию событий присуще явное влияние на душу, а когда ты услышишь пение девушки из-за стены, бывает это причиной любви и озабоченности разума. Все это случалось не с одним человеком, но, по-моему, это здание шаткое, без основания. Ведь когда тот, кто отдал весь свой ум любви к человеку, которого он не видел, остается один со своими мыслями, непременно возникает в душе его образ, который он себе представляет, и существо, которое он ставит перед собою в своих помыслах. В его мыслях не рисуется ничего другого, и он устремляется воображением к этому образу, и если случится в какой-нибудь день его увидеть, тогда дело становится крепче или совсем уничтожается, — оба эти исхода случались и известны.

Чаще всего это случается между затворницами из благородных домов, живущими во дворцах, за завесой, и близкими им мужчинами; любовь женщин при этом упорнее, чем мужская любовь, ибо они слабы и их природные свойства быстро отвечают в этом деле, и любовь овладевает ими.

Глава о полюбивших от одного взгляда

Часто любовь пристает к сердцу от одного взгляда, и такая любовь разделяется на два вида. Первый вид противоположен тому, что было сказано раньше, и состоит он в том, что человек влюбляется в образ женщины, не зная, кто она, и не ведая ее имени и местопребывания; это случилось не с одним человеком.

Другой вид такой любви противоположен той главе, которая пойдет после этой главы, если захочет Аллах, и состоит он в том, что человек влюбляется с одного взгляда в девушку, известную ему по имени, жилище и происхождение которой он знает. Отличие здесь в быстром или медленном наступлении конца. Если кто полюбил с одного взгляда и быстро привязался после беглого взора, — это указывает на малую стойкость, говорит о быстром утешении и свидетельствует о непостоянстве и пресыщении. Так бывает во всех вещах: что скорее вырастает, скорее кончается, а что медленней возникает, медленней исчезает.

Рассказ

Я хорошо знаю юношу из сыновей писцов, которого увидела женщина благородной семьи, высокого положения, скрытая за плотной завесой. Он проходил, и она заметила его, смотря из одного места, бывшего в ее жилище, и привязалась к нему, и он привязался к ней. И они долго одаряли друг друга посланиями, держась на острие более тонком, чем лезвие меча, и если бы я не отказался от намерения раскрывать в этом своем послании хитрости и говорить о кознях, я бы рассказал достоверные вещи, которые смущают смышленого и ошеломляют разумного. Да опустит Аллах, по своей милости, покров свой на нас и на всех мусульман и да избавит он нас от зла!

Глава о тех, кто влюбляется лишь после долгого срока

Среди людей есть и такие, чья любовь становится настоящей только после долгих шептаний, и частых свиданий, и продолжительной дружбы. Вот что скорее всего продлится и укрепится, и не оставит на этом следов бег ночей, — что вошло с трудом, не легко и выходит. Таков и мой обычай, и в предании дошло, что Аллах, великий и славный, сказал душе, когда он велел ей войти в тело Адама — а оно было глиняное, — и душа устрашилась и испугалась: — Входи поневоле и выходи поневоле. — Это было рассказано нам нашими наставниками.

Я видел людей с подобным свойством, которые, почувствовав в душе своей начало любви и распознав в себе, из-за предпочтения, склонность к какому-нибудь образу, прибегали к разлуке и прекращали посещения, чтобы не увеличилось то, что они испытывают, но выходило это дело из их рук, и становилась смерть между ослом и прыжком. Это указывает на то, что любовь крепко пристает к сердцу людей с таким качеством, и если она овладеет ими, то никогда не уйдет.

И поистине, долго дивлюсь я всякому, кто утверждает, что влюбляется от одного взгляда, и едва ему верю. Я считаю такую любовь лишь видом страсти, а чтобы она овладела в моих мыслях глубиной души и проникла за преграды сердца, то я не думаю этого. Любовь никогда не прилеплялась к моему сердцу иначе как через долгое время после того, как человек не покидал меня целую вечность, и я брался с ним за все важное и неважное. Таков я и в забвении и в тоске: я никогда не забывал дружбы, и моя тоска обо всем, что знал я прежде, поистине, заставляет меня давиться водой и задыхаться, глотая пищу. Спокоен тот, у кого нет этого свойства!

Я ни от чего не чувствовал пресыщения, после того как узнавал что-нибудь, — никогда не спешил ни с кем сдружиться при первой же встрече и не желал перемены в чем-нибудь из своих пожиток, — ибо я говорю не об одних друзьях и братьях, но обо всем том, чем пользуется человек из одежды, верховых животных, кушаний и другого.

Я не наслаждался жизнью и не покидала меня молчаливость и замкнутость с тех пор, как отведал я вкус разлуки с любимыми, и поистине, эта печаль постоянно ко мне возвращается и горесть забот непрестанно меня посещает. Воспоминание о том, что прошло, всегда делало мою жизнь горькой, когда начинал я ее сызнова, и поистине, я — убитый заботами в числе живых и погребенный печалью среди жителей мира. Аллах же хвалим при всяком положении, нет бога, кроме него!

Но пусть не подумает думающий и не вообразит воображающий, будто все это противоречит моим словам, начертанным в начале послания, что любовь — связь между душами в их основном, вышнем мире, — напротив, это подкрепляет их. Мы знаем, что душу в этом нижайшем, мире окутывают завесы и постигают случайности, и окружают ее свойства земных сфер, которые скрывают многие ее качества, и хотя не изменяют их, но становятся перед ними. А на соединение можно действительно надеяться лишь тогда, когда душа к нему расположена и подготовлена, и после того как дошло до нее знание о том, что с нею сходно и согласно, и скрытые свойства души были противопоставлены сходным с ним свойствам любимой. Тогда душа соединяется подлинным соединением, без препятствия.

Что же до того, что возникает с самого начала из-за каких-нибудь явлений телесного предпочтения и одобрения взором, который не переходит за пределы красок, то в этом тайна страсти и ее истинный смысл. Когда же страсть увеличивается и минует этот предел, и совпадает с усилением ее сближение душ, в котором равно участвуют и душа, и природные свойства, — тогда она называется любовью.

Отсюда и входит ошибка к тому, кто утверждает, что он любит двоих и влюблен в двух разных людей. Это является лишь со стороны страсти, о которой мы только что упоминали, и она называется любовью в переносном смысле, а не в подлинном. Что же касается души любящего, то у него нет избытка склонности, который он мог бы обратить на дела веры и земной жизни) — как же быть тут увлечению любовью к другой? Об этом я говорю: Солгал утверждающий, что любовь к двоим суждена, как солгал об основах веры Мани

Глава о тех, кто полюбил кaкоe-нибудь качество и не любит после того других, с ним не сходных

Знай — да возвеличит тебя Аллах! — что любви присуща действительная власть над душами и решающая сила; повелению ее не перечат, запрета ее не ослушаешься и власти ее не преступить; покорность ей неотвратима, и проникновение ее неотразимо. Она расплетает плотно свитое, ослабляет крепкое, размягчает застывшее, колеблет устойчивое, поселяется в оболочке сердца и разрешает запретное. Я видывал многих людей, которых нельзя заподозрить в отсутствии проницательности, и нет опасений, что пало их знание, расстроилось умение выбирать и ослабла их сметливость, но они описывали возлюбленных, имевших некоторые качества, не одобряемые людьми и недопустимые при красоте, и качества эти становились для тех, кто любил их, привычными и делались мишенью их страстей и предметом их одобрения. А после эти люди уходили, — либо забыв, либо вследствие разлуки или разрыва, или из-за какого-нибудь явления в любви, — но не покидало их одобрение этих качеств и не оставляло их предпочтение подобных свойств другим, более достойным, среди творений, и не питали они склонности к иному, — напротив, эти качества, одобряемые людьми, становились для них неприятными и казались им низкими, пока не покидали они здешнего мира, и кончалась их жизнь в тоске по тем, кого они потеряли, и в любви к той, с кем были они вместе. И не говорю я, что это было с их стороны притворным, — наоборот, это случается по истинному природному свойству и выбору, в котором нет ничего привходящего. Они не видят ничего другого и не заботятся в глубине своих помышлений ни о чем ином.

Я хорошо знаю людей, у чьих возлюбленных была несколько короткая шея, и после этого им не нравились женщины с длинными шеями. Знаю я и человека, который впервые испытал привязанность к девушке, немного малорослой, — он не любил ни одной длинной после этого. Я знаю также человека, полюбившего девушку, рот которой был слегка широк, — ему были противны нее маленькие рты, и он порицал их и испытывал к ним истинное отвращение.

И я описываю не тех, у кого недостаточна доля знания и образования, но говорю о людях, изобильнейше наделенных способностью познавать и наиболее достойных именоваться понятливыми и знающими. А про себя я расскажу тебе, что я полюбил в юности одну свою невольницу — рыжеволосую, и мне не нравилась после этого ни одна женщина с черными волосами, хотя бы были они на солнце или на изображении самой красоты. Я ощущаю это с тех пор в основе своей природы, и душа моя не соглашается на другое и совершенно не любит иных.

Но дивиться следует не тому, что полюбит безобразную, а потом эта любовь не будет сопровождать его в отношении других — так бывало, — и не тому, кому свойственно, с тех пор как он существует, предпочитать наиболее низкое, но тому, кто взирал взором истины, и потом одолела его случайная любовь, после того как он долго пребывал в согласии с общим мнением, и изменила она то, что душа его знала прежде, и сделалась эта перемена его природным свойством, а первоначальное свойство исчезло. И он знает преимущество того, чего придерживался он раньше, но, обратившись к своей душе, находит он, что она отвергает все, кроме самого низкого. Дивись же этому могучему одолению и великой власти!

И такой человек — действительно самый правдивый в любви, а не тот, кто украшается свойствами людей, к которым не принадлежит, и приписывает себе склонность, с ним несогласную. Он говорит, что выбирает, кого любить, но если бы отвлекла любовь его зоркость, и похитила его мысль, и унесла его проницательность, -» поистине, стала бы она преградой между ним, и выбором, и желанием. Я говорю об этом в стихотворении, где есть такие стихи:
Среди них есть юноша; возлюбленная у него с короткой шеей, и те, чья шея длинна, в его глазах — джинны

Глава о намеке словом

Для всего, к чему стремятся, необходимо должен быть вход и способ, чтобы достигнуть этого, — един в создании без посредства только изначальный мудрец, — да возвысится хвала ему! — и первое, чем пользуются ищущие единения и любви люди, чтобы открыть то, что они чувствуют, своим возлюбленным, — намек словом. Они либо произносят стихотворение, либо говорят поговорку или стих со скрытым смыслом, либо задают загадку, либо домогаются разговора, и люди различаются в этом по мере их разумения и сообразно тому, что они видят от своих возлюбленных, — неприязнь, ласку, понятливость или тупость. Я хорошо знаю людей, которые впервые обнаружили свою любовь к той, кого они полюбили, стихами, сказанными мной; с этого или с подобного этому начинает ищущий любви, и если видит он ласку и облегчение, то прибавляет еще; когда же заметит он что-либо подобное, произнося стихи, упомянутые нами, или рассказывая что-нибудь из того, что мы определили, то ожидание ответа — либо словом, либо по выражению лица или по поведению — ужасное состояние между надеждой и отчаянием; если это и краткий миг, это все же приближение к осуществлению надежды или к прекращению ее.

Есть и второй вид намека словом, который бывает только после сговора, когда известно, что любимая любит. Тогда случается и сетовать, и заключать условия, и укорять, и укреплять любовь намеком или словами, в которых виден слышащему иной смысл, чем тот, что придают ему влюбленные. И отвечает слышащий на них ответом, который приводит к цели не словами, а тем, что достигает слуха собеседника и спешит к его воображению, — и вот каждый из говорящих понял другого и ответил ему так, что не понял их никто, кроме тех, кому содействует проникающее чувство, помогает проницательность и оказывает помощь опыт, в особенности если он уловил какие-нибудь мысли влюбленных, — а они редко остаются скрытыми от умеющего хорошо распознавать. Тут уж не скроется от него то, чего любящие желают. Я знаю юношу и девушку, которые любили друг друга. И пожелал он от нее, при одном из сближений, чего-то нехорошего, и сказала она: — Клянусь Аллахом, я пожалуюсь на тебя при людях, открыто, и опозорю тебя скрытым позором! — И, когда прошло несколько дней, явилась эта девушка на собрание к одному из царских вельмож и столпов правления и знатнейших мужей халифата, и было там большое число женщин и евнухов, веления которых боялись. А среди присутствующих находился и тот юноша, так как он был связан свойством с вельможей. В собрании были и другие певицы, кроме той девушки, и, когда дошло до нее пение, она настроила свою лютню и начала петь такие древние стихи:
Газель, напоминающая полную луну, подобная солнцу, вышедшему из-под облака!

Он покорил мое сердце томными взорами, а стан его похож на ветвь красотой и стройностью.
Я была покорна, как покорен влюбленный, униженный, и смиренна смирением любящего без ума.
Будь же близок со мной — я жертва твоя! — дозволенной близостью: я не хочу сближения запретного.

И я узнал об этом деле и сказал:
Случилось недовольстзо, и жалоба на обиду пришла от обидчика, судьи и соперника. Она пожаловалась на то, что было с ней, и не знал никто из тварей, кроме обжалованного, о чем она говорила.

Глава об указании глазом

Потом, когда наступит согласие и единомыслие, следует за намеком словами указание взглядом глаза. Поистине, оно занимает в этом смысле похвальное место и производит действие удивительное! Им разрывают и соединяют, и угрожают и устрашают, и отгоняют и радуют, и приказывают и запрещают; глазом бьют низких и предупреждают о соглядатае, и смешат и печалят, и спрашивают и отвечают, и отказывают и дают. Для всякой из этих разновидностей есть особое выражение взгляда, но установить и определить его можно, только увидев, и нельзя изобразить и описать эти взгляды, за исключением немногих. Я опишу небольшую часть этих разновидностей: знак концом одного глаза означает запрещение чего-нибудь; опущение век — знак согласия; долгий взгляд указывает на печаль и огорчение; взгляд вниз — признак радости; поднятие зрачков к верхнему веку означает угрозу; поворот зрачков в какую-нибудь сторону и затем быстрое движение ими назад предупреждает о том, про кого упоминали; незаметный знак концом обоих глаз — просьба; быстрое движение зрачками из средины глаза в уголок свидетельствует об отказе; движение зрачками посредине глаз указывает на запрет вообще. Остальное же можно постигнуть, только увидев.

Знай, что глаз заменяет посланца и постигают им желаемое. Четыре чувства — ворота в сердце и проходы в душу, и глаз острее их всех и правильнее в своих указаниях, и охватывает он действием наибольшее пространство. Глаз — верный разведчик души и ее проводник, ведущий на прямой путь, и блестящее ее зеркало, которым воспринимает она сущность вещей, улавливает свойства и познает ощущения.

Достаточно видна тебе сила ощущения глаза из того, что если лучи его встретят другие лучи, ясные и чистые, исходящие либо от начищенного железа, либо от стекла или воды, или каких-нибудь блестящих камней, или других тел, гладких и сверкающих, имеющих блеск, яркость и сияние и примыкающих отдаленной своей стороной к телу непрозрачному, скрывающему и непропускающему свет и мутному, — они отражаются, и смотрящий видит и постигает себя воочию. Это самое видишь ты в зеркале; и подобен ты смотрящему на себя глазами другого.

было одинаковым, глаз, наверное, не опередил бы слуха.

Глава об обмене посланиями

Потом, когда влюбленные сблизятся, следует пересылка друг другу писем. Письма совершают чудеса, и я видел, что люди, занятые этим, спешат порвать письма, распустить их в воде и уничтожить их след. Немало позора бывало по причине письма, и я говорю об этом:
Тяжко мне сегодня порвать ваше письмо, — но не найдется ничего, что порвет любовь.

И подобает, чтобы была внешность письма изящной, а предмет его — прекраснейшим. Клянусь жизнью, письма, поистине, заменяют язык в некоторые минуты, если затрудняется человек в выражении или смущается, или устрашен. Да и поистине, прибытие письма к любимой и сознание любящего, что оно попало к ней в руки и она его увидела, дает дивное наслаждение, испытываемое любящим, и заступает оно место свидания. Получить ответ и смотреть на него — радость, равная встрече, и поэтому видишь ты, что влюбленный прикладывает письмо к глазам и сердцу и прижимает его к груди. Я помню одного влюбленного человека, из тех, что знают, что сказать, и умеют описывать и отлично выражают языком то, что у них в душе, и хорошо рассуждают и проникают в тонкости вещей, — и он не оставлял обмена посланиями, хотя сближение было для него возможно, и дом его был близок к любимой, и недалеко было место посещения.

Что же касается разведения чернил слезами, то я знал человека, который это делал, а его возлюбленная платила ему тем, что разбавляла чернила слюной... Я видел письмо, которое написал любящий любимой — он порезал ножом руку, и потекла кровь, и опускал он в нее перо и написал ею все письмо целиком. Я видел это письмо, когда оно высохло, и не усомнился, что оно написано лаковой краской.

Глава о посреднике

Бывает после этого в любви, когда установится доверие и совершенная склонность, что вводят в дело посредника. Его следует выбрать, и отыскать, и избрать, и выискать среди наилучших, ибо он — доказательство разума человека, и в его руке, после Аллаха великого, его жизнь и смерть, и защита, и позор. И подобает, чтобы был посланец человеком достойным по положению и острым, довольствовался бы знаком, попадал бы в цель за отсутствующего, умело действовал бы от себя, создавая собственным умом то, о чем забыл его пославший, сообщал бы тому, кто его отправил, обо всем, что увидит он, в точности, скрывал бы тайны, соблюдал бы условия, был бы верным, неприхотливым и искренним советчиком. А если кто отступил от этих качеств, то вред от него для пославшего соразмерен тому, насколько у него их не хватает.

И чаще всего пользуются любящие для посылок либо безвестным, на которого не обратят внимания и не вздумают его остерегаться из-за его молодости, или потертой одежды, или неряшливого вида, либо почтенным человеком, которого не коснутся подозрения из-за благочестия, проявленного им, или из-за далеких лет, им достигнутых. Чаще всего бывают такие между женщинами, в особенности среди тех, что с посохами и четками или одеты в две красные одежды; я хорошо помню, как женщины, сокрытые за завесой, остерегались в Кордове этих признаков, когда только их увидят. Посредничают и те, кто занят делом, которое приближает к людям: среди женщин — это лекарки, кровопускательницы, разносчицы, торговки, расчесывательницы волос, плакальщицы, певицы, ворожеи, учительницы, служанки, а также занимающиеся прядением и тканьем и тем, что с этим сходно, или же родственницы получателя послания, которых допускают к нему, не скупясь.

Сколько недоступного стала легким благодаря этим качествам, сколько трудного облегчилось, сколько далеких приблизилось и своенравных стало благосклонными, и сколько бедствий поразило охраняемые завесы, и плотные занавески, и оберегаемые комнаты, и спальни, окруженные стражей, благодаря обладателям таких признаков! Если бы не желание предупредить о них, я бы их и не вспомнил, но я сделал это потому, что прекратилось за ними наблюдение и никому нельзя доверять. Счастлив тот, кто наставляется благодаря другому, ему противоположному! Да опустит Аллах на нас и на всех мусульман свой покров, и да не снимет он со всех нас сени здоровья!

Глава о сокрытии тайны

Одно из свойств любви — сокрытие ее языком и отрицание любящего, если его спросят. И старается он выказать стойкость и хочет, чтобы казалось, что он не занят женщинами и свободен, но это тонкая тайна, и огонь любви, пылающий меж его ребрами, непременно проявляется в поведении его и в глазах — любовь ползет, как огонь в угольках или вода в сухой глине. И можно провести в начале дела того, кто не обладает тонким чувством, но, когда любовь овладеет, это невозможно. Нередко бывает причиной сокрытия любви и то, что любящий остерегается отметить себя этим клеймом в глазах людей, ибо оно, по его словам, черта людей суетных, а сам он бежит от этого и держится в стороне. Но это не способ к исправлению себя. Достаточно мужу, предавшемуся Аллаху, воздерживаться от поступков, запрещенных Аллахом, великим и славным, которые совершает он по своей воле и за которые с ним будет сведен счет в день воскресения. Что же касается до одобрения красоты и подчинения власти любви, то это природное качество, не предписанное и не запрещенное, ибо сердца — в руке вращающего ими, и для них обязательно лишь знание и способность видеть разницу между ошибочным и правильным, и чтобы был человек убежден в истине с полной несомненностью. Любовь — свойство природы, а человек владеет лишь движениями своих стяжающих членов.

Я знаю человека, которого постигло кое-что из этого, и поселилась страсть между ребрами его. И стремился он отрицать это, пока не стало это дело великим, и узнавал об этом по чертам его тот, кто желал узнать и кто не желал. И того, кто чем-нибудь намекал ему, этот человек бранил и поносил так, что, наконец, те друзья, которые желали его расположения, стали ему внушать, что верят его отрицаниям и считают лжецами думающих иное, и влюбленный радовался этому. И, помню я, сидел он однажды, и с ним был один из наме кавших ему на то, что происходит у него в душе, а влюбленный отрицал сильнейшим отрицанием. И вдруг прошла мимо них та, в привязанности к кому его подозревали, и едва только упал глаз любящего на его возлюбленную, как он задрожал, и изменился его первоначальный облик, и пожелтел цвет его лица, и мысли его речей стали противоречивы, хотя раньше располагал он их стройно. И собеседник его оборвал свою речь, а потом случившееся с ним вызвало упоминание об этом, и ему сказали: — Он не ушел от того, что начал [48]. — Это то, что вы думаете, — ответил влюбленный. — Пусть простит тот, кто простит, и бранит тот, кто бранит!

Но случается это только тогда, когда свойство скрывать тайну и охранять себя восстает против природы влюбленного и одолевает ее, и пребывает тогда скрывающий в замешательстве между двух обжигающих огней.

Нередко бывает причиной сокрытия тайны и то, что любящий жалеет любимую, и поистине, это одно из доказательств верности и благородства природы.

А нередко бывает причиной сокрытия то, что опасается любящий для себя дурного, если объявит он о своей тайне, из-за высокого сана любимой.

Рассказ

Один из поэтов сказал в Кордове стихотворение, в котором воспевал он свою любовь к Субх, матери аль-Муайяда, — да помилует его Аллах! И пропела это стихотворение невольница, которую привели к аль-Мансу-ру Мухаммаду ибн Абу Амиру, чтобы он купил ее, и аль-Мансур приказал убить девушку.

Рассказ

Из— за подобного же произошло убиение Ахмада ибн Мугиса и истребление семьи Мугиса, и было постановлено, чтобы никого из них никогда не брали на службу, так что стало это причиною их гибели, и род их угас, и уцелел из них только гонимый беглец. И послужило поводом к этому то, что Ахмад ибн Мугис воспел свою любовь к одной из дочерей халифов.

Нередко прибегают к сокрытию и для того, чтобы не отдалилась любимая и не была отдалена.

Я знаю человека, возлюбленная которого была ему подругой и проводила с ним время, но если бы открыл ей любящий малейшим поступком, что он ее любит, наверное, стала бы возлюбленная так же далека от него, как Плеяды — а звезды их высоко, — и такое сокрытие — способ умелого поведения. И достигала непринужденность упомянутого человека при его возлюбленной высших пределов и отдаленнейших границ, но едва лишь открыл он ей то, что испытывал, как стало для него недостижимо малое и ничтожное, и появилось высокомерие и надменность любви, и отказывалось доверие овладеть душой. И исчезла непринужденность, и началась неестественность и ложные обвинения, и был любящий братом и стал рабом, и был он равным и сделался пленником. А если бы открыл он любовь несколько более, так что узнали бы близкие любимой, — право, не увидел бы он ее иначе как во сне, и оборвалось бы малое и великое, и обратилось бы это ему во вред.

Но нередко бывает причиной сокрытия стыд, одолевающий человека, а иногда причина его в том, что любящий видит, что отвернулась от него возлюбленная и отошла, а душа его не терпит унижения, и скрывает он поэтому то, что чувствует, чтобы не обрадовать врагов и не показать им этого. Но кто действительно любит, для того ничтожно все это!

Глава о разглашении

Случается при любви и разглашение, и порицаемо оно среди явлений, из-за нее возникающих. Разглашению есть много причин, и одна из них то, что совершающий такой поступок хочет нарядиться в наряд влюбленных и войти в их число. Это недопустимый обман, ненавистная наглость и притязание в любви легковесное!

Нередко бывает причиной разглашения и то, что любовь берет верх, и стремление объявить о ней внезапно превозмогает стыд, и не может тогда человек ничем отклонить и отвратить свою душу. Это один из отдаленнейших пределов любви, и проявление ее сильнейшей власти над разумом, и прекрасное предстает тогда в виде безобразного, и безобразное в облике прекрасного, и кажется тут добро злом, а зло добром. Со скольких людей, охраняемых завесой, закрытых покровом и защищенных покрывалом, любовь подняла покров и сделала доступным заповедное, заставив их пренебречь неприкосновенным, и стал такой человек, прежде скромный, заметен, как знамя, и сделался, после спокойствия, притчей! И любезнее всех вещей для него — выдать то, о чем наверное не дал бы ему сказать горячечный озноб, если бы представилось это ему раньше, и долго взывал бы он к Аллаху, ища защиты от этого. И ровным становится тогда то, что было крутым, и ничтожным то, что было дорогим, и легким то, что было трудным!

Я хорошо знаю юношу из мужей благородных и знатных моих друзей, которого поразила любовь к одной девушке-затворнице. И потерял он из-за нее разум, и любовь к ней оторвала его от многих полезных дел, и стали ясны признаки его страсти всякому, кто обладает зрением, так что даже сама девушка упрекала его за то, что по нему видно, к чему ведет страсть.

Рассказ

Рассказывал мне Муса ибн Асим ибн Амр и говорил он: — Я находился перед лицом Абу-ль-Фатха, отца моего, — да помилует его Аллах! — а он приказал мне написать письмо, — и вдруг заметил глаз мой девушку, которой я увлекался. И не совладал я тогда со своей душой и, кинув письмо из рук, поспешил к этой девушке, и отец мой был поражен и подумал, что со мной случился припадок безумия. Но потом разум возвратился ко мне, и я обтер себе лицо и вернулся, оправдываясь тем, что меня одолело кровотечение из носа.

Знай, что подобные поступки побуждают любимую отдалиться и являют они дурную предусмотрительность и слабое искусство себя вести. Нет вещи среди вещей, при обращении с которой не было бы обычая и способа, и если преступит его стремящийся или будет неловок, следуя ему, его действия обратятся против него, и окажется труд его мучением, и усилия его — прахом, и старания его — излишними. И чем больше будет такой человек уклоняться от правильного пути и дальше удаляться от него в сторону, идя не по той дороге, тем отдаленнее будет он от достижения желаемого.

А есть и третий вид причин разглашения — и это, но мнению людей разума, вид презренный и поступок низкий. И заключается он в том, что любящий видит со стороны любимой ревность, пресыщение или отвращение и не находит иного пути к мести, кроме открытия и разглашения любви, вред от которого обратится скорее на него самого, чем на ту, кому он хотел повредить. Это величайший позор и наихудший стыд, и сильнейшее свидетельство отсутствия разума и наличия малоумия.

Нередко происходит открытие любви из-за распространившихся разговоров и разнесшихся сплетен, когда совпадают они с пренебрежением к этому любящего, который согласен, чтобы его тайна объявилась, — либо из самодовольства, либо потому, что он отчасти достиг желаемого. Я видел такой поступок со стороны одного моего друга из сыновей военачальников.

Я читал в каких-то рассказах про кочевых арабов, что их женщины не удовлетворяются и не верят страсти любящего, пока не разгласит он и не откроет своей любви к ним и не объявит с ней во весь голос. Я не знаю, что это означает, раз о них говорят, что они целомудренны. Какое же целомудрие у женщины, когда предел ее мечты и радости — стать знаменитою в этом смысле?

Глава о покорности

Одно из удивительных явлений, случающихся при любви — покорность любимой любящего, который насильно применяет свойства своей природы к свойствам той в кого он влюблен. И видишь ты, что человек суров нравом, тугоузд, норовист, обладает решимостью, пылок в гордости, не терпит несправедливости, но едва только почувствует он веянье любви и кинется в ее пучины, и поплывет в ее море, как суровость обращается в мягкость, тяжелое становится легким, острое тупым, и непокорность сменяется послушанием.

А иногда любимая не терпит выражения жалобы и тяготится, слыша о любовной тоске, и видишь ты тогда, что любящий скрывает свою печаль и сдерживает грусть, храня свой недуг про себя.

Возлюбленный, поистине, клеветник, и, когда обвиняет он, начинаются извинения за любой грех и признания в преступлениях, хотя человек в них и неповинен, но соглашается он со словами возлюбленного и отказывается ему перечить.

Я хорошо знаю человека, которому на беду была послана такая возлюбленная, и она не переставала приписывать ему провинности, хотя за ним не было вины, и обрушивать на него упреки и гнев, хотя кожа его была чиста от греха.

Но пусть не говорит говорящий, что терпение влюбленного, когда его унижает любимая, — низость души: он ошибется. Мы знаем, что любимая не ровня любящему и не подобна ему, чтобы отплачивать за ее обиды; не относится ее брань и грубость к тому, за что хулят человека, и не остается память о них на долгие годы. Это ведь происходит не в приемных залах халифов и покоях предводителей, где терпеливость навлекла бы презренье, а кротость привела бы к унижению. Ты видишь, что человек увлекается своей рабыней, неволя которой в его власти, и никакое препятствие не мешает ему ее обидеть, — какая же может быть от нее защита?

Что же касается причин гнева из-за оскорбления, то они не таковы. Это бывает лишь между знатными мужами, каждый вздох которых считают и за смыслом речей которых следят, приписывая им отдаленные причины, так как вельможи не роняют слов впустую и не бросают их зря. А любимая — это молодой тростник и гибкая ветка, она проявляет суровость и прощает, когда захочет, а не по какой-нибудь причине. Любимая не подобна и не равна тебе, чтобы была терпеливость твоя унижением, когда ты терпишь. Яблоко упало, и больно от падения его, но если разрезать его, — разве это защита, о которой упоминают?

Рассказ

Вот удивительный случай покорности любящего возлюбленной. Я знаю человека, который не спал много ночей и испытывал тяжелые мучения, и разрывали сердце его все виды страсти. Потом он овладел той, кого любил, и возлюбленная ему не отказывала и не отталкивала его, но, когда увидел в ней любящий некоторое отвращение к тому, чего он желал, он оставил ее и от нее удалился — не из-за воздержанности и не вследствие страха, но для того чтобы остановиться на том, что соответствует желанию любимой. И не нашел он в своей душе помощи, чтобы совершить то, к чему не видел у возлюбленной охоты, хотя и испытывал он то, что испытывал.

Рассказ

Однажды расспрашивал меня Абу Абдаллах Мухам-мад ибн Кулейб, из жителей Кайравана, во дни моего пребывания в «Городе»  (а это был человек с очень длинным языком, хорошо наученный задавать вопросы во всех отраслях), и сказал он мне, когда речь зашла о любви и ее свойствах: — Если отвратительно той, кого я люблю, меня встречать, и сторонится она близости со мною, — что мне делать? — Я считаю, — ответил я, — что тебе следует стараться привести в свою душу радость, встречаясь с любимой, даже если это ей отвратительно. — А я не считаю этого, — молвил Абу Абдаллах. — Напротив, я предпочту любовь к ней любви к самому себе и ее желания — своему желанию, и буду терпеть и терпеть, хотя бы была в этом гибель. — Я полюбил возлюбленную только ради своей души и для того, чтобы наслаждалась она ее образом, — отвечал я, — и я последую своему побуждению, и подчинюсь своей природе, и пойду по своему пути, желая для души радости. — Это неправое побуждение! — молвил Абу Абдаллах. — Сильнее, чем смерть, то, из-за чего желаешь смерти, и дороже души то, ради чего отдают душу. — Ты отдаешь свою душу не по доброй воле, а по принуждению, — отвечал я, — и если бы было для тебя возможно не отдать ее, ты бы, наверное, ее не отдал. А за добровольный отказ от встречи с любимой достоин ты порицания, так как принуждаешь свою душу и приводишь к ней гибель. — Ты человек доводов, — сказал Абу Абдаллах, — а нет доводов в любви, на которые бы обращали внимание. — Когда приводящий доводы поражен бедствием, — ответил я, и Абу Абдаллах молвил: — А какое бедствие больше любви?

Глава об ослушании

Но нередко любящий следовал своей страсти, и слушался своей головы, и достигал удовлетворения с любимой, стремясь добиться радости всяким путем, будь возлюбленная гневна или милостива. И тот, кому помогло в этом время, кто тверд душой и кому благоприятны были судьбы, получал наслаждение свое полностью, и исчезали его огорчения, и прекращались его заботы, и видел он то, на что надеялся, и добивался того, чего хотел.

Глава о хулителе

Любви присущи многие бедствия, и первое из них — хулитель. Хулителей бывает несколько видов, и корень их всех — это друг, когда отброшена между ним и тобою забота об осторожности. Его порицания лучше многой помощи, и в них счастье и предостережение. Они — дивное наставление душе и тонкое для нее ободрение, которое, возникнув, производит действие и заключает в себе лекарство, усиливающее страсть, в особенности если хулящий мягок в речах и хорошо достигает словами тех мыслей, которые хочет выразить, и если знает он, в какое время усилить запреты, в какую минуту умножить приказание и в какой час остановиться меж тем и другим, сообразно тому, что он видит от любящего — облегчение, затруднение, согласие или ослушание.

Затем есть хулитель порицающий, который бранит, никогда не отдыхая. Это великая беда и тяжкая ноша; мне выпало нечто подобное, и если это и не относится к предмету книги, то сходно с ним. А именно: Абу-с-Сирри Аммар ибн Зияд, друг наш, часто порицал меня за тот путь, которым я следовал, и поддерживал некоторых из тех, кто тоже порицал меня за это, — а думал я, что он останется со мной, ошибусь ли я, или буду прав, из-за нашей крепкой с ним дружбы и моей истинной привязанности к нему.

Я видел людей, страсть которых так усилилась и увлечение настолько увеличилось, что упреки стали им милее всего, так как могли они показать хулителю свое непослушание, насладиться, прекословя ему, добиться отпора и осуждения и преодолеть его, подобно царю, обращающему в бегство врага, или искусному спорщику, одолевающему противника. И радуется любящий тому, что делает он при этом, и нередко он сам навлекает упреки хулителя, говоря вещи, заставляющие начать укоры.

Глава о помощнике из друзей

Одна из желательных вещей при любви, — чтобы подарил человеку Аллах, великий и славный, преданного друга, мягкого в словах, широкого на милости, умеющего взяться, тонко-проницательного, овладевшего красноречием, с отточенным языком, с большой кротостью и обширным знанием, мало прекословящего, великого в помощи, много выносящего, терпящего надменность, вполне согласного, прекрасного в дружбе, совершенно подходящего, с похвальными свойствами, огражденного от несправедливости, предназначенного к помощи, не терпящего отдаления, благородно поступающего, отвращенного от несчастья и с глубокими мыслями, знающего желания, с приятными свойствами, высокого происхождения, скрывающего тайны, обильного благодеяниями, истинно верного, не грозящего обманом, с благородной душой, проникающим чувством, верной догадкой, обеспечивающего помощь, безупречно оберегающего, известного верностью, явно удовлетворенного, с твердыми основами, щедрого на советы, несомненно любящего, легко подчиняющегося, с хорошими убеждениями, правдивым языком, живым сердцем, целомудренного по природе, широкого на руку, с вместительной грудью, усвоившего терпение, преданного чистой дружбе и не знающего отдаления, которому доверяет любящий свои заботы, разделяет с ним уединение бедности и посвящает его в свои тайны. Поистине, в этом для любящего величайшая отрада — но где она? — и если овладеют таким человеком твои руки, сожми его в них, как сжимает скупой, и схвати, как схватывает жадный, и оберегай его твоим достоянием — и приобретенным, и наследственным. Совершенна будет с ним дружба, рассеются печали, сократится время, и прекрасны станут обстоятельства, и не лишится человек от обладателя этих свойств прекрасной помощи и хорошего совета.

Некоторые влюбленные не имеют друзей с такими свойствами и мало им доверяют из-за того, что испытали они от людей, хотя и находились друзья, которым открыли они отчасти свои тайны, и происходит это по одной из двух причин — либо друзья посмеялись над их мнениями, либо разгласили их тайны. И тогда ставят они одиночество на место дружбы, и уединяются в местах, отдаленных от друга, и поверяют свои тайны воздуху, и разговаривают с землей, находя в этом отдых, как находит его больной в стенаниях и опечаленный во вздохах. И поистине, когда приходят заботы одна за другою в сердце, становится оно тесным для них, и если не обнаружит человек чего-нибудь языком и не станет искать облегчения в жалобах, вскоре погибнет он от горестей и умрет от огорчения.

Я нигде не видел большей помощи, чем среди женщин. Они так осторожны в подобных делах, поручая друг другу хранить их в тайне, и сговариваются их замалчивать, узнавши о них, как не делают этого мужчины, и видел я, что всякая женщина, которая открыла тайну двух влюбленных, ненавистна и тягостна другим женщинам, и все мечут в нее стрелы как из одного лука. У старух находят в этом отношении то, чего не находят у молодых женщин, — молодые иногда обнаруживают то, что знают, из ревности, хотя бывает это лишь редко, а старухи потеряли надежду для себя, и заботы их целиком обратились на других.

Рассказ

Я знаю состоятельную женщину, обладательницу рабынь и слуг. Про одну из ее невольниц разнеслись слухи, что она любит юношу из родных ее госпожи, и он ее тоже любит, и что между ними происходят дурные вещи. И владелице девушки сказали: — Твоя невольница, такая-то, знает об этом, и дела их известны ей в точности, — и ее госпожа взяла эту девушку (а она была сурова при наказании) и заставила ее вкусить всевозможные побои и мучения, подобных которым не выдержат и стойкие мужчины. Она надеялась, что невольница откроет ей что-нибудь из того, о чем ей говорили, но девушка совершенно не сделала этого.

Рассказ

Я хорошо знаю одну благородную женщину, хранящую в памяти книгу Аллаха, великого, славного, благочестивую, обратившуюся к благу. Она завладела письмом одного юноши к девушке, которой он увлекался (а юноша не был подвластен этой женщине), и осведомила его об этом деле. И хотел он отрицать, но это ему не удалось, и женщина сказала: — Что с тобой! Кто же от этого защищен? Не думай об этом! Клянусь Аллахом, я никогда никого не осведомлю о вашей тайне, и если бы ты мне дозволил купить эту девушку для тебя на мои деньги, даже если бы охватило это их все, я бы, право, поместила ее для тебя в такое место, где бы ты мог с ней сблизиться, и не знал бы об этом ни один человек.

Ты часто видишь женщину праведную, уже пожилую и пресекшую надежды на мужчин, и самое приятное для нее дело, на которое легче всего можно ожидать ее согласия, — это постараться выдать сироту замуж и одолжить свои платья и украшения небогатой невесте. Я не знаю иной причины власти этого свойства над женщинами, кроме того, что мысли их ничем не заполнены, исключая сношений и побуждений к ним, любовных стихов и их причин и любви с ее проявлениями. У них нет дела, кроме этого, и они не созданы ни для чего другого; мужчины же делят свое время между наживой денег, близостью к султану, стремлением к науке, заботами о семье, тяготами путешествий, охотой, всевозможными ремеслами, ведением войн, участием в смутах, перенесением опасностей и устроением земель — все это уменьшает праздность и отводит от путей суеты.

Я читал в жизнеописаниях царей чернокожих, что владыки их поручали своих женщин верному человеку, и тот задавал им повинность — прясть пряжу, — которой они были заняты весь век, ибо их цари говорят, что, когда женщина остается без дела, она только тоскует по мужчинам и вздыхает по сношениям.

Я видел женщин и узнал из их тайн то, что едва ли знает кто-нибудь другой, так как я был воспитан у них на коленях и вырос перед руками их, никого, кроме них, не зная, и стал проводить время с мужчинами только в пору юности, когда обросло у меня лицо. Женщины научили меня Корану, заставили запомнить множество стихов и обучили меня письму.

И была у меня лишь одна забота и дело для ума, едва только стал я понимать, будучи в годах раннего детства, — узнавать женские дела, искать о них новостей и получать сведения об этом. Я ничего не забываю из того, что вижу от женщин, и причиной этому великая ревность, свойственная мне от природы, и подозрительность к женщинам, с которою был я создан. Я испытал из-за них немалое, и это встретится и будет разъяснено в своих главах, если захочет великий Аллах.

Глава о соглядатае

Одно из бедствий любви — соглядатай, и поистине, это скрытая горячка, и неотвязное воспаление, и угнетающая мысль. Соглядатаи делятся на несколько видов, и первый из них тот, кто надоедает без умысла, сидя в том месте, где встретился человек со своей возлюбленной, и решили они высказать затаенное, и открыть друг другу страсть, и уединиться для беседы. Такое свойство причиняет любящему столько тревоги, сколько не причинит и нечто более тяжкое, и подобное обстоятельство, хотя оно и быстро прекращается, все же препятствие, вставшее на пути к желаемому, и пресекает оно обильные надежды.

Затем бывает соглядатай, который заметил кончик дела влюбленных, и услышал кое-что об их поведении, и хочет доискаться в этом истины, и постоянно сидит он с ними, и подолгу просиживает, усердно следя за движениями любящих, наблюдая их лица и считая их вздохи. Подобный человек враждебнее смерти, и я знаю влюбленного, который хотел броситься на соглядатая с такими свойствами. Я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:
Вот близкий; умышленно он от меня не уходит, — о, как велика от такой близости твоя забота!
Он так упорно не покидает меня, что стали мы с ним подобны названию и названному.

Затем бывает соглядатай над любимой, — тут нет другой хитрости, как умилостивить его, и если сделаешь его довольным, то это предел наслаждения. Такой соглядатай — тот, о котором упоминают поэты в своих стихотворениях, и я видел человека, который так тонко сумел умилостивить соглядатая, что соглядатай против него стал соглядатаем за него, и притворялся он невнимательным в час невнимания, и защищал влюбленного, и старался для него.

Если же нет с соглядатаем хитрости и не находишь пути, чтобы умилостивить его, — нельзя желать ничего, кроме неслышного знака глазом или иногда бровью и осторожного намека словами, — в этом есть наслаждение и достаточная, до времени, польза, которою удовлетворяется тоскующий. Я скажу об этом стихотворение; вот начало его:
Над госпожой моей есть от меня соглядатай, охраняющий, верный тому, кто поставил его, не обманщик,

И ужаснее всего соглядатай тогда, когда он из тех, кто испытан был прежде любовью и кого поразила она, продлив над ним свой срок, а затем освободился он от нее, хорошо узнав ее свойства, и желает уберечь того, над кем он поставлен. Благословен Аллах! Какой из него выходит соглядатай и какое тяжкое бедствие постигает из-за него людей любви!


































Глава о доносчике

К бедствиям любви принадлежат и доносчики, и их бывает два вида. Одни доносчики хотят только разрыва между влюбленными, и поистине, такой доносчик менее вредоносен, хотя это смертельный яд, горький колоквинт, направляющаяся гибель и приходящее бедствие, но не приносят иногда пользы его расписывания. Чаще всего бывают доносчики любимой; что же касается любящего, то далеко до этого! — мешает огорченье сказать стихотворение, и препятствует беда ликованию! Любовь занимает влюбленного и не дает ему слушать сплетника; доносчики знают это, и идут они только к тому, чей ум свободен, кто приходит в ярость с жестокостью царей и разражается упреками при малейшей причине.

У доносчиков бывают разные сплетни; так, например, говорят любимой про любящего, что тот не скрывает тайны. Это положение трудно терпимое, и медленно исцеление от этого, если только не встретит доносчик человека, одинакового с любящим в любви. Такое дело вызывает неприязнь, и нет облегчения для любимой, если не помогут ей судьбы узнать какие-нибудь тайны любящего, когда обладает любимая разумом и долей проницательности. Затем оставляет она это и выжидает, и если донос сплетника окажется, по ее мнению, ложным и любящий вместе с этим проявит умение скрывать и осторожность и не вместит в себе разглашения тайны, — тогда узнает любимая, что сплетник расписал ей ложное, и разрушается то, что возникло у нее в душе.

Я видел это самое у одного из любящих с кем-то, кого он любил, и был любящий весьма бдителен и обладал великою скрытностью. И сплетники участили доносы между ними, так что проявились признаки этого на лице возлюбленной, и оказалась она в такой любви, которой не бывало, и оседлала ее грусть, и покрыло ее своей тенью раздумье, и налетело на нее сомненье. И, наконец, стеснилась у нее грудь, и открыла она то, что донесли ей, и если бы видел ты состояние любящего при извинениях его, ты бы, наверное, понял, что любовь — султан, которому повинуются, и постройка из крепко связанных кольев, и пронзающее копье. И переходил любящий от покорности к признанию, и отрицанию, и раскаянию, и бросал он любимой ключи этого дела, и через некоторое время исправились их дела.

А иногда говорит сплетник, что любовь, которую проявляет влюбленный, — не настоящая и что стремится он в этом к исцелению своей души и удовлетворению желания. Сплетни этого рода, хотя и тягостны они, переносятся легче того, что упоминалось раньше; состояние любящего иное, чем состояние ищущего услады, и свидетельства их страсти разделяют их. Достаточная доля этого встретилась в главе о покорности.

Нередко доносит сплетник, что любовь любящего делится между несколькими, — вот это обжигающий огонь и боль, расходящаяся по членам. И если поможет передающему такие слова то, что любящий прекрасен лицом, мягок в поведении, вызывает желание, склонен к наслаждениям и от природы предан мирскому, а возлюбленная — женщина великого сана и знатного положения, тогда ближе всего к ней старание его погубить и стремление причинить ему смерть. Сколько было поверженных по этой причине, и скольких напоили ядом, и порвались их кишки!

Другой сплетник доносит, чтобы разъединить влюбленных и остаться с любимой одному и получить ее только для себя. Это — самая жестокая вещь и самая острая; сильнее всего укрепляет она сплетника в его рвении и дает наибольшую пользу от стараний его.

Есть и третий вид сплетников — это сплетники, которые доносят обоим влюбленным сразу и раскрывают их тайны. На такого человека не обращают внимания, если слов любящего слушают.

Нет среди всех людей никого хуже доносчиков, то есть ябедников. Ябедничать — поистине, свойство, указывающее на зловонный корень, испорченную ветвь, дурную природу и скверное воспитание, и тому, кто ябедничает, не избежать лжи. Ябеда — ветвь среди ветвей лжи и одна из ее разновидностей, и всякий ябедник — лжец. Я никогда не любил лжецов, и я допускаю, что могу быть другом всякого, кто обладает пороком, даже если велик он, и поручаю его дело творцу его — велик он и возвышен! — беря для себя те из его свойств, которые чисты, — но только не того, про кого я знаю, что он лжет, — это, по-моему, стирает все его хорошие качества, уничтожает без следа его свойства и губит все, что в нем есть. Я совершенно не жду от него блага, и это потому, что о всяком грехе совершивший его пожалеет, и все позорное можно скрыть и во всем покаяться, кроме лжи. Нет пути, чтобы от нее возвратиться или скрыть ее, где бы она ни была, и я никогда не видел, и никто никогда не рассказывал мне, что он видел лжеца, который оставил лганье и к нему не возвратился. Я никогда первый не порываю со знакомым, если только не узнаю про него, что он лжец, — тогда я стану стремиться к удалению от него и буду желать его оставить.

Ложь — черта, которой я не видел ни у одного человека, в чьей душе не подозревали бы трещины и на кого не указывали бы из-за злой болезни в его душе. У Аллаха ищем защиты от оставления без помощи!

Сказал некий мудрец: — Дружи с кем хочешь, но сторонись троих: глупца — он желает помочь тебе и вредит; склонного к пресыщению — как бы ни доверял ты ему из-за долгой и укрепившейся дружбы, он тебя покинет, и лжеца — как бы ты ему ни верил, он будет на тебя клеветать, так что ты и не узнаешь.

А вот изречение, передаваемое со слов посланника Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует: — Соблюдение завета принадлежит к вере, — и с его же слов, — мир над ним! — говорят: — Не верит человек полной верой, пока не оставил он лганья в шутку.

А Аллах — велик он и славен! — говорит: «О те, кто уверовали, почему говорите вы то, чего не делаете? Велика ненависть Аллаха, когда говорите вы то, чего не делаете» [63].

Передают о посланнике Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — что его спросили: — Бывает ли человек правоверный скупым? — и сказал он: — Да! — И спросили его: — А бывает ли правоверный трусом? — и он отвечал: — Да! — И спросили: — А бывает ли правоверный лжецом? — и ответил он: — Нет. — да будет доволен им Аллах! — что пророк говорил: — Будьте правдивы — правдивость ведет к благочестию, а благочестие ведет в рай — и берегитесь лжи — она ведет к нечестью, а нечестье ведет в огонь.

Рассказывают, что пришел к нему — да благословит его Аллах и да приветствует! — человек и сказал: — О посланник Аллаха, я предаюсь трем вещам — вину, блуду и лжи; прикажи мне — что из этого мне оставить? — Оставь ложь, — сказал ему посланник Аллаха, и этот человек ушел от него. А потом захотелось ему совершить блуд, но он подумал и сказал: — Я приду к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — и он спросит меня: — Ты прелюбодействовал? — и, если я скажу: — Да, — он меня накажет, а если я скажу: — Нет, — то нарушу обещание. — И оставил он блуд, а после так же было и с вином, и этот человек возвратился к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — и сказал ему: — О посланник Аллаха, я оставил все три греха.

Ложь — корень всякой мерзости: она собирает в себе все злое и навлекает ненависть Аллаха, великого, славного. Со слов Абу Бекра Правдивого — да будет доволен им Аллах! — передают, что пророк сказал: — Нет веры у того, у кого нет верности, — а со слов Ибн Масуда — да будет доволен им Аллах! — сообщают, что пророк говорил: — Правоверный создан со всеми качествами, кроме обмана и лжи. — Со слов посланника Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — передают, что он сказал: — Вот три свойства, обладатели которых — лицемеры, — это те, кто, обещав, нарушают обещание, кто рассказывает и лжет и кто, пользуясь доверием, обманывает.

А разве неверие — не ложь на Аллаха, великого, славного? Аллах — истинный, и любезна ему истина, и на истине стоят небеса и земля, и не видел я никого более посрамленного, чем лжец. Не погибали династии, не гибли царства, не проливалась неправедно кровь и не разрывались завесы из-за чего-нибудь, кроме ябеды и лжи; не укрепляется ненависть и гнусная злоба ничем, кроме ябед, и достанется передающему их лишь ненависть, позор и унижение, а тот, кому он доносит, не говоря о других, будет смотреть на него такими глазами, какими смотрит на пса.

Аллах — велик он и славен! — говорит: «Горе всякому злослову, клеветнику!» — и говорит он, великий среди говорящих: «О те, кто уверовал, если придет к вам развратник с известием, — разъясните!»  — и назвал он переносящего сплетни именем разврата.

И говорит он: «Не слушайся всякого, кто клянется, ничтожного, злословящего, ходящего со сплетней, препятствующего добру, преступника, грешника, жестокого, затем и низкого!»

А посланник — мир с ним! — говорит: — Не войдет в рай злословящий, — и говорит он: — Берегитесь убивающего троих, то есть: доносящего, того, кому доносят, и того, о ком доносят. — Аль-Ахная говорит: — Достойный доверия не доносит, и доля того, у кого два лица, — не иметь уважения у Аллаха, а то, что его побуждает, — свойство низкое и гнусное.

Он ненавистнее отдаления, разлуки и страха, когда соберутся они над жаждущими, смущенными, блуждающими.

Но тот, кто предупреждает беспечного, или дает советы другу, или предостерегает мусульманина, или говорит о развратнике, или рассказывает о враге, — пока он не лжет и не уличен во лжи и не старается вызвать ненависть, — не доносчик, и разве не от того погибли слабые и пали не имеющие разума, что они плохо отличали советчика от доносящего? Это два качества, близкие по внешности, расходящиеся по внутренней сущности; одно из них — болезнь, другое — лекарство, и от того, кто остер по природе, не будет сокрыто это дело. Доносчик — тот, чьи доносы не одобряются религией, и кто желает разлучить ими друзей, разбить связь между братьями, натравить их друг на друга, и разжечь их вражду, и расписать ложное. А если кто боится, что, следуя по пути добрых советов, он попадет на путь клеветы, и не доверяет остроте своей зоркости и проницательности своих предположений в делах, приходящих к нему в земной жизни и в общении с людьми своего времени, — тот пусть сделает веру для себя проводником и светильником, которым будет он освещаться, и, куда поведет его вера, пусть идет он туда, а если она его остановит, ручаясь за верный взгляд, обеспечивая правильность догадки и служа порукой за спасение, то установивший закон, пославший посланника — мир над ним! — и утвердивший веления и запрещения, лучше знает путь истины и более сведущ в последствиях, приводящих к сохранению, и исходах, ведущих к спасению, чем всякий, кто утверждает, что видит для себя сам, и думает, что поступает по своему разумению.

Глава о единении

Одна из сторон любви — единение. Это высокий удел, великая степень, возвышенная ступень и счастливое предзнаменование, — нет, это обновленное бытие и блестящая жизнь, вечная радость и великая милость Аллаха! И если бы не была земная жизнь обителью преходящей, полной испытаний и смут, а рай — обителью воздаяния и безопасности от дел порицаемых, — право, сказали бы мы, что единение с любимой и есть чистое блаженство, ничем не замутненное, и радость без примеси, с которой нет печали, и завершение мечтаний, и предел надежд. Я испытал наслаждения с их изменчивостью и познал виды счастья, при их разнообразии, но ни приближение к султану, ни деньги, доставшиеся в прибыль, ни находка после потери, ни возвращение после долгого отсутствия, ни безопасность после страха и отдаления от убежища не западают так в душу, как единение; в особенности после долгих отказов, когда наступила разлука и разгорелось из-за нее волнение и вспыхнуло пламя тоски и запылал огонь надежды. Ни растения, распускающиеся, когда выпадет роса, ни цветы, расцветающие, когда прорвутся облака в час предрассветный, ни журчание воды, что пробирается ко всевозможным цветам, ни великолепие белых дворцов, окруженных зелеными садами, — ничто из этого не более прекрасно, чем сближение с любимой, качества которой угодны Аллаху, свойства которой достохвальны, черты которой соответствуют одна другой по красоте. Поистине, делает это слабым язык речистых и бессильно тут красноречие умеющих говорить; восхищается этим разум и восторгаются умы.

Одно из сладостных свойств близости — обещания, и поистине, обещание, исполнения которого ждешь, занимает нежное место в оболочке сердца! Они разделяются на два отдела, и первый из них — обещание любимой посетить любящего.

А второй вид — когда ждут, что исполнит любящий обещание и посетит любимую.

Поистине, начало близости и первые признаки согласия проникают в душу, как ничто другое. Я хорошо знаю человека, который был испытан любовью в жилище, недалеком от любимой, и приближался к ней, когда хотел, без препятствия, но не было у него долгое время пути ни к чему, кроме взгляда и беседы, — ночью, если захочет он, или днем. И, наконец, помогли ему судьбы согласием любимой и позволили овладеть ее благоволением после того, как отчаялся он из-за долгого срока, и хорошо помню я, как он чуть не помешался от радости, и едва мог связывать слова от счастья.

Я хорошо знаю девушку, которая сильно полюбила одного юношу из сыновей предводителей, а тому не было ведомо, что с ней. И умножились ее заботы, и продлилась ее печаль, так что изнурена она была любовью, но юноша, по молодой гордости, не замечал этого, а от крыть ему свое дело мешал девушке стыд перед ним, так как она была невинная, еще с печатью, и слишком его почитала, чтобы к нему броситься, не зная, будет ли это ему приятно. И когда затянулось это дело, а уверенность только еще подрастала, девушка пожаловалась одной женщине с мудрым мнением, которой она доверяла, так как этой женщине было поручено ее воспитание, и та сказала ей: — Намекни ему стихами. — И девушка делала так раз за разом, но юноша не обращал на все это внимания — а он был сообразителен и остер умом, но не предполагал этого и не стремился к* тому, чтобы доискаться смысла ее слов воображением. И, наконец, ослабла стойкость этой девушки, и стеснилась у нее грудь, и не удержалась она, сидя с ним наедине однажды вечером (а юноша знал Аллаха и был целомудрен; он соблюдал свою честь и был далек от грехов). И, когда настало ей время уходить, она поспешно подошла к нему и поцеловала его в рот и повернулась в тот же миг, не сказав ему ни слова, и юноша был поражен и раскаялся, и ослабели его руки, и почувствовал он боль в сердце, и напало на него уныние. И едва только скрылась девушка у него из глаз, как попал он в сети гибели, и вспыхнул в его сердце огонь, и тяжелы сделались его вздохи, и сменяли друг друга его страхи, и умножилась его тревога, и продлилась его бессонница, и не смежил он глаз в эту ночь. И было это началом любви между ними, продолжавшейся долгий век, пока не разорвала их близости рука отдаления.

И поистине, это одна из ловушек Иблиса, и относится это к треволнениям любви, перед которыми не устоит никто, кроме тех, кого охраняет Аллах — велик он и славен!

Некоторые люди говорят, что долгая близость губит любовь, но это слово ошибочное, и так бывает лишь у людей пресыщенных. Напротив, чем дольше близость, тем больше сближение, и про себя я скажу тебе, что я никогда не мог напиться водою близости досыта, и она лишь увеличивала мою жажду. Так судят те, кто искал лекарства в своем недуге, хоть и быстро отпускал он его.

Я достигал в обладании любимой самых отдаленных пределов, за которыми не найдет человек цели, но всегда видел ты меня желающим большего. Это долго продолжалось со мной, но я не чувствовал отвращения, и не приблизилось ко мне ослабление.

Одно собрание объединило меня с той, кого я любил, и, когда пускал я свой ум бродить по разным способам сближения, они все казались мне слишком слабыми для моих желаний, не утоляющими моей страсти и не прекращающими малейшей моей заботы, и видел ты, что чем больше я сближался, тем сильнее мучился от любви, и высекало огниво тоски огонь страсти между моими ребрами.

Ничто в мире не равно состоянию двух любящих, когда нет над ними соглядатая и не угрожают им сплетники и когда в безопасности они от разлуки, и не желают разрыва, и далеки от пресыщения, не зная хулителей, и сошлись они качествами, и одинаково.любят, и даровал им Аллах обильный удел, и жизнь в довольстве, и спокойное время, и близость их такова, как угодно господу, и продлилась их дружба, не прерываясь до времени наступления смерти, которой не отвратить и не избежать. Это дар, не доставшийся никому, и нужда, исполняющаяся не для всех, кто просит, и если бы не было при этом опасения внезапных ударов судьбы, что суждены в неведомом Аллахом, великим и славным, — наступления нежеланной разлуки, похищения смертью в пору юности или чего-нибудь с этим сходного, — право, сказал бы я, что это состояние, далекое от всякой беды и свободное от всякого несчастья.

Я видел человека, для которого соединилось все это, но только был он испытан в той, кого любил, суровым нравом и надменностью знающего, что его любят. И они не наслаждались жизнью, и не всходило над ними в какой-нибудь день солнце без того, чтобы не возник между ними в этот день спор, и обоим было свойственно это качество, так как каждый из них был уверен в любви другого, пока не отдалила их друг от друга разлука и не разлучила их смерть, предназначенная для сего мира.

И есть ли среди всего, что приятно тщеславию созданий, что проясняет сердце, подчиняет чувства, покоряет души, овладевает страстями, терзает умы и похищает рассудок, нечто столь прекрасное, как забота любящего о любимой? Я видел это свойство многократно, и поистине, это зрелище дивное, указывающее на чистую нежность, в особенности если это любовь, которую скрывают. И если бы видел ты любимую, когда вопрошает ее любящий намеком о причине гнева ее, и видел бы, как смущается влюбленный, стараясь выйти оттуда, куда попал, оправданиями и обращает их не в ту сторону, стремясь подыскать для своих слов смысл, который он мог бы выставить перед собеседниками, — ты, поистине, видел бы диво и скрытую усладу, с которой не сравнится никакое наслаждение. Я не видел ничего более привлекающего сердца, глубже проникающего в их жизнь и лучше пропивающего уязвимые места, чем подобное дело, и имеют любящие при сближении оправдания, которые делают слабыми людей с острым умом и сильными мыслями.

Знаю я юношу и девушку, которые любили друг друга. И лежали они, когда был у них кто-нибудь, и была между ними большая подушка, из тех, что кладутся за спину знатных людей на коврах, и встречались их головы за подушкой, и они целовали друг друга и не были видимы, и казалось, что они только потягиваются от утомления. И одинаковость их любви достигла степени великой, так что влюбленный юноша даже иногда обижал девушку.

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела юношу и девушку и оба они любили друг друга избыточной любовью. И сошлись они в одном месте для веселья, и был у юноши в руке нож, которым он резал какие-то плоды, и потянул он нож слишком сильно и обрезал себе слегка большой палец, так что показалась на нем кровь. А на девушке было дорогое платье с золотым шитьем, имевшее цену, и она пожертвовала своим рукавом и, разорвав его, вынула оттуда кусок полотна, которым юноша завязал себе палец. Но такой поступок для любящего — малость в сравнении с тем, что он должен делать; это для него обязательное предписание и ниспосланный закон, — как же нет, когда он пожертвовал собою и подарил любимой свою душу? В чем же откажешь после этого?

Рассказ

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, благородный, из знатного дома, что в юности привязался он к девушке, жившей в одном из домов его семьи. А ему не давали к ней доступа, и блуждал из-за нее его разум. — И однажды, — говорил он мне, — пошли мы гулять в одно из наших поместий на равнине, к западу от Кордовы, с несколькими братьями моего отца, и стали ходить по садам, и удалились от жилищ, и развлекались мы у каналов, пока небо не покрылось облаками и не пошел дождь. А под рукой не было достаточно покрывал, и мой дядя, — говорил рассказчик, — приказал подать одно покрывало и накинул его на меня, и велел ей укрыться со мною, — и думай что хочешь о возможностях сближения на глазах людей, когда они этого не знали. О, как прекрасно собрание, подобное уединению, и многолюдство, сходное с одиночеством!… И клянусь Аллахом, я никогда не забуду этого дня, — говорил он мне, и я хорошо помню, как он рассказывал эту историю, и все его члены смеялись, и он трясся от радости, несмотря на отдаленность встречи и длительность времени.

Рассказ

Вот диковинное сближение, о котором рассказал мне какой-то мой друг. В одном из домов, находившихся поблизости, была у него возлюбленная, и было в обоих домах место, с которого один из любящих видел Другого. И девушка становилась на это место (а между ними было некоторое расстояние) и приветствовала юношу, и была рука ее обернута ее рубашкой. И юноша заговорил с нею и спросил ее об этом, и она отвечала: — Может быть, узнают что-нибудь о нашем деле, и встанет сюда для тебя кто-нибудь другой, и будет тебя приветствовать, и ответишь ты ему, и оправдается предположение. Это знак между мною и тобою, и если увидишь ты непокрытую руку, делающую тебе знак приветствия, — это не моя рука, и ты не отвечай.

И нередко наслажденье близостью и согласие сердец таково, что появляется в сближении дерзость и не смотрят влюбленные на хулящих, не скрываются от наблюдающего и не думают о доносящем, — напротив, упреки тогда подзадоривают.

Глава о разрыве

К бедствиям любви относится и разрыв. Он бывает нескольких видов, и первый из них — разрыв, вызванный осторожностью из-за присутствующего соглядатая. Такой разрыв слаще всякого сближения, и если бы внешность слова и законы наименования не требовали включения его в эту главу, я, наверное, устранил бы его из нее и счел бы его слишком высоким, чтобы быть в ней начертанным. И видишь ты тогда, что любимая отворачивается от любящего, обращается с речью к другому и двусмысленно отвечает намекающему, чтобы не настигли его предположения и не опередили его подозрения. Ты видишь, что и любящий поступает так же, но природа увлекает его к возлюбленной и душа его к ней направляет вопреки ему, и видишь ты тогда, что, отворачиваясь, подобен он идущему навстречу и, молча, как бы говорит, и смотрит он на самого себя, глядя в другую сторону.

И когда человек, острый и догадливый, раскроет воображением тайный смысл их речей, поймет он, что скрытое отличается от явного и высказанное громко не есть суть дела. Поистине, это зрелище, навлекающее смуту, и вид, приводящий в движение спокойное, волнующий умы, возбуждающий душу и влекущий к мужеству.

Затем бывает разрыв, вызванный любовной надменностью. Он слаще многих сближений, и поэтому случается он только при уверенности каждого из влюбленных в другом, когда утвердится доказательство действительности его договора. Тогда-то и делает возлюбленная вид, что порвала, желая видеть стойкость любящего, и чтобы не была его жизнь вполне ясной и опечалился бы он от этого, если чрезмерна его любовь, — не из-за того, что случилось, но боясь, что возвысится это дело до чего-нибудь более значительного и будет разрыв причиною иного, — или же опасаясь, что наступит беда от случившегося пресыщения.

Затем бывает разрыв, вызванный недовольством за проступок, который совершил любящий, — в этом некоторое бедствие, но радость возвращения и счастье прощения уравновешивают то, что прошло. Поистине, благоволение любимой после гнева дает усладу сердцу и занимает в душе место, выше которого не будет никакое из дел мирских! И разве наблюдал наблюдающий, видели глаза и возникало в мысли что-нибудь более усладительное и желанное, чем место, откуда ушли все соглядатаи, удалились все ненавистники, и скрылись все сплетники, и встретились там двое влюбленных, которые порвали между собою из-за проступка, совершенного любящим, и продлилось это немного, и началось некоторое отчуждение. И нет в этом месте препятствия для долгого разговора, и начинает любящий оправдания, проявляя смирение и покорность и, приводя явные доказательства, — то смелеет, то унижается и бранит себя за минувшее, то доказывает свою невиновность, то хочет извинения и взывает о прощении, то признается в проступке, хотя вины за ним нет. А любимая, при всем этом, глядит в землю и украдкою, незаметно, бросает на него взгляд, а иногда и смотрит на него долго, а потом улыбается, пряча улыбку, — и это признак прощения. И затем обнаруживается в беседе их принятие извинения и внимание к словам, и стираются грехи, созданные доносом, и исчезают следы гнева, и начинаются тут ответы: — Хорошо! — и — Твой проступок прощен, если он и был, как же иначе, если и нет проступка. — И заключают они свое дело возможным сближением и прекращением упреков и согласием, и расходятся любящие па этом. Вот положение, для которого слабы прилагательные, и бессилен язык определить его! Я попирал ногами ковры халифов и присутствовал на собраниях царей, и не видел я благоговения, равного благоговению любящего перед любимым. Я видел власть насильников над вельможами, и могущество везирей, и увеселения правителей государства, но не видел я более счастливого и сильней радующегося своей жизни, чем любящий, убежденный, что сердце любимой с ним, и уверенный в ее склонности и действительной любви.

И бывал я при том, как стояли оправдывающиеся перед султанами, и становились люди, заподозренные в великих грехах, перед непреклонными и несправедливыми, и не видел я никого смиреннее, чем влюбленный обезумевший, когда стоит он меж рук гневной возлюбленной, которая исполнилась негодования, и одолела ее жестокость.

Я испытал и то и другое, и в первом положении был я крепче железа и пронзительней меча, не отвечая на униженность и не помогая в смирении, а во втором — послушнее плаща и мягче шерсти, — я спешу к отдаленнейшим пределам покорности, если есть от этого польза, и ловлю случай быть смиренным, если производит это действие. Я стараюсь смягчить любимую языком и погружаюсь красноречием в тончайшие мысли, стараясь всячески разнообразить речь и усердствуя во всем, что вызывает благоволение.

Клевета — одно из явлений, вызывающих разрыв, и бывает она в начале любви и в конце. В начале любви — это признак истинной влюбленности, а в конце — признак ослабления любви и врата к забвению.

Бывают при разрыве и укоры, и, клянусь жизнью, когда их немного, — в них сладость, а если станут они значительными, то это предзнаменование непохвальное, знак из дурного источника и злая примета. А в общем, упреки — верховой конь разлуки, разведчик разрыва, плод клеветы, признак обременения, посланник расхождения, вестник ненависти и предисловие к отдалению. Они приятны, только когда невелики и если корень их — благорасположение.

Затем следует разрыв, вызванный сплетниками, и предшествовала уже речь о них и о том, что рождается от ползанья их скорпионов; иногда бывает оно причиной разрыва окончательного.

Затем бывает разрыв из-за пресыщения. Пресыщение — одно из свойств, вложенных в человека природой, и лучше для того, кто испытан этим, чтобы не был предан ему друг и не имел бы он истинных приятелей. Он не тверд в обещании, не стоек в дружбе, недолго длится его внимание к любящему, и не верят его любви или ненависти, и наиболее подобает людям не считать его в их числе и избегать общения и встречи с ним, — не получат они от него пользы. Поэтому отдалили мы это качество от любящих и отнесли его к любимым — они вообще люди клеветы и подозрения и идут навстречу разрыву. Что же касается того, кто украшает себя именем любви, а сам склонен к пресыщению, то он не из любящих и заслуживает, чтобы объявили бесценный его позолоту, и изгнали его из среды людей с этим свойством, и не входил бы он в их число. Я никогда не видел, чтобы это качество одолевало кого-нибудь сильнее, чем Абу Амира Мухаммада ибн Абу Амира, — да помилует его Аллах! — и если бы описал мне описывающий часть того, что я знал о нем, я бы, наверное, ему не поверил. Люди такой природы скорее всех тварей влюбляются и наименее стойки против любезного и неприятного — наоборот, отвращение их от любви соразмерно их поспешности к ней. Не доверяй же склонному к пресыщению, не занимай им своей души и не помогай ей надеждой на его верность. А если толкнет тебя на любовь к нему необходимость, считай его сыном часа и обходись с ним по-новому каждый миг, сообразно тому, что увидишь ты из его изменчивости, и отвечай ему подобным же. А Абу Амир, о котором шла речь, видел девушку и не мог терпеть без нее, и охватывали его огорчение и забота, едва его не губившие, пока он ею не овладеет, хотя бы и преграждали к этому путь шипы трагаканта. Когда же убеждался он, что девушка перешла к нему, любовь становилась отчуждением, и прежнее расположение — бегством, и тревога без этой девушки — тревогою при ней, и влечение к ней — влечением от нее, и продавал он ее за ничтожнейшую цену. И таков был его обычай, так что сгубил он на то, о чем мы говорили, большое число десятков тысяч динаров, а он — да помилует его Аллах! — был при этом из людей образованных, острых, проницательных, благородных, мягких и сметливых и пользовался великим почетом, знатным положением и высоким саном. Что же касается красоты его лица и совершенства его внешности, то перед этим останавливаются определения и изнемогает воображение, описывая малейшую его часть, так что не берется никто описать его. И улицы становились бедны прохожими, так как люди старались пройти мимо ворот его дома в той улице, что начинается от Малого канала у ворот нашего дома, в восточной стороне Кордовы, и продолжается до улицы, примыкающей к дворцу в аз-Захире. А на этой улице был дом Абу Амира — помилуй его Аллах! — смежный с нами, и ходили по ней только для того, чтобы на него посмотреть. И умерло от любви к нему много девушек, которые привязывались к нему воображением и плакали о нем, но обманул он их в их надежде, и стали они наложницами несчастья, и убило их одиночество.

И надлежит тому, кто испытан общением с человеком подобных качеств, как бы то ни было, не отдавать всего своего рвения любви к нему, и выставить утрату надежды на его постоянство противником своей душе. И если увидит он признаки скуки, пусть порвет с ним на несколько дней, чтобы оживился его ум и удалилось от него пресыщение, а затем пусть вернется к нему — иногда любовь бывает при этом долгой.

Есть еще вид разрыва, который берет на себя любящий, и бывает это, когда видит он, что любимая жестока и склоняется не к нему, а к другому, или же если не покидает его человек докучливый, — видит тогда влюбленный смерть, и глотает он горе и печали, а откусить едкий колоквинт легче, чем видеть неприятное. И удаляется он, а печень его разрывается.

Рассказ

Вот нечто удивительное и ужасное из того, что бывает при этом. Я знаю человека, сердце которого охватило безумие из-за любимой, от него удалившейся и его избегавшей, и терпел он страсть некоторое время. И потом послали ему дни дивное предзнаменование близости, которое приблизило его к осуществлению надежды, и когда между ним и пределом его мечтаний оставалось лишь время сказать «нет!», — вернулись разрыв и отдаление еще большее, нежели прежде.

Затем следует разрыв из ненависти, и тут заблуждаются сказания, и истощаются ухищрения, и великим становится бедствие. Вот что оставляет умы смущенными, и тот, кого поразила такая беда, пусть присматривается к возлюбленному его возлюбленной и стремится к тому, что приятно любимой, и надлежит ему избегать того, что, как он знает, любимой неприятно. Иногда это смягчает любимую к любящему, если любимая из тех, кто знает цену согласию и тому, что ее желают, а кто не знает цены этому, того нет надежды вернуть, — напротив, твои добрые дела для него проступки. И если не может человек вернуть любимую, пусть стремится он к забвению и пусть взыскивает со своей души за беды свои— и неудачи и старается достичь желаемого, каким только возможно способом. Я видел человека с таким свойством.

Глава о верности

К числу похвальных склонностей, благородных " свойств и достойных качеств в любви и в другом относится верность. Поистине, это сильнейшее доказательство и самое ясное свидетельство хорошего происхождения и чистоты стихии, и верность бывает различна, сообразно различию, обязательному для тварей.
 
И первая степень верности, чтобы был верен человек тому, кто ему верен. Это обязательная заповедь и непременный долг любящего и любимой, и отступает от него лишь скверный по природе — нет ему благой доли в будущей жизни, и нет в нем добра! И если бы не отказались мы в этом нашем послании говорить о качествах женщин и природных их свойствах, и о притворстве их, и о том, как усиливается естественное от притворного и исчезает неестественное при отсутствии природного, — право, добавил бы я в этом месте то, что надлежит поместить в подобном ему. Но мы намеревались говорить лишь о том, что я хотел высказать о делах любви, и только, а дела эти весьма долгие, ибо речь о них очень разветвляется.

Рассказ

Вот ужасное проявление верности в этом смысле, которое я наблюдал, и устрашающее по обстоятельствам — это история, виденная мною воочию. Я знал одного человека, который согласился порвать со своей возлюбленной, самой для него дорогой среди людей, и хотя смерть казалась ему слаще, чем разлука с ней на одну минуту, это было ничто в сравнении с сокрытием тайны, ему доверенной. И возлюбленная обязалась жестокими клятвами, что никогда не заговорит с любящим и между ними не будет никакого дела, или влюбленный откроет ей эту тайну, и, хотя доверивший ее был в отсутствии, любящий отказался от этого, и продолжал один скрывать, а другая — держаться в отдалении, пока не разлучили их дни.

Затем следует вторая степень — это верность тому, кто изменяет. Она относится к любящему, а не к любимой, и нет для возлюбленной здесь пути, и это для нее не обязательно. Это положение, которое может вынести лишь человек стойкий и сильный, с широким сердцем, свободной душой, великой рассудительностью, значительным терпением, правильным суждением, благородным нравом и безупречными намерениями. Тот, кто отвечает на измену подобным же, заслуживает упрека, но поведение, о котором мы упомянули прежде, значительно это превышает и далеко опережает. Предел верности здесь в том, чтобы не воздавать за обиду подобным же, воздерживаться от дурной оплаты делом или словом и не спешить, натягивая веревку дружбы, доколе возможно это, и есть надежда на благосклонность любимой, и уповают на ее возвращение, пока виднеется ничтожнейший признак того, что она вернется, и существует хоть слабый проблеск этого или можно отыскать этому малейший знак. Когда же наступит отчаяние и укрепится гнев, тогда избавишься ты от обмана, окажешься в безопасности от несчастья и спасешься от обид. И хотя воспоминание о прошедшем мешает утолить гнев из-за того, что случилось, соблюдение обязательства — твердая обязанность людей разумных — и тоска о минувшем и невозможность забыть о том, с чем покончено и чему истекло время, — самое устойчивое доказательство истинной верности. Подобное качество весьма прекрасно, и надлежит применять его при всех видах общения людей меж собою, как бы оно ни проявлялось.

Рассказ

Я помню одного человека из числа искренних друзей моих. Он привязался к одной девушке, и укрепилась между ними любовь, но потом девушка обманула его, и нарушилась их дружба, и стала известна повесть их, и печалился он из-за этого сильной печалью.

Рассказ

Был у меня один приятель, и дурными стали его намерения после крепкой дружбы, от которой не отрекаются. И каждый из нас знал тайны другого, и отпали заботы об осторожности; когда же мой друг ко мне переменился, он разгласил то, что узнал обо мне, хотя я знал о нем во много раз больше. А затем дошло до него, что его слова про меня стали мне известны, и опечалился он из-за этого и испугался, что я воздам ему за его скверный поступок тем же. И дошло это до меня, и написал я ему стихотворение, в котором успокаивал его и извещал о том, что не буду ему отплачивать.

Затем следует третья степень — это верность при совершенной безнадежности, после того как поразила любимого гибель и внезапная превратность судьбы, и поистине, верность при таких обстоятельствах выше и прекраснее, чем при жизни, когда есть надежда на встречу.

Рассказ

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела в доме Мухаммада ибн Ахмада ибн Вахба, прозванного Ибн ар-Ракиза, потомка Бедра [89], пришедшего с имамом Абд ар-Рахманом ибн Муавией — да бу— 4 дет доволен им Аллах! — одну невольницу, прекрасную и красивую. У нее был господин, и пришла к нему гибель, и продали эту девушку среди его наследства, и отказывалась она допустить к себе мужчин после своего хозяина, и не познал ее ни один человек, пока не встретилась она с Аллахом — велик он и славен! А эта девушка хорошо пела, но отреклась она от знания в этом деле и согласилась работать и выйти из числа тех, кого берут для потомства и для наслаждения, и уйти от хорошей жизни — все это из верности тому, кого засыпали прахом и похоронили в земле и над кем соединились могильные плиты.

А названный господин этой девушки хотел приблизить ее к своему ложу вместе с остальными своими невольницами и вывести ее из той жизни, которой она жила, но девушка отказывалась. И хозяин бил ее не раз и подвергал мучениям, но она вытерпела все это и осталась при своем отказе. И поистине, это— проявление верности весьма необычное!

Знай, что верность более обязательна для любящего, нежели для любимой, и соблюдение условий ее для него более необходимо, ибо влюбленный первый привязывается к любимой и идет навстречу принятию обязанности; он стремится укрепить любовь, призывает к истинной дружбе и стоит первым в числе ищущих искренней любви. Он опережает любимую, ища услады в достижении дружбы, и связывает свою душу поводьями любви, опутав ее вернейшими путами и взнуздав ее крепчайшей уздой. Но кто принуждал его ко всему атому, если он не хотел этого довершить, и кто заставил его привлекать к себе любовь, если не был он намерен заключить ее верностью тому, от кого он ее добивался?

Любимая же — только человек, к которому чувствуют влечение и к которому направляются. Она выбирает, принять или оставить, и, если приняла она, — это предел надежд, а если отвергла, то не заслуживает порицания.

Но стремление навстречу близости, и настойчивость и сближении, и готовность ко всему, чем привлекает человека согласие и искренность в присутствии и в отсутствии, — все это никак не относится к верности. Ведь для себя хочет счастья ищущий этого, и для своей радости он старается и ради нее трудится. Любовь зовет его к этому и подгоняет, хочет или не хочет он, а верность похвальна лишь у того, кто мог бы пренебречь ею.

У верности есть условия, для любящих обязательные, и первое из них, чтобы сохранял влюбленный свои обещания возлюбленной, уважал бы ее отсутствие и был бы одинаков и в явном и в тайном. Он должен скрывать зло любимой и распространять ее добро, прикрывая ее недостатки, украшая дела ее и не замечая того, что она делает по ошибке; ему надлежит принимать то, что на него возложено, и не учащать того, чего возлюбленная избегает; появление его не должно вызывать зевоту, и скука из-за него не должна стучаться в дверь. Возлюбленной же, если она любит одинаково, следует воздавать ему в любви тем же самым, а если она любит меньше, то любящий не должен заставлять ее подняться на ту же ступень, и не подобает ему воспламенять возлюбленную, принуждая ее возвыситься до одинаковой с ним степени любви.

Достаточно с него тогда скрывать свое дело, не отвечая любимой тем, что ей отвратительно, и не устрашая ее этим. Когда же случается третий исход, то есть возлюбленная вполне свободна от того, что испытывает любящий, пусть довольствуется влюбленный тем, что находит он, и пусть берет в этом деле то, что легко дается, не ставя условий и не требуя должного. Ему принадлежит лишь то, что доставило ему его рвение и что пришло к нему благодаря старанию.

Глава об измене

Как верность — одно из благородных качеств и достойных свойств, так и измена принадлежит к качествам порицаемым и неприятным. Изменником называется лишь тот, кто изменил первый, а тот, что платит изменой за подобное же, хоть и равен ему по сущности дела, — не изменник и не достоин за это порицания. Аллах — велик и славен! — говорит: «Воздается за дурное дело делом дурным, подобным ему», — и мы знаем, что второй поступок не есть дурное дело, но так как он однороден с первым по сходству, дал ему Аллах такое же название. Это встретится и будет разъяснено в главе о забвении, если захочет Аллах.

Так как измена часто исходит от любимых, верность их считается необычной, и то малое, что проявляют они, уравновешивает многое, исходящее от других.

Дурной вид измены, когда у любящего есть посланец к любимой, которому он доверяет свои тайны, и посланец этот старается расположить любимую к себе, чтобы та предпочла его любящему.

Рассказ

Рассказывал мне кади Юнус ибн Абдаллах и говорил он: — Помню, видел я в юности невольницу в одной из опочивален, и любил ее юноша из людей образованных и сынов вельмож. И она также любила его, и они посылали друг другу послания, а посредником между ними и посланцем с их письмами был юноша, сверстник влюбленного, имевший к девушке доступ. И когда предложили невольницу для продажи, захотел тот, кто любил ее, ее купить, но поспешил посланец и купил ее. И однажды вошел он к ней и увидел, что открыла она ларец и ищет там какие-то свои вещи. И подошел он и стал рыться в ларце и нашел там письмо от того юноши, который любил ее, надушенное галией, хранимое с почтением. И рассердился он и спросил:— Откуда это, развратница? -и отвечала она: — Ты сам принес его ко мне. — Может быть, оно новое, после того времени? — спросил юноша, и она сказала: — Нет, оно из тех старых, которые ты знаешь. — И как будто вложила она ему в рот камень, — говорил кади, — и раскаялся он и умолк.

Глава о разлуке

Мы знаем, что при всякой встрече неизбежна разлука и все, что близко, должно отдалиться, — таков обычай Аллаха для рабов его и для стран, пока не наследует Аллах землю и то, что есть на ней, — а Аллах лучший из наследующих. Нет бедствия среди бедствий сей жизни, равного разлуке, и если бы изливались из-за нее души, кроме слез, этого было бы мало. Услышал один мудрец, как сказал кто-то:-Разлука — сестра смерти, — и возразил он: — Нет, смерть — сестра разлуки.

Разлука разделяется на несколько видов, и первый из них — разлука на срок, когда уверены в окончании ее и в скором возвращении. Это, поистине, горечь в душе и кусок, застревающий в горле, который исчезает только при возвращении. Я знаю одного человека, — когда та, кого он любил, скрывалась с глаз его на один день, нападали на него беспокойство, и забота, и печаль и сменялись в нем огорчения, едва его не губившие.

Затем бывает разлука из-за запрещения встреч, когда не позволяют любимой видеться с любящим, и хотя бы была та, кого ты любишь, с тобою в одном доме, — это все же разлука, так как она разлучена с тобою. И поистине, порождает это грусть и немалую печаль, и мы испытали это, и было это горько.

Затем бывает разлука умышленная — прибегает к ней любящий, чтобы удалиться от слов сплетников, боясь, что, если останется он, будет это причиной запрещения встреч и поводом к распространению речей, и падет меж влюбленными плотная завеса. Затем бывает разлука, к которой прибегает любящий из-за каких-либо бедствий времени, к этому зовущих, и оправданья его принимаются или отбрасываются, сообразно тому, что толкает его к отъезду.

Хорошо знал я и человека, который привязался к своей возлюбленной; она жила в трудных обстоятельствах, а его пути на земле были широки и дороги просторны, и пользовался он жизнью со многих сторон, но показалось это ему ничтожным, и предпочел он остаться с тою, кого любил. Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:
Для тебя есть просторы земные известные, и меч лишь тяготит, пока не удалятся от него ножны.

Затем бывает разлука из-за отъезда и отдаленности жилищ, когда нет верных вестей о возвращении и неизвестно, случится ли вновь встреча. Это дело болезненное и ужасная забота, тягостная случайность и тяжкий недуг, и чаще всего возникает тут беспокойство, когда удалившаяся — это возлюбленная. Об этом-то говорили так много поэты.

Поистине, когда потеряла душа надежду из-за далекого расстояния и почти отчаялась, что любимая вернется, причиняет возвращение после разлуки испуг, доходящий до предела, дальше которого нет ничего, а иногда оно и убивает.

Я хорошо знаю одного человека. Жилище его возлюбленной на время от него отдалилось, а затем случилось ей вернуться, но едва смог любящий начать привет и окончить его, как призвало любимую отдаление второй раз, и влюбленный едва не погиб.

И бывает при этих двух видах разлуки, то есть при отъезде любящего или отъезде любимой, прощание. Поистине, это одно из устрашающих зрелищ и тягостных положений, при которых бывает разбита решимость всех твердых решимостью и исчезает при ней сила всех проницательных. Льют при этом слезы все застывшие глаза, и становится явной тоска любви скрытая.

Прощание — отдел из отделов разлуки, и надлежит здесь говорить о нем, как об упреках в главе о разрыве, и клянусь жизнью, если бы умер разумный человек в минуту прощанья, право, было бы ему простительно, ибо подумал он, что постигнет его через минуту прекращение надежды, и поселятся в нем страхи, и заменится радость печалью; поистине, это мгновение смягчает жестокие сердца и делает кроткими грубые души. Кивки головою и долгие взгляды и вздохи после прощания разрывают завесы сердца и приводят к нему волнение в такой же мере, как делают это, при противоположных обстоятельствах, другие движения лица — знак глазом, улыбка и проявления согласия.

Прощание разделяется на два вида. При первом из них можно только смотреть и делать знаки, а при втором возможны объятия и пребывание вместе, — а нередко, из-за какой-нибудь причины, это было совершенно недостижимо раньше, несмотря на соседство жилищ и возможность встречи. Поэтому и желали некоторые поэты разлуки и хвалили день отдаления, но это нехорошо, и неправильно такое мнение, и неосновательно подобное воззрение. Не равен час радости и нескольким часам печали; как же будет, если разлука продлится дни и месяцы, а нередко и годы? Это дурной взгляд и искривленное суждение, и я восхвалил разлуку в своих стихах лишь из желания, чтобы вернулся день разлуки, и случались бы каждый день встреча и прощание, хотя бы пришлось терпеть горести, заключающиеся в этом противном слове. И хочется этого, когда проходят дни, в которые не бывает встречи, и тогда-то начинает любящий желать дня разлуки, если бы это было возможно, хоть каждый день.

И разве появляется в мыслях и возникает в думах что-нибудь более ужасное и болезненное, чем разрыв из-за ссоры, наступившей между любящими, когда приходит к ним затем внезапная разлука, прежде чем поселился меж ними мир и был развязан узел разрыва. И поднимаются они для прощания, и забыты упреки, и пришло к ним то, что превосходит силы и заставляет улететь сон.

Знаю я человека, который пришел проститься со своей возлюбленной, но увидел, что та уже удалилась. И постоял он немного над следами ее и несколько раз возвращался к месту, где была любимая, а потом ушел, огорченный, с изменившимся видом и затмившимся умом. И прошло лишь немного дней, как заболел он и умер, — помилуй его Аллах!

Поистине, разлуке присуще дивное действие в обнаруживании сокрытых тайн. Я видел человека, который таил свою любовь и скрывал то, что чувствует, пока не пришла случайность разлуки, — тогда открылось затаенное, и сокрытое стало явным.

Затем бывает разлука смерти — это уже конец, и нет тут надежды на возвращенье. Это беда постигающая, спину сокрушающая, это напасть судьбы и горе, и затмевает она мрак ночи. Она пресекает все мечты, уничтожает всякое желание и лишает надежды на встречу; тут смущается язык и обрывается веревка лечения, и нет здесь хитрости, кроме терпения, волей или неволей. Это самое значительное, что постигает влюбленных, и нет для того, кого это поразило, ничего, кроме рыданий и плача, пока не погибнет он или это ему не наскучит. Вот язва, которую не бередят, боль, которая не проходит, и забота, становящаяся все новее по мере того как истлевает зарытый тобою в земле.

И часто видели мы людей, с которыми это случилось. А про себя я расскажу тебе, что я один из тех, кого постигло это несчастье и к кому поспешила такая беда. Я больше всех любил и сильнее всех увлекался одной из невольниц, бывших у меня в прошлом, которую звали Нум. Это была мечта желающего и предел красоты и внешностью, и нравом, и по согласию со мною; я был отцом ее невинности, и мы одинаково любили друг друга. Но поразила меня в ней судьба, и похитили ее ночи и течение дней, и стала она третьей между прахом и камнями, и было мне в пору ее кончины меньше двадцати лет, а она уступала мне в годах. И я провел после нее семь месяцев, не обнажая себя от одежды, и не уставали течь мои слезы, несмотря на застылость глаз моих и малую помощь их в этом, и, клянусь Аллахом, не утешился я до сего времени, и если бы был принят выкуп, я бы, право, выкупил ее всем, что имею из наследственного и нажитого, и каким-нибудь из членов моего тела, дорогих для меня, — поспешно и охотно. Никогда не была жизнь мне после нее приятна, и я не забыл ее памяти и не сближался с другой женщиной, и любовь к ней стерла все, что было прежде, и сделала запретным все, что было после нее.

Люди не согласны насчет того, что тяжелее — разлука или разрыв. И то и другое — тягостное восхождение, красная смерть, черная беда и серый год, и всякий считает из этого ужасным то, что противоположно его природе.

Кто обладает душою гордой, любвеобильной, мягкой, доступной и устойчивой в обещании, для того ничто не сравнится с бедствием разлуки, так как она пришла намеренно, и замыслили ее превратности рока умышленно. Поэтому не видит он, чем утешить свою душу, и, обращая думы свои к какой-нибудь мысли из мыслей, постоянно находит в ней оживление своей страсти, и возбуждает она печали, причиняя ему страдания и побуждая его плакать о друге. А разрыв — это вестник забвения и разведчик прекращения любви.

Что же касается человека с душою томящейся, постоянно влекомой и обращающей взоры к любимой, беспокойной и переменчивой, то разрыв для него болезнь, влекущая гибель, а разлука — средство забвения и утешения. Я же считаю, что смерть легче разлуки, а разрыв навлекает одну горесть — и только, а если продлится он, то скорее всего вызовет усиление.

Я видел людей, которые прибегали к разрыву с влюбленными и добивались его умышленно, боясь горечи дня разлуки, и страданий, и грусти, возникающей при расставанье. Такое поведение, хоть оно, по-моему, и не принадлежит к обычаям, угодным Аллаху, все же решительное доказательство того, что разлука тягостнее разрыва, — как же нет, если среди людей есть такие, которые прибегают к разрыву, боясь разлуки? Я не нашел никого в мире, кто бы прибегал к разлуке, боясь разрыва, а люди всегда избирают более легкое и берут на себя менее значительное, и мы сказали, что это не относится к похвальным обычаям только потому, что поступающие так ускоряют беду, прежде чем она опустится, и глотают горечь мирры раньше времени. Ведь может быть, того, чего они боятся, и не будет, и, может быть, тот, кто ускоряет неприятное, не зная наверное, что ему суждено, ускоряет свой приговор. Об этом я говорю:
Любящий не расстается с любовью — не из нас тот, кто избегает друзей.
Так богатый живет жизнью бедняка, боясь бедности, а бедность его близ него поселилась.

Разлука заставляла поэтов плакать на местах свиданий, и проливали они над следами потоки слез, и поили землю водою томления, вспоминая, что было с ними там, и завывали и рыдали, и оживляли следы любимых их погребенную страсть, и принимались они стонать и плакать.

И вспомнил я дни мои в Кордове и мои наслаждения там и месяцы моей молодости, проведенные с полногрудыми, к которым стремился и муж рассудительный, и вообразил я в душе, что находятся они под землей, в странах дальних и в краях отдаленных, и рассеяла их рука изгнания и растерзали их длани отдаления; и представилось моему взору, что разрушена та беседка, которую знал я столь прекрасной и благоустроенной, и пропали крепкие троны, около которых я вырос, и пусты дворы, где прежде теснились люди, — и явились слуху моему крики сов и филинов, что разносятся теперь над ними, после того как двигались по ним толпы народа, среди которых я был воспитан. И, бывало, ночи подражали дням, и растекались по дому его обитатели, и встречались его жители, а теперь дни подражают ночам в своей тишине и безлюдности.












































Глава об удовлетворенности

Неизбежно для влюбленного, когда запретно сближение, довольствоваться тем, что обретает он, и поистине в этом развлечение душе, занятие надежде, обновление желаний и некоторый отдых.

Удовлетворенность имеет несколько степеней, сообразно тому, что достижимо и возможно, и первая из них, — когда довольствуются посещением. Поистине, в этом надежда из надежд, и возвышенно это среди того, что дарует судьба, хотя и проявляется при этом застенчивость и смущение, ибо каждый из любящих знает, что у другого в душе.

Посещение бывает двух видов. Первый из них, — когда любящий посещает любимую, и это вид обширный, а второй вид, когда любимая посещает любящего, но нет пути ни к чему, кроме взгляда и внешнего разговора.

Об этом я говорю:
Если отдалишь от меня ты сближенье, я удовлетворюсь взглядом глаз, хоть и не будет это близостью.
Достаточно мне тебя встретить в день один раз, а раньше не принимал я от тебя и вдвое большего.
Так помыслы вали

[103] бывают возвышенны, но согласен он на спасение души, когда падет на него отставка.

Что же касается ответа на приветствие и на обращенные речи, то в этом надежда из надежд, хотя и говорю я в моей поэме:
Вот скрываю я это, и стану неприхотлив, довольный ответом на приветствие, если будет порой он возможен.

Но так чувствует лишь тот, кто переходит от высшей степени к низшей, а отличие созданий друг от друга, во всех их качествах, состоит в том, насколько они переходят к более высокому или более низкому. Я знаю человека, который говорил своей возлюбленной: — Обещай мне и солги! — удовлетворяясь тем, чтобы утешить свою душу ее обещанием, хотя бы и неправдивым. Я сказал об этом:
Если сближения с тобой желать нечего и близость воспрещена, — обещай мне и солги!
Может быть, мечта о встрече с тобою удержит жизнь в сердце, разлукой измученном.
Ведь утешаются те, кто поражен недородом, видя, как сверкает на небе блеск молнии, не несущей дождя.

Вот нечто, относящееся к этой главе, — это видел я сам и видел со мною другой человек. Одного из моих друзей ранила ножом та, кого он любил, и видел я, как влюбленный целовал раненое место и плакал над ним снова и снова.

Я сказал об этом:
Говорили они: — Ранен ты той, кого любишь безумно, — и ответил я: — Клянусь жизнью, она меня не ранила!
Но почуяла моя кровь, что она близко, и полетела к ней, и не вернулась.
О мой убийца, обидчик, благодетель! Я — выкуп за тебя как обидчика, благодетеля!

Неприхотливость также и в том, что радуется человек и удовлетворен он, если обладает какой-нибудь вещью возлюбленной. Поистине, это имеет в душе прекрасное место, хотя бы и не было в этом ничего, кроме того, что рассказал наш Аллах великий о возвращении зрения к Якубу, когда понюхал он рубаху Юсуфа — мир с ними обоими! Об этом я говорю:
Когда отказала мне в близости моя госпожа и настояла на разлуке, не будучи справедлива,
Стал довольствоваться я видом ее одежд или чего-нибудь, к чему она прикасалась.
Так и Якуб, пророк прямого пути, — когда изнурен он был печалью по Юсуфу

[104] ,
Понюхал рубаху он, от него принесенную, и был он слепым, и от того исцелился.

Я никогда не видел влюбленных, которые бы не дарили друг другу прядей волос, окуренных амброй, опрысканных розовой водой; концы их соединяют мастикой или белым очищенным воском и завертывают их в ку-( ки расшитой ткани, шелка или чего-нибудь похожего, чтобы было это памятью при разлуке. Что же касается дарения зубочисток, после того как их пожуют, или мастики, после ее потребления, то это часто бывает у всякой пары влюбленных, для которых недоступна встреча. Об этом я скажу отрывок, где есть такой стих:
Я считаю слюну ее водой жизни и твердо в этом уверен, хоть и не оставляет любовь к ней живым во мне сердце.
Рассказ

Рассказывал один из моих друзей, со слов Сулеймана-ибн Ахмада, поэта, что тот видел Ибн Сахля, хаджиба на острове Сикиллии [105] (а говорят, что Ибн Сахль был красив до предела). И увидел он его в одном из мест увеселения, и Ибн Сахль шел, а за ним шла женщина и смотрела на него. И когда он отдалился, женщина подошла к тому месту, на котором оставил Ибн Сахль след, проходя, и стала его целовать и лобызать землю там, где остался след его ноги. Я скажу об этом отрывок; он начинается так:
Они меня порицают за то, что вступил я на след его сапога, но если бы они знали, стал бы хулящий завистником.
О жители земли, где не щедро облако, примите совет мой — будете сильны, хвалимы!
Возьмите земли с того места, куда он ступил, и ручаюсь я, что отдалится от вас недород.
Всякая земля, на которую падет нога его, — земля прекрасная, не скупая.
Таков и поступок Самарянина

[106] — явился глазом его прославленный след Джибриля,
И сделал он тельца из этой земли, и раздался из него протяжный рев.

Я говорю еще:
Благословенна земля, в которой ты обитаешь, благословен тот, кто есть там, — поселилось в ней счастье!
Ее камни — жемчужины, и тернии — ее розы; вода ее — мед, и песок ее — недд.

Один из видов неприхотливости — когда удовлетворяются посещением призрака во сне и приветствием видения; приходит это лишь от воспоминаний непокидающих, обетов неизменных и нескончаемых мыслей; и когда засыпают глаза и успокаиваются движения, прилетает призрак. Об этом я говорю:
Посетило видение юношу, чья любовь продлилась, хоть охраняли его сторожившие и оберегавшие.
И провел я ночь веселый и радостный — услада видения сонного заставляет забыть сладость яви.

Я говорю еще:
Пришел призрак Нум к моему ложу, когда миновала часть ночи, и получила ночь власть, и распространился мрак.
И знал я, что под землей любимая пребывает, но пришла она такой, какой знал я ее прежде,
И стали мы снова такими, как были, и вернулось к нам время, каким мы знали его, а возвращенье более прекрасно.

Поэтами сказаны о посещении призрака слова диковинные, далеко бьющие, ими изобретенные, и каждый опережает другого, высказывая какую-либо мысль. Так, Абу Исхак ибн Сайяр ан-Наззам [107], глава мутазилитов, считает причиною посещения призрака страх души перед соглядатаями, поставленными над прекрасным телом; Абу Теммам Хабиб ибн Аус ат-Таи считал причиной этого то, что соитие с призраком не вносит порчи в любовь, а соитие с подлинным созданием вносит в нее порчу; аль-Бухтури видел причину прихода призрака в том, что он освещается огнем страсти влюбленного, а ухода его — в опасении утонуть в слезах любящего. А я, не сравнивая своих стихов с их стихами — у них преимущество предшествования и первенства, и мы только подбираем, а они были жнецами, — но подражая им и идя по их ристалищу и следуя по пути, который они проложили и осветили, — скажу отрывок в стихах, где изъяснил я посещение призрака:
Я ревную тебя ко взору моего глаза и боюсь, что растаешь ты от прикосновения моей руки.
И отказываюсь я от встречи, этого опасаясь, и стремлюсь встретиться с тобой, когда сплю.
И душа моя, когда сплю я, с тобою уединяется, — от членов сокрыта она и не видна им.
Сближение с душой для тебя приятнее, чем сближение с телом, в тысячу раз.

В положении того, кто посещен во сне, различаются четыре разновидности. Первая из них — это влюбленный покинутый, огорчение которого продлилось, и затем увидел он в дремоте, что возлюбленная сблизилась с ним, и обрадовался этому и возвеселился. А потом проснулся он, и грустит, и печалится, поняв, что то, что было, — мечтания души и ее внушения,

Об этом я говорю:
При сиянии дня ты скупишься, а когда ночь опустилась, ты щедра.
Ты считаешь, что солнце мне тебя заменяет, — далеко это! Неправедны такие твои поступки.
Навестил меня твой далекий призрак, и приходит он как друг, посетитель и сотрапезник.
Но отказала ты мне в полном счастье и позволила только его понюхать.
И подобен я людям преграды

[108] , — не в раю дом мой и не страшусь я огня.

Во-вторых, это влюбленный, близкий к любимой, но озабоченный случившейся переменой. И увидел он, задремав, что любимая его покидает, и огорчился из-за этого сильным огорчением, но затем пробудился он от сна, и понял, что это неправда и некое наваждение заботы.

В-третьих, это любящий, дом которого близок, и видит он во сне, что поразило его отдаленье, и озабочен этим и испуган, а затем пробуждается он, и исчезает то, что с ним было, и становится он снова радостным.

Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:
Увидел я во сне, что ты отъезжаешь, и поднялись мы, чтобы проститься, и слезы льются, как дождь.
Но покинул меня сон, и ты меня обнимаешь, и когда вижу я это, забота моя проходит.
И снова я обнял тебя и сжал, как будто к тебе возвращаюсь я после разлуки и отдаления.

В-четвертых, — когда живет возлюбленный далеко и видит он, что приблизилось место посещения и жилища стали соседними, и веселится, и радуется, утратив печаль. А затем поднимается он после сна и видит, что это неправда, и возвращается к более сильной, чем прежде, заботе.

В одном из сказанных мною стихотворений я выставил причиною отхода ко сну желание, чтобы явился призрак. Я сказал:
Навестил призрак страстно влюбленного, — если б не ждал он посещения призрака, то не заснул бы.
Не дивитесь, что прилетел он, когда ночь темна, — ведь свет призрака пугает мрак на земле.

Один из видов неприхотливости, когда довольствуется влюбленный тем, что смотрит на стены и видит ограды, которые окружают его возлюбленную. Мы видели людей с такими качествами, и говорил мне Абу-ль-Валид Ахмад ибн Мухаммад ибн Исхак аль-Хазин — да помилует его Аллах! — что один знатный человек рассказывал о себе подобное этому.

Неприхотливость проявляется и в том, что любящему приятно видеть тех, кто видел его возлюбленную, и дружить с ними, а также и с теми, кто прибыл из ее страны. Это бывает часто, и об этом я говорю:
Опустел он от обитателей, и похожи дома их на жилище адитов, за которыми последовали самудяне

[109] .

К этой главе относятся и мои стихи, вот чем вызванные. Я гулял с несколькими моими друзьями, из людей образованных и благородных, в саду одного из наших приятелей. Мы походили немного, а затем желание посидеть привело нас к такому месту, что и о менее прекрасном только мечтают, и разлеглись мы в обширном саду, на широкой земле, где мог разгуляться взор и могла разойтись душа, и были мы среди бегущих ручьев, подобных серебряным кувшинам, и птиц, распевающих напевы, которые глумились над тем, что создали Мабад и аль-Гарид, и висящих плодов, смиренных перед руками и спускающихся к берущему, и осеняли нас облака, сквозь которые глядело на нас солнце, рисуя перед нами поля шахматной доски. И одежды были расшиты, и нежная вода показывала тебе истинный вкус жизни, и полноводные ручьи скользили, как туловища змей, и то поднималось журчанье их, то понижалось. И прекрасны были разноцветные цветы, качаемые благовонным ветром, и воздух был ровный, и сидели тут люди превосходные. И было все это в весенний день с робким солнцем, которое то скрывалось за нежными облаками и тонкими тучами, то появлялось, подобно смущенной невесте или стыдливой красавице, что показывается влюбленному из-за занавесок и потом скрывается за ними, боясь следящего глаза.

А один из нас сидел, опустив голову, как будто беседует с кем-то другим, — и это потому, что у него была тайна. И мне указали на него, и мы пошутили немного, а потом меня заставили сказать что-нибудь об этом как бы его языком, и я произнес стихи, сочиненные тут же, которые записали по памяти только после, когда мы ушли. Вот они:
Мы отдыхали под сенью сада, где низко висели ветви над влажной землей.
И смеялись там цветы, и венчики их благоухали, покрытые протянувшейся тенью.
И показывали нам птицы, как прекрасно пение их, и одни сетовали на горе, другие — щебетали.
И воде среди нас было где разгуляться, и могли разойтись там взор и рука.
И какие желаешь ты люди там были — степенные, славные, благородной природы, укрепленные для похвальбы.
Но огорчает меня все то, что описал я, и неприятно это мне, когда нет со мной моего господина.
О, если бы был я в темнице и она обнимала бы меня, а вы вместе были бы во дворце дома Обновленного

[110] !
И тот из нас, кто захочет сменить участь свою на участь своего брата или на вечную власть, -
Пусть не живет он иначе, как в горе и бедствии, и пусть будет он постоянно в беде и позоре, к нему возвращающемся.

И сказал он и те, кто присутствовал: — Аминь, аминь!

Вот каковы виды истинной неприхотливости, находимые у людей любви, которые я перечислил, не преувеличивая и не преступая меры. А у поэтов есть особый вид удовлетворенности, в котором хотят они показать свои стремления и проявить способность к глубоким мыслям и метанию в далекую цель. Каждый из них говорил по мере силы своей природы, но только это произвол языка, излишество в речах и злоупотребление красноречием, и то, что они говорят, неверно в корне. Один из них удовлетворялся тем, что небо осеняет его и его возлюбленную и что земля носит их обоих, другой — тем, что обоих их одинаково покрывают ночь и день или чем-нибудь подобным, и всякий спешил достигнуть предела углубленности и заполучить тростник первенства в тонкости. А мне принадлежат в этом смысле такие слова, что последующие не смогут найти после них, за что взяться, и не увидят позади них места, и вместе с тем я изъяснил причину близости далекого расстояния. Вот они:
Сказали: — Она далеко! — Сказал я: — Довольно мне того, что она со мною во времени и не может уйти.
Проходит надо мной солнце, как проходит над нею; каждый день освещается она им снова.
И та, кого от меня отдаляет лишь путь, проходимый в один день, — разве может она быть далеко?
И знание господа тварей объединяет нас — довольно мне такой близости, я не хочу большего.

И изъяснил я, как ты видишь, что я удовлетворяюсь единением с той, кого люблю, в знании Аллаха, от которого происходят и небеса, и своды, и все миры, и все существующее, и ни в чем не дробится оно, и ничто его не минует. Затем ограничился я из знания Аллаха тем, что любимая живет во времени, — это более всеобъемлюще, нежели то, что сказали другие об окружении любимой днем и ночью, хотя по внешности оно сначала кажется слышащему одним и тем же. Ибо все, что создано, подпадает под время, и время лишь условное название прохождения часов, течения небосвода и движения его тел; ночь и день зарождаются от восхода солнца и заката его, и оканчиваются они где-то в вышнем мире, а время не таково, и они — часть времени. И если какому-то философу и принадлежат слова, что мрак продолжается бесконечно, то очевидность опровергает это, и причины возражения ему ясны, но здесь им не место.

Затем изъяснил я, что если любимая находится в отдаленнейшем конце мира на Востоке, а я — в отдаленнейшем конце его на Западе (а такова длина обитаемой земли), то между ею и мною лишь расстояние в один день, так как солнце восходит в начале дня на начальном Востоке и закатывается в конце дня на конечном Западе.

Есть один вид удовлетворенности, о котором я упомяну, прося у Аллаха защиты от него и от людей, которым она свойственна, и восхваляя его за то, что он научил наши души избегать этого. И состоит он в том, что разум совершенно заблуждается, и портится естество, и гибнет проницательность, и легким становится тяжелое, и исчезает ревность, и пропадает гордость, и соглашается человек делиться с другими той, кого он любит. Это случалось со многими людьми (да защитит нас Аллах от испытаний!), и бывает это истинным только тогда, когда в природе человека свойства пса и пал разум, — и он мерило того, что под ним, — и слабы чувства, и подкрепляется это сильной, всеохватывающей любовью. И когда соединятся эти вещи и оплодотворят смешение составов, входящих один в другой, зарождается среди них это низкое свойство, и родится это дурное качество, и возникает из-за него этот грязный и скверный поступок. А если обладает человек малейшим благородством и ничтожнейшей мужественностью, тогда это дальше от него, чем Плеяды, хотя бы умер он от страсти и растерзала бы его любовь. Я говорю об этом, насмехаясь над одним из тех, кто был снисходителен в этом отношении:
Я вижу, сердце у тебя широкое, — согласен ты на то, что пришло, и лучше всего, чтобы ты был снисходителен и мягок.
Обладать хоть частью оросительной машины для тебя лучше, чем владеть всем ее колесом.
Половина верблюда по весу вдвое больше того, что предполагаешь ты в козленке; не слушай же того, кто укоряет.
Дивно играет с двумя мечами та, кого любишь ты; иди же в ее направлении, куда бы ни шла она.

Глава об изнурении

Всякий любящий, который искренне любит и лишен близости из-за разлуки, или разрыва, или сокрытия любви, случившегося по какой-нибудь причине, неизбежно доходит до границы недугов, и изнурения, и похудания, и нередко заставляет его это слечь. Это дело весьма частое, находимое постоянно, и явления, возникающие. Из-за любви, — иные, чем признаки налетевшей болезни, так что различит их острый лекарь и внимательный чтец по лицам.

Об этом я говорю:
Говорит мне лекарь неразумно: — Лечись, ибо ты, о такой-то, болен!
Но болезни моей никто не знает, кроме меня и господа, могучего, славного владыки.
Или скрываю я недуг, и раскрывают его стоны, не оставляющие меня, и долгое молчанье,
И лицо, на котором свидетельства печали, и тело, точно призрак, изнуренное, худое?
Но крепче всего бывает тогда это дело, без сомнения, когда верен признак.
И сказал я лекарю: — Разъясни мне немного; клянусь Аллахом, — не знаешь, что говоришь ты.
И сказал он: — Я вижу великое похуданье, и недуг, на который ты жалуешься, — сухотка.
И сказал я: — Сухоткой заболевают члены, и горячка это, что нас изменяет.
Но — клянусь жизнью Аллаха! — не жалуюсь я на горячку, и поистине, жар невелик в моем теле.
И сказал он: — Я вижу оглядки, и выжиданья, и мысли, и молчанье, которое не проходит,
И думаю я, что это черная немочь, — смотри же за собой — то недуг тяжелый.
И сказал я ему: — Эти речи нелепы! Почему же из глаз моих льются слезы?
И умолк он, смущенный тем, что увидел, и разве не смутится из-за этого одаренный?
И сказал я: — Лекарство мое — недуг мой, — не заблудится разве от этого разум?
И свидетельство слов моих видно воочию — ветви растений, когда повернут их вниз, — корни.
И от яда гадюки тех, кто ею ужален, ничем излечить не поручатся, кроме него же.

В моих стихах, упомянутых в этом послании, уже предшествовали обстоятельные описания худобы, так что я удовольствуюсь ими и не стану приводить здесь ничего, кроме них, опасаясь затянуть речи. Аллах же помощник нам, и к нему взывают о помощи!

И иногда признаки изнурения возвышаются до того, что разум человека бывает побежден, и возникает преграда между ним и умом его, так что становится он безумным.

Рассказ

Я хорошо знаю одну девушку, обладательницу высоких степеней красоты и благородства, из дочерей военачальников; ее сильная любовь к одному юноше, моему Другу, сыну писца, привела к разлитию желчи, и девушка едва не помешалась, и стало дело ее известно и очень распространилось, так что знали о нем мы и знали далекие, пока ее не поправили лечением.

Это происходит лишь из-за постоянных мыслей, и когда одолевает мысль и получает силу черная влага, дело выходит из границ любви в пределы безумия и одержимости, и если пренебрегают врачеванием сначала и до излечения, болезнь очень усиливается, и для нее не находят лекарства, кроме сближения.
Среди того, что она написала этому юноше, есть один отрывок; вот часть его:
Ты похитил украдкою мою душу, — какая тварь проживет без души?
Помоги же ей близостью, — будешь жить благородным и получишь награду в день возвращения.
Я вижу, что если продлится это, поменяется душа с браслетами ног украшеньем цепочек.
Поистине, ты возлюбленный солнца, и любовь его к тебе среди людей видна ясно.
Рассказ

Рассказывал мне Джафар, вольноотпущенник Ахмада ибн Мухаммада ибн Худейра, прозванного аль-Бальбинни, что причиною помешательства Мервана ибн Яхьи ибн Ахмада ибн Худейра и исчезновения его ума была любовь его к невольнице его брата, который отказался отдать ему девушку и продал ее другому, хотя не было среди его братьев подобного Мервану и более совершенного по образованию, чем он.

Рассказывал мне Абу-ль-Афия, вольноотпущенник Мухаммада ибн Аббаса ибн Абу Абды, что причиною безумия Яхьи ибн Мухаммада ибн Ахмада ибн Аббаса ибн Абу Абды была продажа его невольницы, к которой он испытывал сильную любовь. Его мать продала эту девушку, и она перешла к его родственницам из Амкридов. Вот два человека, знатных и знаменитых, которые потеряли разум, и помешались, и оказались в цепях и ошейниках. Что касается Мервана, то его поразил нечаянный удар в день, когда берберы вступили в Кордову [111] и достигли ее, и он преставился — помилуй его Аллах! — а Яхья ибн Мухаммад жив и находится в упомянутом состоянии, когда я пишу это послание. Я видел его неоднократно и сиживал с ним во дворце, пока его не постигло это испытание, и моим наставником, и его также, был факих Абу-ль-Хияр аль-Лугави, и Яхья — клянусь жизнью! — был свободен от расстройства ума и одарен высокими качествами.

Что же касается тех, кто ниже этого разряда, то мы видели из них многих, но не называем их из-за их безвестности.

Эта ступень такова, что если достигнет ее влюбленный, отрезаны надежды и прекратились чаяния. Нет для него лекарства ни в сближении, ни в чем другом, так как утвердилась порча в мозгу, погибло знание и одолело несчастье — да спасет нас Аллах от беды своею властью и да избавит нас от кары своею милостью!

Глава о забвении

Мы знаем, что все, что имеет начало, неизбежно должно иметь конец, кроме милости Аллаха, великого, славного, в раю для друзей его, и наказания огнем для врагов его. Что же касается явлений здешнего мира, то они кончаются, проходят, прекращаются и исчезают. Исход всякой любви ведет к одному из двух — или к похищению смертью, или к забвению возникающему. Мы находим, что душу одолевают какие-нибудь из сил, управляющих вместе с нею телом, и как видим мы душу, которая отказывается от утех и наслаждений, следуя разуму в повиновении Аллаху великому, или из лицемерия в мирской жизни, чтобы прославиться постничеством, — так же видим мы и душу, которая отвращается от желания встречать подобие свое из-за укрепившейся гордости, бегущей от измены или от постоянной отплаты злом в тайных помыслах. Это наиболее безупречное забвение; если же оно происходит не от этих двух вещей, оно не иначе как порицаемо. Забвение же, зарождающееся из-за разлуки и ее длительности, подобно утрате душою надежды на достижение желаемого, — когда она входит в душу, ослабевает влечение ее и не усиливается ее желание.

У меня есть поэма с порицанием забвения. Вот часть ее:
Когда она взглянет, живой мертв от взора ее, а если заговорит, ты скажешь: — Камни влажны.
Любовь — как бы гость, посетивший мое сердце, — мясо мое для него угощение, а кровь — питье.

Оттуда же:
Он терпит бедность, если за нею величие, хотя бы пролили на него облака огонь,
Но скорбит при отрадах, что приносят безвестность ему, — ведь иногда в наслажденье мученье.

Утешение, говоря вообще, делится на два разряда. Первый — утешение естественное; его называют забвением, и при нем становится пустым сердце и освобождается ум, и человек делается таким, как будто он совсем не любил. Утешение такого рода иногда приводит к утешившемуся упреки, так как оно возникает из качеств порицаемых и от причин, не вызывающих нужды в забвении, — это встретится и будет разъяснено, если захочет Аллах великий, — а иногда не навлекает оно упрека из-за действительного оправдания. Второй вид — утешение неестественное, вопреки душе, — его называют притворной стойкостью, и ты видишь, что человек высказывает твердость, а сердце его ужалено сильнее, чем от укола шилом, но полагает он, что одно зло легче, чем другое, или сводит счеты со своей душой, приводя доводы, которых не отвести и не разбить. Это такой вид утешения, за который не порицают утешившегося и не упрекают того, кто так делает, ибо возникает оно лишь из-за великого бедствия и случается только от сокрушительной беды, — либо по причине дела, которого не могут стерпеть свободные, либо из-за несчастья неотвратимого, что послано судьбами. Достаточно тебе знать о том, кому это приписывают, что он совсем не забыл, но помнит, и испытывает влечение, и стоит на том, что обещал, глотая горечь терпения. Вот обычная разница между забывшим и внешне стойким, — ты видишь, что если стойкий и проявляет крайнюю твердость и для вида бранит любимую и нападает на нее, он не потерпит этого от других. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:
Оставьте меня бранить возлюбленную, — поистине, если и порвал я с ней внешне, я ей не враждебен.
И упреки мои любимой подобны вашим словам: — Поступал он прекрасно, и ниспослал ему бог бедствия.

А забывший — противоположность этому, и все это бывает в соответствии с природой человека и сообразно тому, насколько она соглашается или отказывает, и сильна ли власть любви над сердцем или слаба. Об этом я говорю такие стихи, называя в них утешившегося притворно стойким:
Забывший любимых не таков, как утешающийся,. — суждение о неспособном иное, чем о том, кто не сделал умышленно.
Подчиняющий душу не равен тому, кто ей внемлет, и стойкий от природы — не таков, как стойкий притворно.

Причины, которые вызывают утешение, делящееся на эти два вида, многочисленны, и в соответствии с ними и по мере того, что из-за них случается, оправдывают утешившегося или порицают. К ним принадлежит пресыщение, речь о котором мы вели раньше, и поистине, любовь того, кто утешился из-за пресыщения, — не настоящая, и украсивший себя ею предъявляет притязание легковесное. Он только ищет услады и спешит навстречу страсти, и утешившийся таким образом забыл и достоин порицания.

Относится к ним также и переменчивость. Она сходна с пресыщением, но в ней есть добавочный смысл, и из-за этого смысла она более дурна, чем предшествующее, и человек переменчивый более достоин порицания.

К тем же причинам относится стыд, вложенный природою, который бывает у любящего и становится преградою между ним и намеком на то, что он испытывает. И дело длится, и вяло тянется срок, и изнашивается новизна дружбы, и возникает утешение. И если утешившийся таким образом окажется забывшим, он никак не справедлив, ибо от него пришла причина неудачи; если же он будет выказывать стойкость, то его нельзя порицать, так как он предпочел стыд усладе своей души. А о посланнике Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — дошло, что он сказал: — Стыд относится к вере, а распущенность относится к ослушанию. Передавал нам Ахмад ибн Мухаммад, со слов Ахмада ибн Муттарифа, Абдаллаха ибн Яхьи и его отца, и Малика, и Саламы ибн Сафвана аз-Зарки, который говорил со слов Зейда ибн Тальхи ибн Рикана, возводя иснад к посланнику Аллаха, — да благословит его Аллах и да приветствует! — и говорил он, что тот сказал: — У всякой веры есть свое качество, и качество ислама — стыд.

Эти три причины коренятся в любящем и начинаются от него, и к нему пристает порицание за то, что забывает он из-за них ту, кого любит. Затем есть четыре причины, исходящие от возлюбленной, корень которых в ней. К ним относится разрыв; объяснение его свойств уже приводилось, но для нас неизбежно сказать о нем кое-что и в настоящей главе, к которой это подходит.

Разрыв, если продлится он, и участятся укоры, и станет непрерывна жизнь в разлуке, бывает воротами к забвению. Когда кто-нибудь был к тебе близок и затем порвал с тобой из-за другого, это никак не относится к главе о разрыве, ибо здесь подлинная измена; если кто-нибудь почувствовал склонность к другому, не имев прежде с тобой близости, это тоже ни в чем не касается разрыва, и тут только неприязнь. Об этих двух разновидностях будет речь потом, если пожелает великий Аллах. Разрыв же бывает со стороны того, кто был к тебе близок, а затем порвал с тобою из-за доносов сплетника, или совершенного проступка, или по причине чего-нибудь, что возникло в душе, но не почувствовал склонности к другому и не поставил никого иного на твое место. И тот из любящих, кто забыл подобным образом, достоин упрека скорее, чем при других делах, исходящих от любимой, ибо не произошло таких обстоятельств, которые могли бы оправдать забвение, и любимая не желает близости с тобою, а это нечто для нее необязательное. Выше ведь уже говорилось о долге близости и об обязанностях, налагаемых ее днями, — они заставляют помнить о возлюбленной и принуждают к верности обету дружбы. Но кто утешился и проявляет внешнюю стойкость и твердость, тот здесь оправдан ибо видит он, что разрыв длится, и не замечает признака сближения и знака возвращения. Многие люди считают допустимым называть этот вид забвения изменой так как внешность их одна; причины их, однако, различны, и поэтому разделили мы их в действительности.

Я скажу об этом стихотворение, где есть такие стихи:
Будьте же как люди, которых совсем я не знаю, — поистине, подобен я тому, кого вы не знаете и с кем вы не близки.
Я точно отголосок, — что скажет всякий, на то отвечаю, и что хотите сегодня, то задумайте.

Я скажу еще такой отрывок (три стиха из него сказал во сне, а проснувшись, я добавил четвертый стих):
Разве не угодно было Аллаху то время, когда казалась ты мне дороже души и близких?
Но не замедлила рука разрыва, и свернули тебя ее пальцы, как свертывают свиток.
Напоила меня терпеньем разлука с вами, как поила меня любовью близость из полного ведра.
Нашел я, что близость, поистине, корень страсти, а долгая разлука — корень утешения.

Я скажу также часть отрывка:
Когда б сказали мне раньше: — Позабудешь ты ту, кого любишь, -
Я бы поклялся тысячей клятв, что не будет этого вовеки.
Но вдруг наступил долгий разрыв — при нем утешиться неизбежно.
Угодна Аллаху разлука с тобой — усердно помогает она моему исцелению,
И теперь дивлюсь я утешению, а прежде дивился я стойкости.
И вижу я, что любовь твоя — уголек под пеплом, который тлеет долго.

И еще я скажу:
Была геенна в сердце от любви к вам, а теперь вижу я — это огонь Ибрахима

[112] .

Затем следуют три остальные причины, которые исходят от любимой, и люди, проявляющие при них стойкость, не заслуживают порицания вследствие того, о чем скажем мы, если Аллах пожелает, говоря о каждой из них.

К ним относится отчужденность, проявляемая любимой, и уклонение, пресекающее надежды.

Рассказ

Я расскажу тебе про себя, что я привязался в дни юности привязанностью любви к одной девушке, которая выросла в нашем доме. Она была в это время дочерью шестнадцати лет, и достигла она предела в красоте лица и разуме, целомудрии и чистоте, стыдливости и кротости. Она не знала шуток, отказывала в дарах, дивная ликом, срывала с людей завесы, была лишена недостатков, мало говорила, опускала взор книзу, была очень осторожна, чиста от пороков и постоянно хмурилась, но, отворачиваясь, была мягка, грустная от природы. Отдаляясь, она была прекрасна, сидела степенно, с большим достоинством, и находила сладость, избегая людей. К ней не направлялись надежды, и не останавливались желания подле нее; для мечты не было около нее привала, и лицо ее влекло все сердца, но поведение ее отгоняло направляющегося; отказ и скупость украшали ее, как украшают другую великодушие и щедрость. И была она склонна к серьезному в делах своих, не желая развлечений, хотя хорошо умела играть на лютне. Я почувствовал к ней склонность и полюбил ее любовью чрезмерной и сильной, и два года или около этого старался я с величайшим рвением, чтобы ответила она мне единым словом, и стремился услышать от нее единый звук, кроме того, что выпадает при внешнем разговоре всякому слышащему, но не достиг из этого совершенно ничего. И хорошо помню я одно празднество, бывшее у нас в доме по поводу чего-то, из-за чего устраивают празднества в домах вельмож, и собрались тогда женщины из нашей семьи и семьи моего брата — помилуй его Аллах! — и жены наших челядинцев и близких нам слуг из тех, чье место было угодно и положение значительно. И они просидели первую часть дня, а затем перешли в беседку, бывшую в нашем доме, которая выходила в сад; из нее можно было видеть всю Кордову и предместья, и двери ее были открыты. И женщины стали смотреть сквозь решетки, и я был между ними, и хорошо помню я, как я направлялся к тем дверям, у которых стояла девушка, ища ее близости и стремясь подойти к ней поближе, но едва лишь она замечала меня в соседстве с собой, как тотчас же оставляла эти двери и, легко подвигаясь, шла к другим. И я хотел направиться к тем дверям, к которым подошла девушка, но она снова поступала таким же образом и уходила к другим дверям. А она знала, что я увлечен ею, но прочие женщины не замечали, чем мы заняты, так как их было большое количество, и они переходили от дверей к дверям, чтобы посмотреть из одних дверей на те стороны города, которых не было видно из других. И знай, что женщины всматриваются в того, кто их любит, пристальнее, чем всматривается в следы путешествующий ночью!

А затем мы спустились в сад, и пожилые влиятельные женщины среди нас попросили госпожу этой девушки дать им послушать ее пение. И госпожа приказала девушке, и та взяла лютню и настроила ее, со стыдом и смущеньем, подобного которому я не видывал, — а поистине, прелесть вещи удваивается в глазах того, кто находит ее прекрасной, — и затем она начала петь стихи аль-Аббаса ибн аль-Ахнафа [113], в которых он говорит:
Я томлюсь по солнцу, — когда закатывается оно, и место его заката — внутренность комнат.
Это солнце, изображенное во внешности девушки, члены которой — точно свернутый свиток.
Она из людей лишь потому, что одного с ними рода, а из джиннов она лишь по образу.
Ее лик — жемчужина, и тело — нарцисс; дыханье ее — амбра, а вся она — из света.
И когда ходит она в своей нательной рубашке, кажется, что ступает она по яйцам или по острию стекла.

И, клянусь жизнью, перышко лютни как будто падало мне на сердце, и не забыл я этого дня и не забуду его до дня разлуки с земною жизнью. И было это наибольшим, чего я достиг из возможности ее видеть и слышать ее слова.

Я говорю об этом:
Не кори ее за то, что она бежит и отказывает в близости, — это для вас в ней не порицаемо.
Разве бывает месяц не далеким, и есть разве газель, не убегающая?

Я говорю еще:
Ты лишила мои зрачки прелести твоего лика, и на слова свои ты для меня поскупилась.
Я вижу, дала ты обет милосердому поститься и не разговариваешь сегодня с живым.
Ты пропела стихи аль-Аббаса — во здравие это аль-Аббасу, во здравие!
И если бы встретил тебя аль-Аббас, бессонным стал бы он от удачи и по вас тосковал бы.

Потом переехал везир, отец мой, — помилуй его Аллах! — из вновь отстроенного дома нашего на восточной стороне Кордовы, в предместье аз-Захира, в старый наш дом на западной стороне Кордовы, в Палатах Мугиса, в третий день по восшествии повелителя правоверных Мухаммада аль-Махди на халифат [114], и я переехал с ним, и было это во второй джумаде года триста девяносто девятого. А девушка не переехала при нашем переезде из-за обстоятельств, сделавших это необходимым.

А затем отвлекли нас, после восшествия повелителя правоверных Хишама аль-Муайяда, превратности судьбы и вражда вельмож его правления, и были мы испытаны заточением, и охраной, и сокрушительными взысканиями, и скрывались, и загремело междоусобие, и набросило руки свои, охватив всех людей и выделив нас особо. И, наконец, преставился отец мой, везир, — помилуй его Аллах! — когда мы были в таких обстоятельствах, после полуденной молитвы в день субботы, когда оставалось две ночи от месяца зуль-када года четыреста второго [115]. И продолжалось для нас подобное состояние после него, и были у нас однажды похороны кого-то из семьи нашей, и я увидел ту девушку, когда поднялись вопли, стоящею в этом печальном собрании, среди женщин, в числе прочих плакальщиц и причитальщиц. И оживила она погребенную страсть и привела в движение неподвижное, и напомнила старое время» и давнишнюю любовь, и век минувший, и исчезнувшие времена, и месяцы прошедшие, и истлевшие сказания, и дни, что ушли, и следы, которые стерлись. Она возобновила мои горести и взволновала во мне заботы, и хотя я потерял в этот день близкого человека и был поражен бедою с многих сторон, я не забыл ее, но усилилась моя грусть, и вспыхнули страдания, и окрепла печаль, и удвоилась скорбь, и призвала любовь ту часть свою, что была скрыта, и ответила она ей: — Я здесь!

И сказал я тогда отрывок, где есть такие стихи:
Она плачет о мертвом, что умер в почете, но поистине, живой достойней льющихся слез.
Дивись же той, что горюет о муже погребенном, а о том, кто убит неправедно, не горюет.

А затем нанесла судьба свой удар, и переселились мы из нашего жилища, и взяли над нами власть войска берберов, и вышел я из Кордовы в первый день мухаррема года четыреста четвертого [116], и скрылась та девушка от моего взора после этого единого свидания на шесть лет и больше. Но потом вступил я в Кордову, в шаввале года четыреста девятого [117], и поселился у одной из наших женщин, и увидел там эту девушку, но едва мог узнать ее, пока мне не сказали: — Это такая-то. И изменилась большая часть ее прелестей, и исчезла ее свежесть, и пропало ее сияние, и уменьшился блеск лица ее, который был видим как начищенный меч или индийское зеркало. И завяли те цветы, к которым направлялся взор, ища света, и бродил среди них, выбирая, и удалялся от них, смущенный, и осталась только часть, вещающая о целом, и повесть, повествующая о том, каково было все, и случилось это из-за малой заботы девушки о себе и утраты попечения, на котором она была вскормлена во дни нашей власти, когда простиралась наша тень, и теперь она не жалела себя, выходя для того, что ей было необходимо, а раньше ее охраняли иотстраняли от этого. Женщины ведь цветы, которые без ухода не дорастают, и постройки, разрушающиеся, когда за ними нет присмотра. Поэтому и сказал тот, кто сказал: — Поистине, красота мужчин более верна, крепче корнями и превосходнее по достоинству, так как она выносит то, от чего сильнейшей переменой переменились бы лица женщин, если бы пришлось им выстрадать что-нибудь из этого, например зной, песчаный вихрь, ветер, перемену воздуха и отсутствие покрывала.

И если бы получил я от той девушки малейшую близость и проявила бы она ко мне некоторую дружбу, я бы, наверное, помешался от восторга и умер бы от радости, но именно эта отчужденность и сделала меня терпеливым и заставила меня утешиться.

При такого рода причинах утешения утешившийся, в обоих случаях, оправдан и не достоин упрека, так как здесь не было ни утверждения любви, обязывающего к верности, ни обета, который надлежит соблюдать, ни обязанностей прошлого, ни крайнего взаимного доверия, погубить и забыть которое считается дурным.

К причинам забвения относится и жестокость любимой. Когда она достигнет в ней крайности и перейдет меру и встретит в душе любящего некоторую гордость и величие, любящий забудет ее.

Когда жестокость невелика и проявляется с перерывами или постоянно, либо когда она велика и проявляется с перерывами, ее можно стерпеть и на нее закрывают глаза; если же она становится частой и постоянной, против нее не устоишь, и не порицают человека, который забыл при подобных обстоятельствах любимую.

Одна из причин забвения — измена; это то, чего никто не стерпит, и не станет благородный закрывать на нее глаза. Вот истинное орудие утешения, и утешившегося из-за неверности не порицают, каким бы он ни был — забывшим или внешне стойким. Напротив, упрек постигает того, кто терпит измену, и если бы не были сердца в руках вращающего их (нет бога, кроме него!), — так что человек не обязан отклонять свое сердце и изменять предпочтение его, — если бы не это, я бы, право, сказал, что проявляющий внешнюю стойкость в своем утешении после измены едва ли не заслуживает упрека и порицания.

Ничто так не призывает к утешению людей свободных, обладающих честью и благородными качествами, как измена, и терпит ее только низкий мужеством, обладатель ничтожной души, презренных помыслов и низкой гордости.

Об этом я скажу отрывок; вот часть его:
Любовь твоя — я подойду к ней близко! — обманчива, — и ты для всякого, кто приходит, ложе.
И если ты терпишь разлуку с одним любимым, то вокруг тебя их число большое.
И если бы была ты эмиром, право, не взялся бы встретить тебя эмир, боясь их множества.
Я вижу, ты, как желанье, — тем, кто приходит к нему, даже если много их, нет обмана,
И нет для него от приходящих защиты, хотя бы собрал против них людей звук трубный.

Затем — восьмая причина: она ни от любящего, ни от любимой, но от Аллаха великого, — и это утрата надежды. Разновидностей ее три — или смерть, или разлука, при которой нет надежды на возвращение, или несчастье, приводящее к влюбленным болезнь любящего; возлюбленная из-за нее спокойна, но она изменяет ее.

Все эти виды относятся к причинам забвения и внешней стойкости, но на любящем, который забыл любимую при подобных обстоятельствах, разделяющихся на три разряда, лежит поношение и хула немалая, и заслуженно называется он дурным и изменником.

Поистине, утрате надежды присуще дивное действие па душу, и она — великий снег для жара сердца.

При всех этих видах, упомянутых сначала и в конце, обязательна неторопливость, и прекрасно с такими забывшими выжидание, когда возможно медлить, и правильно будет выжидать. Когда же оборвутся чаяния и прекратятся надежды, тогда возникает оправдание.

У поэтов есть особый вид стихотворений, где они порицают тех, кто плачет над следами кочевья, и восхваляют людей, продолжающих предаваться наслаждениям, — а это входит в главу о забвении. Аль-Хасан ибн Хани был изобилен в этом отношении, хвалился этим и часто приписывал себе в своих стихах явную измену, по произволу своего языка и по способности к слову. О подобном этому я скажу стихотворение, где есть такие стихи:
Оставь это и спеши навстречу жизни! Седлай в холмистых садах коней вина!
Подгоняй их дивными песнями лютни, чтобы не ускорили они шаг от звуков флейты.
Поистине, лучше, чем стоять у жилища, остановить пальцы около струи,
Когда появился нарцисс дивный, подобный влюбленному, — взор его томен, качается он как в дурмане.
Цветом своим он подобен влюбленному до безумия, и влюблен, нет сомнения, он в бехар

[118] .

Но защити Аллах от того, чтобы забвение исчезнувшего стало нашим свойством, и ослушание Аллаха, в опьянении вином, — нашим качеством, и застой в помыслах — присущей нам чертою! Достаточно нам слова Аллаха о поэтах, — а кто правдивее его по слову? «Не видишь ты разве, что они во всякой долине блуждают и что говорят они то, чего не делают?» [119] Вот свидетельство Аллаха, великого, властного, о поэтах, но отделять сказавшего стихотворение от достоинства его стихов — ошибка.

А причиною появления этих стихов было то, что Дана-амиридка, одна из любимиц аль-Музаффара Абд аль-Мелика ибн Абу Амира, заставила меня их сложить, и я согласился, — а я уважал ее. Ей принадлежит подражание моим стихам, в виде песни размером басит, весьма прекрасное. Я продекламировал эти стихи одному моему Другу из людей образованных, и он воскликнул, радуясь им: — Их следует поместить среди чудес мира!

Всех разрядов в этой главе, как видишь, восемь, и три из них — от любящего. Из этих трех два навлекают на забывшего порицание со всех сторон — это пресыщение и переменчивость, а при одном из них порицают забывшего и не порицают внешне стойкого, и это позор, как сказали мы раньше.

Четыре разряда — от любимой. При одном из них порицают забывающую и не порицают внешне стойкую — это разрыв, длящийся постоянно, а при трех утешившуюся не порицают, какой бы она ни была — забывшей или внешне стойкой, — это отчужденность, жестокость и измена. Восьмой разряд — от Аллаха, великого, славного, — это утрата надежды из-за смерти, или разлуки, пли длительного несчастья, и выказывающая стойкость тут оправдана.

А про себя я расскажу тебе, что я создан с двумя качествами, из-за которых мне никогда не бывает приятно существование, и встреча их во мне заставляет меня тяготиться жизнью; мне хотелось бы иногда скрыться от своей души, чтобы утратить ту горесть, которую я из-за них терплю. Эти два качества — верность, без примеси изменчивости, когда равны и присутствие, и отсутствие, и явное, и тайное, — ее порождает дружба, при которой не отказывается душа от того, к чему привыкла, и не ожидает исчезновения того, с кем дружна, — и гордость души: она не допускает несправедливости, и заботит ее малейшая перемена в знакомых, доходящая до нее, и предпочитает она этому смерть. И каждое из этих свойств зовет к себе.

Поистине, со мною поступают жестоко, но я терплю и прибегаю к долгому отдалению и такой осторожности в обращении, на которую едва ли способен кто-нибудь, но когда переходит дело границу и распаляется душа, тогда я смиряюсь и терплю, а в сердце то, что в сердце.

Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:
Два качества есть во мне — из-за них пью печаль я глотками; они смущают мне жизнь и стойкость губят мою.
Каждое зовет меня к своему собранию, и я — точно пойманная добыча между волком и львом.
Это — истинная верность — не покидал я любимую, и печаль моя о ней прекращалась с концом века -
И гордость — не живет обида в равнинах ее, и порывает из-за нее душа с богатством и саном.

Вот нечто похожее на то, чем мы заняты, хотя оно и не принадлежит к этому.

Одного человека из друзей моих поселил я на месте моей души и отбросил между нами осторожность и берег его как драгоценность и сокровище. А он часто слушал всякого, кто говорит, и заползали между нами сплетники, и подействовали на него, и привело их рвение к успеху. И стал он воздерживаться от того, что я знал прежде, и выждал я с ним такой срок, в который вернется отсутствующий и простит недовольный, но его сдержанность только увеличилась, и оставил я его с его положением.

Глава о смерти

Но иногда усиливается дело, и слабеет природа, и увеличивается забота, и бывает это причиной смерти и разлуки со здешним миром. Дошло в предании: — Кто любил, и был воздержан, и умер, тот мученик, — и я скажу об этом отрывок, где есть такие стихи:
Если погибну я от любви, погибну мучеником, а если будешь ты милостив, прохладятся мои глаза.
Передали это нам люди верные, утвердившиеся в правде, далекие от хулы и лжи.

Рассказывал мне Абу-с-Сирри Аммар ибн Зияд, друг наш, со слов человека, которому он доверял, что писец Ибн Кузман был испытан любовью к Асламу ибн Асламу ибн Абд аль-Азизу, брату хаджиба Хашима ибн Абд аль-Азиза (а Аслам был пределом красоты), и заставило Ибн Кузмана слечь то, что было с ним, и ввергло его в дела гибельные. Аслам часто ходил к нему и навещал era, и не знал ои, что в нем корень недуга ибн Кузмана, пока тот не скончался от горя и болезни. — И рассказал я Асламу после его кончины о причине болезни и смерти его, — говорил рассказчик, — и Аслам опечалился и воскликнул: — Почему не осведомил ты меня раньше? — А для чего? — спросил я, и Аслам молвил: — Клянусь Аллахом, я увеличил бы близость к нему и почти бы с ним не расставался, — для меня бы не было от этого беды.

А этот Аслам был человек превосходно и разносторонне образованный, с обильной долей знания в фикхе и глубокими сведениями о поэзии. У него есть прекрасные стихи, и он знает песни и различные способы их исполнять. Ему принадлежит сочинение о мелодиях песен Зирьяба [120], с рассказами о нем, — это диван весьма удивительный.

Аслам был одним из прекраснейших людей по внешности и по свойствам; он отец Абу-ль-Джада, который жил в западной стороне Кордовы.

Я знаю невольницу, принадлежавшую одному вельможе: он отказался от нее из-за чего-то, что узнал про нее (а из-за этого не следовало гневаться), и продал девушку, и опечалилась она поэтому великой печалью, и не расставалась с ней худоба и горе, и не уходили слезы из глаз ее, пока не сделалась у нее сухотка, и было это причиной смерти ее. Она прожила после ухода от своего господина лишь немногие месяцы, и одна женщина, которой я доверяю, рассказывала мне про эту девушку, что она встретила ее (а та сделалась точно призрак — такой она стала худой и тонкой) и сказала ей: — Я думаю, это случилось с тобой от любви к такому-то? — И девушка тяжело вздохнула и воскликнула: — Клянусь Аллахом, я никогда не забуду его, хотя он и был жесток со мной без причины! — И прожила она после этих слов лишь недолго.

Я расскажу тебе кое-что про Абу Бекра, брата моего — да помилует его Аллах! Он был женат на Атике, дочери Калда, начальника Верхней границы [121] во дни аль-Мансура Абу Амира Мухаммада ибн Абу Амира. Это была женщина столь прекрасная и благородная по качествам, что дальше ее не было цели для красоты и благородных качеств, и не создавал мир ей подобной по достоинствам. Мой брат и жена его были в поре юности, когда власть ее владела ими: обоих сердило всякое словечко, которому нет цены, и они, не переставая, гневались друг на друга и обменивались укорами в течение восьми лет. Атику иссушила любовь к мужу, и изнурила ее страсть, и похудела она от сильной влюбленности, так что сделалась похожа на воображаемый призрак из-за долгого недуга. Ничто в жизни ее не веселило и не радовало ее из ее богатств, хотя были они обильны и многочисленны, ни малое, ни великое, так как миновало согласие ее с мужем и его доброта к ней. И так продолжалось это, пока брат мой не умер — помилуй его Аллах! — во время моровой язвы, случившейся в Кордове в месяце зуль-када года четыреста первого [122] (а было ему двадцать два года), и с тех пор как он ушел от жены, не оставлял ее внутренний недуг, и болезнь, и сухотка, пока она не умерла через год после него, в тот день, когда завершил он год под землею. И рассказывали мне про нее ее мать и все ее невольницы, что она говорила после смерти мужа: — Ничто не укрепило бы моего терпения и не удержало бы моего духа в этой жизни, даже на один час после кончины его, кроме радости и уверенности, что никогда не соединит его с женщиной ложе. Я в безопасности от этого, а не страшило меня ничто другое, и теперь мое самое большое желание — присоединиться к нему. — А не было у моего брата, ни до нее, ни при ней, другой женщины, и у нее также не было никого, кроме него, и случилось так, как она думала, — да простит ей Аллах и да будет он ею доволен! Что же касается истории друга нашего Абдаллаха Мухаммада ибн Яхьи ибн Мухаммада ибн аль-Хусейна ат-Тамими, прозванного Ибн ат-Тубни — помилуй его Аллах! — то казалось, что красота создана по подобию его или что сотворен он из вздохов всех тех, кто его видел. Я не видывал ему равного по красоте, прелести, нраву, целомудрию, скромности, образованности, понятливости, рассудительности, верности, величию, чистоте, благородству, кротости, нежности, сговорчивости, терпеливости, снисходительности, разуму, мужеству, благочестию, знаниям и памяти на Коран, предания, грамматику и язык. Он был чудесным поэтом, красиво писал и обладал разносторонним красноречием, владея изрядной долей в диалектике и искусстве спорить. Он принадлежал к ученикам Абу-ль-Касима Абд ар-Рахмана ибн Абу Язида аль-Азди, моего наставника в этом деле, и между ним и его отцом было двенадцать лет разницы. Мы с ним близки по годам и были неразлучными друзьями и столь искренними приятелями, что не могла пробежать между нами вода. Потом налегла смута грудью и развязала бурдюки, и случилось разграбление войском берберов наших жилищ в Палатах Мугиса на западной стороне Кордовы, и расположились они в них, — а дом Абдаллаха был в восточной стороне Кордовы [123]. А затем повернули меня дела к выезду из Кор-? довы, и поселился я в городе Альмерии, и мы часто обменивались нанизанным и рассыпанным [124]. Последнее, с чем обратился он ко мне, было послание, в тексте которого есть такие стихи:
О, если бы знал я, остается ли веревка твоей дружбы для меня новой, не стершейся!
О, если бы видел я, что увижу когда-нибудь черты твои и буду беседовать с тобой в Палатах Мугиса.
Если бы могло терпенье поднять жилища, пришли бы к тебе Палаты, как просящий о помощи.
Если бы могли сердца ходить, направилось бы к тебе мое сердце шагами спешащего.
Будь со мной, каким хочешь, — я любящий, и нет у меня ни о чем, кроме вас, разговора.
Если ты и забыл, храню я тебе обещание в глубине сердца, его не нарушая.

И жили мы так, пока не прекратилось правление сынов Мервана, и убили Сулеймана аз-Зафира, повелителя правоверных, и выступил род Талибитов, и присягнули на халифат Али ибн Хаммуду аль-Хасани, прозванному ан-Насиром [125]. И захватил он Кордову, и овладел ею, и искал помощи, воюя с городом, у войск насильников и повстанцев в разных местах Андалусии, а вслед затем лишил меня милости Хайран, владыка Альмерии, так как донесли ему злодеи, которые не боятся Аллаха, великого, славного — уже отомстил им Аллах! — что мы с Мухаммадом ибн Исхаком, другом моим, стараемся на пользу приверженцев рода Омейядов, и он продержал нас в заточении несколько месяцев, а затем выпустил, подвергнув изгнанию. И отправились мы в Хисн аль-Каср [126], и встретил нас начальник этой крепости Абу-ль-Касим Абдаллах ибн Мухаммад ибн Хузейль ат-Туджиби, по прозвищу Ибн аль-Мукаффаль, и пробыли мы у него несколько месяцев в наилучшей обители пребывания, среди лучших людей и соседей, возле мужей с возвышенными помыслами, совершеннейших по милости и обладателей наибольшей власти. А затем мы поехали по морю, направляясь в Валенсию, когда появился повелитель правоверных аль-Муртада Абд ар-Рахман ибн Мухаммад и жил там. И нашел я в Валенсии Абу Шакира Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада ибн Маухиба аль-Анбари, друга нашего, и сообщил он мне несть о смерти Абу Абдаллаха ибн ат-Тубни и рассказал мне о кончине его — да помилует его Аллах! А затем, через недолгое время после этого, рассказали мне кади Абу-ль-Валид Юнус ибн Мухаммад аль-Муради и Лбу Амир Ахмад ибн Мухарриз, что Абу Бекр Мусаб ибн Абдаллах аль-Азди, по прозванию Ибн аль-Фаради, передавал им следующее (а отец этого Мусаба был кади Валенсии во дни повелителя правоверных аль-Махди, и аль-Мусаб был нашим другом, братом и приятелем, когда мы изучали предание под руководством его отца и других наставников и знатоков преданий в Кордове). — Аль-Мусаб, — рассказывали они, — говорил нам: — Я спрашивал Абу Абдаллаха ибн ат-Тубни о причине его болезни, — а он исхудал, и скрыло изнурение красоту лица его, так что осталась лишь самая ее сущность, повествующая о былых ее качествах, и едва не излетал он от вздохов и почти перегибался пополам, и забота была видна на лице его, — и были мы одни, и сказал мне: — Хорошо, я расскажу тебе! Я стоял у порот своего дома в квартале Дьякона, когда вступал в Кордову Али ибн Хаммуд и войска приходили туда со всех сторон толпами. И увидел я среди них юношу (не думал я, что красота имеет столь живой образ, пока не увидел его!), и он победил мой разум, и обезумело из-за него мое сердце. И я спросил про него, и мне сказали: — Это такой-то, сын такого-то, из жителей такой-то стороны, в краю, отдаленном от Кордовы, до которого не достанешь, — и потерял я надежду увидеть его после этого. И, клянусь жизнью, о Абу Бекр, любовь к нему не расстанется со мной, пока не приведет она меня в могилу. — Так и случилось.

Мне известен этот юноша, и я знаю его и видел, но я опустил здесь его имя, так как он уже умер, и оба они встретились перед Аллахом, великим и славным, — да простит им всем Аллах! — и было это, несмотря на то| что Абу Абдаллах — да приютит его Аллах с почетом!: — был из тех, кто совершенно не смущен любовью, и он не оставлял примерного пути, не делал ничего запретного, не приближался к порицаемому и не совершал запрещенного дела, которое бы уменьшило его веру или мужество. Он не отплачивал тем, кто был с ним жесток, и не было в нашем кругу ему подобного.

Потом я прибыл в Кордову, в халифат аль-Касима ибн Хаммуда аль-Мамуна, и ничего не сделал, раньше чем направиться к Абу Амру аль-Касиму ибн Яхье ат-Тамми, брату Абу Абдаллаха, — помилуй его Аллах! Я спросил его, как он поживает, и стал утешать его в потере его брата, — а он был достоин утешения не больше, чем я, — и затем я спросил про стихи и послания умершего, так как то, что было у меня из этого, пропало во время разграбления по причине, о которой я упоминал в начале этого рассказа. И Абу Амр рассказал мне про своего брата, что, когда приблизилась к нему кончина и он убедился, что пришла гибель, и перестал сомневаться в своей смерти, он потребовал все свои стихи и письма, с которыми я к нему обратился, и порвал их, а затем приказал их закопать. — И я сказал ему, — говорил Абу Амр: — О брат мой, пусть они останутся, — но он ответил: — Я рву их и знаю, что рву с ними многие наставления, и если бы Абу Мухаммад (то есть я) был здесь, я бы отдал их ему, чтобы были они для него напоминанием о моей дружбе, но не знаю я какая страна его скрывает, и жив ли он или мертв (а весть о моем несчастье дошла до него, и он не знал, где мое местопребывание и к чему привело мое дело).

Среди моих поминальных стихотворений о нем есть одна поэма; вот часть ее:
Если скрыли тебя недра могилы, то тоска моя по тебе не сокрыта.
Я стремился к жилью твоему, как стремится тоскующий, — а судьба идет мимо нас и снова к нам возвращается, -
И нашел я жилье опустевшим, тобою покинутым, и пролил я по тебе из глаз слезы.

Рассказывал мне Абу-ль-Касим аль-Хамадани — помилуй его Аллах — и говорил он: — Был с нами в Багдаде один из братьев Абдаллаха ибн Яхьи ибн Ахмада ибн Даххуна, факиха, который распоряжался фетвами в Кордове. А он был ученее своего брата и выше его по достоинству, и не было среди наших друзей в Багдаде такого, как он. И однажды шел он по улице, оканчивающейся непроходным переулком, и вошел в него и увидел на дальнем конце его девушку, которая стояла с открытым лицом. И она сказала ему: — Эй, ты, улица не проходная! — И он посмотрел на нее, — говорил рассказчик, — и потерял из-за нее ум. И он ушел к нам, и усилилась над ним власть этой девушки, и стал он опасаться смятения, и выехал в Басру, и умер там от любви, помилуй его Аллах. А был он, как говорят, из праведных.

Вот рассказ про одного из царей берберов, который я постоянно слышу. Один человек из Андалусии продал одному жителю того города из-за поразившей его нужды невольницу, которую он сильно любил, и не думал продающий ее, что душа его так неотступно за нею последует. И когда оказалась девушка у купившего, душа андалусца едва не изошла, и отправился он к тому, кто купил девушку, и предложил ему все свои деньги и самого себя, но тот отказался. И андалусец прибег к посредничеству жителей города, но не помог из них никто, и едва не пропал его разум. И решил он направиться к царю, и явился к нему и начал кричать, и царь услышал и приказал ввести его. А царь сидел на высоком балконе, выдававшемся вперед, и человек пришел к нему, и, встав меж его рук, рассказал ему свое дело, и стал просить и умолять его о помощи. И царь пожалел его и велел привести того человека, который купил девушку, и, когда тот явился, сказал ему: — Вот человек-чужестранец, и он таков, как ты видишь, и я ходатай за него перед тобой. — Но купивший отказался и сказал: — Я больше люблю ее, чем он, и боюсь, что, если и отдам ему девушку, я приду к тебе завтра просить о помощи в еще худшем, чем он, положении. — И царь с теми, кто был вокруг него, стал его соблазнять деньгами, но он отказался и уперся, оправдываясь любовью к девушке. И когда собрание затянулось и не видели у купившего никакой склонности к согласию, царь сказал андалусцу: — Эй, ты, нет в моих руках большего, чем то, что ты видишь; я старался для тебя с самым большим усердием, а он, видишь, оправдывается тем, что больше тебя любит девушку, и боится для себя худшего, чем то, что с тобою. Терпи же то, что судил тебе Аллах.

— Значит, в твоих руках нет для меня хитрости? — спросил андалусец. — А разве есть здесь что-нибудь, кроме просьб и щедрости? Я не могу для тебя ничего больше, — молвил царь, и, когда андалусец потерял надежду получить девушку, он подобрал ноги и руки и бросился с высоты балкона на землю. И царь испугался и закричал, и слуги внизу поспешили к андалусцу, но было ему суждено не потерпеть большого вреда от этого падения. Его подняли к царю, и тот спросил: — Чего ты хотел этим? — О царь, — отвечал андалусец, — нет для меня пути к жизни после нее. — И он хотел броситься второй раз, но ему не дали, и царь воскликнул: — Аллах велик! Теперь стал ясен способ решить это дело! И он обратился к купившему и сказал: — Эй, ты, ты говорил, что больше любишь девушку, чем этот, и боишься оказаться в таком же состоянии, как он? — Да, — ответил купивший, — и царь сказал: — Вот твой соперник показал образец своей любви и бросился вниз, желая смерти, но только Аллах, великий и славный, сохранил его. Вставай ты тоже и докажи, что твоя любовь истинная, и бросься с этой беседки, как сделал твой соперник. Если ты умрешь, то умрешь в свой срок, а если будешь жив, — ты ближе к девушке, так как она в твоих руках, и твой соперник уйдет от тебя. Если же ты откажешься, я отниму у тебя невольницу силой и отдам ее ему.

И купивший стал отказываться, потом сказал: — Я брошусь! — но когда подошел он к двери и посмотрел в пропасть под собою, то вернулся вспять. — Клянусь Аллахом, будет так, как я сказал! — воскликнул царь, и человек решился, но потом отступил, и, когда он не осмелился, царь сказал: — Не играй с нами! Эй, слуги, возьмите его за руки и сбросьте его на землю! И, увидев твердую решимость царя, этот человек сказал: — О царь, уже успокоилась моя душа без девушки! — Да воздаст тебе Аллах благом! — воскликнул царь и купил у него девушку, и отдал ее тому, кто ее продал, и оба ушли.

Глава о мерзости ослушания

Говорит составитель книги — помилуй его великий Аллах: — Многие люди повинуются своей душе и не слушаются разума, следуя страстям, и пренебрегают верой, и отказываются они от целомудрия, прекращения грехов и борьбы со своей страстью, хотя к этому побуждал Аллах — велик он! — и это утвердил он в здравых сердцах Они противятся Аллаху, господу своему, и помогают Иблису гибельной страстью, ему любезной, и совершают они прегрешение своею любовью.

И знаем мы, что Аллах — велик он и славен! — вложил в человека два взаимно противоположных свойства. Одно из них указывает только на добро и побуждает лишь к хорошему, и рисует оно лишь дела, угодные Аллаху, — и это разум, и вожак его — сдержанность; а второе свойство противоположно первому, и указывает оно только на страсти, и ведет лишь к гибели — это душа, и вожак ее — страсть. А Аллах — велик он! — говорит: «Поистине, душа повелевает злое» [127], — и, говоря вместо разума — сердце, сказал он: «Поистине, в этом напоминание для тех, у кого есть сердце и кто отдает свой глух, будучи свидетелем» [128]. И сказал Аллах — велик он: «И сделал он любезною вам веру и украсил ее в наших сердцах» [129], — и обратил он речь к обладателям разума. И эти два свойства — стержни в человеке и силы из сил тела, которыми оно действует, и они — место, откуда исходят лучи обеих этих сущностей, дивных, возвышенных и высоких. Во всяком теле есть от них своя доля в той мере, в какой оно им соответствует, по определению единого, вечного, — да святятся имена его! — когда он создал его и устроил. Свойства эти всегда противостоят друг другу и обычно соперничают, и, когда разум одолевает душу, сдерживает себя человек, и подчиняет вошедшие в него свойства, и освещается светом Аллаха, и следует справедливости. Когда же душа одолевает разум, слепнет проницательность и неясным становится различие между прекрасным и безобразным, и великою смутность, и низвергается человек в пучины гибели и пропасти смерти. Поэтому-то прекрасны веления и запрещения, необходимо послушание, правильно награждение и наказание и надобно воздаяние. А дух — связь между этими двумя свойствами, и соединяет он их, и осуществляет их слияние, и поистине, невозможно остановиться у пределов повиновения Аллаху без долгого упражнения, верного знания и острой проницательности, когда вместе с тем избегают вмешательства в смуты и общения с людьми вообще, и сидят дома, и скорее всего бывает спасение обеспечено, если человек бессилен и не имеет желания до женщины, и нет у него члена, который помогал ему с ними прежде. Ведь сказано: — Кто защищен от зла щелкающего, урчащего и болтающегося, тот защищен от зла всего мира целиком. — И щелкающее — это язык, урчащее — брюхо, а болтающееся — член.

Рассказывал мне Абу Хафс, писец (он из потомков Рауха ибн Зинбаа аль-Джузами), что он слышал, как один человек из тех, кто называет себя именем законоведа, — знаменитый передатчик преданий — был спрошен об этом хадисе и сказал: — Урчащее — это арбуз. Говорил нам Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад: — Рассказывали нам Вахб ибн Масарра и Мухаммад ибн Абу Дулейм, со слов Мухаммада ибн Ваддаха, Яхьи ибн Яхьи, Малика ибн Анаса, Зайда ибн Аслама и Ата ибн Ясара, — что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — сказал в длинном хадисе: — Кого охранил Аллах от зла двух, тот войдет в рай. И спросили его об этом, и он сказал: — Это то, что меж его челюстями и меж его ногами.

Я часто слушаю тех, кто говорит, что защищают себя, подавляя страсть, мужчины, но не женщины, — и долго этому удивляюсь. Поистине, мне принадлежит слово, от которого не отойду я: и мужчины и женщины в склонности к этим вещам одинаковы. Всякий мужчина, когда намекнет ему прекрасная женщина о любви, и продлится это, и нет тут препятствия, попадет в сеть сатаны, и прельстят его прегрешения, и взволнует его похоть, и погубит его желание; и всякая женщина, которую призывает мужчина в подобном же положении, дает ему над собою власть по решению предопределенному и действительному приговору, от которого никак не уйти. Рассказывал мне верный друг из моих приятелей, человек совершенный в законоведении, диалектике и знании и обладающий твердостью в вере, что полюбил он девушку, знатную, образованную, наделенную выдающейся красотой. — И я намекнул ей, — говорил он, — и она испугалась; потом я намекнул снова, и она отказалась, и продолжало дело тянуться, и любовь к ней все усиливалась, но она была глуха и совершенно не слушалась. И, наконец, побудила меня моя чрезмерная любовь к ней дать, вместе с моим молодым дядей, обет, что, когда мне достанется от нее желаемое, я покаюсь Аллаху истинным раскаянием. И не прошло много дней и ночей, как подчинилась девушка, после упрямства и отдаления, и сказался тогда моему дяде: — Отец такового, ты исполнил обет? — Да, клянусь Аллахом! — ответил он, и я засмеялся и вспомнил из-за этого поступка слова, постоянно достигающие нашего слуха, что в стране берберов, соседней с нашей Андалусией, развратник искупает свой грех тем, что, удовлетворив, с кем хотел, свое желание, кается Аллаху. И ему не препятствуют в этом, и порицают того, кто намекнет ему словом, и говорят намекающему: — Разве запрещаешь ты покаяние человеку-мусульманину?

— И помню я, — говорил рассказчик, — как та девушка плакала и говорила: — Клянусь Аллахом, ты довел меня до предела, который никогда не приходил мне на ум, и не думала я, что соглашусь на это с кем-нибудь!

Я не отрицаю, что праведность у мужчин и женщин существует, и ищу защиты у Аллаха от того, чтобы думать другое, но видел я, что люди глубоко ошибаются относительно смысла этого слова, то есть «праведность». Нот верное и истинное толкование его: «Праведная женщина — это та, которая, когда ее сдерживают, сдерживается, и когда отрезаны для нее способы, — отказывается; а развратная — та, которая, когда сдерживают ее, не удерживается, и, когда встает препятствие между нею и способами, облегчающими мерзости, старается ухитриться и достигнуть их разными хитростями. А среди мужчин праведник тот, кто не вхож к людям разврата, не стремится к зрелищам, привлекающим страсти, и не поднимает взора на образы, дивно созданные, и развратник — тот, что общается с людьми порочными, тянется взором к лицам, сотворенным необычно, ищет зрелищ вредных и любит уединения гибельные. Праведные мужчины и женщины подобны огню, скрытому в пепле, — он обжигает тех, кто к нему близко, только когда пепел подвигают; а развратные подобны огню горящему, который сжигает все».

Что же касается женщины, которая пренебрегает собою, и мужчины посягающего, то они погибли и пропали; поэтому-то запретно для мусульманина наслаждаться, слушая пение посторонней женщины, и первый взгляд на нее будет тебе в пользу, а второй — во вред. Сказал посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Кто рассматривает женщину, когда постится, и видит размер ее костей, тот нарушил пост. — А того, что дошло до нас из запрещения любви в словах ниспосланной книги, вполне достаточно. От этого слова, то есть «любовь», образовано имя с несколькими значениями, и мнения о происхождении его у арабов различны, — это признак склонности и приверженности души к подобным предметам, и тот, кто удерживается от любви, борется со своей душой и воюет с нею.

Я расскажу тебе нечто, что ты видишь воочию. Я никогда не видал, чтобы женщина, находящаяся в каком-нибудь месте, когда чувствует она, что ее видит мужчина или слышит ее шум, не сделала бы лишнего движения, от которого она далека, и не сказала бы лишнего слова, которое ей не нужно, и это движение и слово не таковы, как ее прежние слова и движения. И я видел, что забота женщины в том, как звучат ее слова и выглядят ее движения, заметна по ней и видима ясно, так что ее не скрыть. Мужчины таковы же, когда почуют женщину, а что касается желания показать уборы, выправления походки и произнесения шуток, когда женщина проходит мимо мужчины или мужчина мимо женщины, — то это видно яснее солнца во всяком месте.

И Аллах — велик он и славен! — говорит: «Скажи правоверным, чтобы опускали они свой взор и охраняли срамоту свою» [130], — и сказал он, — да святятся имена его: «И не ударяйте ногами, чтобы стало известно то, что скрываете вы из уборов наших» [131]. И если бы не знал Аллах — велик он и славен! — как тонки и глубоки старания их довести любовь до сердец и как ловко строят они козни, чтобы ухитриться и привлечь любовь, наверное, не открыл бы Аллах этой далекой и глубокой мысли, дальше которой быть некуда. Это предел назойливости; как же быть с тем, что меньше его?

Мне известны из тайных мыслей об этом мужчин и женщин дела великие, и причина этого в том, что я совершенно ни о ком не думаю хорошо в таком отношении и в меня вложена при этом сильная ревность.

Говорил нам Абу Амр Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад, со слов Ахмада Мухаммада ибн Али ибн Рифаа, Али ибн Абд аль-Азиза и Абу Убейда аль-Касима ибн Салляма, ссылавшегося на своих наставников, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Ревность принадлежит к вере.

И непрестанно искал я рассказов о женщинах и узнавал тайны их, и привыкли они к тому, что я скрытен, и осведомляли меня о глубоких тайнах своих дел. И если бы не привлекал я этим внимания к вещам постыдным, от которых ищут защиты у Аллаха, право, рассказал бы я о бдительности женщин во зле и о коварстве их в этом чудеса, ошеломляющие разумных.

Я хорошо знаю и твердо усвоил это, но знает притом Аллах — достаточно его, как знающего! — что чист мой двор, цела моя кожа, здравы покровы и белы одежды. И клянусь я Аллахом и величайшей клятвой, что никогда не развязывал я плаща над запретной срамотою, и не взыщет с меня господь мой за великое прегрешение блуда, — не совершал я его с тех пор как стал разумным и до сего дня, и Аллаха должно хвалить и благодарить за прошлое, ища у него защиты на оставшийся срок.

Передавал нам кади Абу Абд ар-Рахман ибн Абдаллах ибн Абд ар-Рахман ибн Худжжаф аль-Муафири (а он достойнейший кади, виденный мною), со слов Мухаммада ибн Ибрахима ат-Тулайтыли, ссылавшегося на кади в Египте Бекра ибн аль-Ала, будто о словах Аллаха, великого, славного: «А о милости господа твоего — вещай» [132], — есть толкование кого-то из древних, что должен мусульманин рассказывать о милости, которую оказал ему Аллах, внушив ему повиновение к господу его, — а это величайшая из милостей, в особенности если относится повиновение к тому, чего обязаны мусульмане избегать или чему должны они следовать.

А причиною того, о чем я упомянул, было то, что в ту пору, когда разгорался огонь юности и пыл молодости и владела мною молодая беспечность, я жил взаперти и охраняемый среди доносчиков и доносчиц, а когда я стал властен над собой и разумен, я подружился с Абу Али аль-Хусейном ибн Али аль-Фаси в собраниях Абу-ль-Касима Абд ар-Рахмана ибн Абу Язида аль-Азди, нашего шейха и моего наставника, — да будет доволен им Аллах! — А упомянутый Абу Али был человек разумный, деятельный, ученый, из тех, кто выступил вперед в отношении праведности и истинного благочестия в воздержании от мирского и рвении ради последней жизни. Я считаю, что он был бессильный, так как у него никогда не было жены, и я вообще не видел ему подобного по знаниям, поступкам, вере и благочестию. И дал мне от него Аллах большую пользу, и узнал я действие злого дела и мерзость грехов, и умер Абу Али — да помилует его Аллах! — на пути в паломничество.

Привел меня ночлег однажды ночью, в некие времена, к одной женщине из моих знакомых, известной своей праведностью, благом и рассудительностью, и с ней была девушка, наша родственница, из тех, кого объединило со мной воспитание в юности, а затем удалился я от нее на многие годы. Я оставил ее, когда она только начинала жить, а теперь я увидел, что побежала по лицу ее влага юности, и разлилась, и растеклась, и пробились в ней ручьи красоты, и не поверил я себе, и растерялся. И взошли звезды прелести на небе лица ее, и засияли, и загорелись, и оказались на щеках ее цветы красоты, и выросли до конца, и распространились, и стала она такой, как говорю я:
Вот девушка, которую создал Аллах из света, — красота ее выше всех определений.
Если бы пришли дела мои столь прекрасными, как ее облик, в день расчета, когда вострублено будет в трубу,
Право, был бы я счастливее всех рабов Аллаха в садах райских, близ черноглазых дев.

И была она из дома красивых, и явился в ней образ, обессиливающий хвалителей, и распространилось описание красоты ее по всей Кордове. И я провел возле нее три ночи подряд, и ее не отделяли от меня, по прежнему обычаю воспитания, и, клянусь жизнью, мое сердце чуть не сделалось снова молодым, едва не вернулась оставленная любовь и не возвратились забытые любовные речи. И отказывался я после входить в этот дом, боясь, что возгордится от восхищения мое сердце. А эта девушка и все ее родные были из тех, к кому не переходят желания, но не безопасны ведь козни сатаны. Я говорю об этом:
Не посылай душу вслед за страстью и перестань
подвергать себя испытаниям. Иблис жив, не умер он, и око — врата к соблазнам.

Я говорю еще:
Многие говорили мне: — Эта мысль хочет тебя обмануть, — и сказал я: — Брось упрекать меня, — разве Иблис не жив больше?

И лишь для того рассказал нам Аллах великий историю Юсуфа, сына Якуба, и Дауда, сына Ишая, посланников Аллаха — мир над ними! — чтобы знали мы нашу недостаточность и нужду в его защите и что построения наши порочны и слабы. Ведь Якуб и Дауд — мир с ними! — пророки, посланники, сыновья пророков и посланников, происходившие из дома пророков и посланников, были под постоянной охраной Аллаха, объятые дружбой его, окруженные его покровительством и поддержанные его защитой, и не было проложено сатане против них пути, и не было открыто дороги к ним для его наущений. И дошли они до того, о чем рассказывал нам Аллах — велик он и славен! — в своем ниспосланном Коране, по укрепившейся в них природе, человеческому естеству и вкоренившемуся свойству, а не по умышленному согрешению и не по стремлению к нему, ибо пророки свободны от всего того, что не согласно с повиновением Аллаху, великому, славному. Любовь — это прирожденное восхищение души образами, — а кто припишет себе власть над душою и возьмется сдержать ее иначе, как силою и мощью Аллаха? Первая кровь, что пролилась на земле, — кровь одного из сынов Адама, по причине соперничества из-за женщин, а посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорит: — Отдаляйте дыхание мужчин и женщин. — А женщина из арабов, когда забеременела она от родственника и ее спросили: — Что у тебя в брюхе, о Хинд? — ответила: — Близость подушки и долгий мрак.

Обо всем этом я скажу стихотворение, где есть такие стихи:
Не упрекай подвергающего душу захочет другой при испытании.
He приближай аканта к пламени, — когда приблизишь его, поднимется дым.
Не трать доверия ни на кого — испортились все люди и время.
Созданы женщины для самца, как и самец для них, без сомнения, создан.
Всякий образ желает подобия своего — не отстраняй же ни от кого подозрений.
Качество праведного в том, что, когда удерживаешь его от дурного, проявляет он повиновение прекрасное,
Иной же, когда наставляешь его, будет хитрить, чтобы сбросить узду.

Я знаю одного юношу, из людей себя сохраняющих, который увлекся любимой девушкой. И проходил один из его друзей и увидел, что он сидит с той, кого любит, и пригласил его к себе в дом, и юноша согласился, сказав, что придет после него. И пригласивший отправился домой и ждал его, пока ожидание не затянулось, но юноша не пришел к нему. А потом пригласивший встретился с ним и стал его бранить, долго его упрекая за то, что он нарушил обещание, и юноша оправдывался и клялся двусмысленными клятвами. И сказал я тогда тому, кто приглашал его: — Я открою ему верное оправдание в книге Аллаха, великого, славного, который говорит: «Мы нарушили уговор с тобой не своей властью, но обременили нас тяжестью украшении этих людей» [133].

И засмеялись все, кто присутствовал, и меня заставили сказать что-нибудь об этом, и я сказал:
Твои раны оставляют на мне след, и ты не достоин упрека, — но раны любви не оставляют следа.
Родимые пятна на белизне его подобны ненюфару среди садов с нарциссами.
Сколько раз говорил мне тот, от любви к кому я умираю, — словами развязного, издевающегося
(А умножились к нему мои просьбы, — иногда пристаю я, иногда подделываюсь):
— Разве моя сдержанность не охлаждает жажду и не прекращает ли она томление, распространившееся в твоем сердце?
И ответил я ему: — Если бы так было, не знали бы люди вражды соседа к соседу.
Ведь видят друг друга войска перед боем, а меж ними — к смерти гибельный путь.

У меня есть два стихотворения, где я сказал, намекая, — нет, ясно указывая, — на одного человека из наших друзей, который известен нам всем, мужа, ищущего знания, прилежного и богобоязненного. Он простаивал ночи и шествовал по следам благочестия, идя по пути древних суфиев [134], и был ревностным искателем, и мы воздерживались от шуток в его присутствии. И не прошло много времени, и дал он сатане овладеть душою, и предался разврату, после того как носил одежды благочестия, и отдал Иблису во власть свой повод, и соблазнил его Иблис ложным, и украсил в его глазах несчастье и бедствие; и вручил ему этот человек узду после отказов, и отдал свой тупей после непослушания, и двигался, подчиняясь ему, и тихо и резво.

И прославился он после того, о чем упомянул я, некими прегрешениями, мерзкими и грязными, и я долго упрекал его и усиленно его порицал за то, что стал он известен после сокрытия, и испортило это его расположение ко мне, и стали дурными его намерения, и ожидал он для меня злой беды. А кто-то из друзей наших соглашался с ним на словах, чтобы привлечь его к себе и стать его другом, и выказывал ко мне враждебность, но сделал Аллах явными тайные мысли его, так что узнал их и кочующий и оседлый, и упал он в глазах всех людей, после того как был целью для ученых, и постоянно возвращались к нему достойные, и сделался он ничтожен для всех своих приятелей. Да охранит нас Аллах от беспомощности, да покроет он нас своей защитой и да не отнимет от нас своей милости, которую он нам оказал! О, позор тому, кто начал с исполнения долга и не знал, что постигнет его беспомощность и покинет его защита! Нет бога, кроме Аллаха! Как ужасно это и отвратительно! Поразила его одна из дочерей беды, и бросила свой посох мать бедствий подле того, кто сначала принадлежал Аллаху, а в конце стал принадлежать сатане!

Вот часть одного из этих стихотворений:
Что до этого юноши, то пришло время позора его, и был он сокрыт, но сорван с него покров.
Всегда он смеялся, дивясь людям любви, а ныне всякий глупец над ним смеется.
Отстань! Не упрекай того, кто влюблен безумно и увлекся и думает, что позор в вере любви — благочестие.
Целый век был он благочестивым и ревностным и считал в благочестии своем, что все мужи благочестивы.
Ходил с книгою он и с чернильницей, с ними не расставаясь, к знатокам преданий спешил он, куда бы ни шел.
Но сменял он коричневые перья на пальцы юноши, как будто бы созданные и вылитые из серебра.
О ты, хулящий меня по неразумию за это, уменьши упреки — увидишь, что в день встречи не столкнутся из-за этого два лба.
Дай мне пить из колодца, которого я ищу; отстань от меня! Это так, и не нужно мне прудов.
Если откажешься ты от любви, — и любовь от тебя откажется, и если оставишь ее когда-нибудь, то любовь тебя уже оставила.
И только тогда развяжешь ты узел разрыва, когда развяжешь плащ и шнурок на поясе.
Утверждается власть султана лишь тогда, когда вступают на дороги гонцы, им посланные,
И ничем, кроме долгого вытирания, не снять ржавчины, что покрывает железо, когда его отлили.

А упомянутый человек из друзей наших прекрасно изучил чтение Корана и составил превосходное сокращение книги аль-Анбари «Об остановках и вступлениях» [135], которое восхищало чтецов, его видевших. Он был прилежен в изучении преданий и записывании их, его разум более всего был направлен к чтению того, что слышал он от старейших знатоков преданий, и он усердно и ревностно переписывал Коран. Когда же постигло его это бедствие с каким-то юношей, оставил он то, что его занимало, и продал большую часть своих книг, и переменился полнейшей переменой — у Аллаха ищем защиты от пребывания без помощи!

Я сказал о нем стихотворение, следующее за тем, часть которого я привел в начале его истории, но потом я бросил эти стихи.

Говорил Абу-ль-Хусейн Ахмад ибн Яхья ибн Исхак ар-Рувейди в «Книге о слове и исправлении», что Ибра-хим ибн Сайяр ан-Наззам, глава мутазилитов, при своем высоком разряде в диалектике и своем владении и обладании знанием, старался получить запрещенное Аллахом от одного христианского юноши, которого он полюбил, составив для него книгу о преимуществе троичности божества перед единобожием. О помощь! Защити нас, господи, от проникновения сатаны и наступления беспомощности!

И бывает, что увеличивается бедствие, и становится бешеной страсть, и делается легко совершать дурное, и уменьшается вера до того, что согласен человек, чтобы достигнуть желаемого, на мерзости и постыдные поступки. Подобное этому поразило Убейдаллаха ибн Яхью аль-Азди, по прозванию Ибн аль-Джазири. Он был согласен пренебречь своим домом и сделать доступным заповедное и слышать намеки о своих женах — так хотелось ему получить желаемое от одного юноши, к которому он привязался, — к Аллаху прибегаем для защиты от заблуждения и просим его покровительства, чтобы сделал он прекрасными следы нашей жизни и приятными рассказы о нас.

И стал этот бедняга предметом россказней, из-за которых наполнялись людьми собрания и слагались о них стихи. Такого человека и называют, арабы «ад-дайюс» (сводник); это слово образовано от «тадьис», то есть «покорность», — а нет покорности большей, чем покорность того, кто уступает в этом деле своей душе. Отсюда и выражение — «верблюд покоренный», то есть послушный.

Клянусь жизнью, ревность находят у животных, и они так сотворены; как же не быть ревности у нас, когда ее утвердил для нас божественный закон, а дальше этого попасть уже некуда? Я знал упомянутого человека сокрытым от хулы, пока не покорил его дьявол — у Аллаха ищем защиты от беспомощности! — и о нем говорит Иса ибн Мухаммад ибн Мухаммад аль-Хаулани:
О ты, что сделал срамоту благородных жен своих сетями, чтобы ловить детенышей газелей, -
Я думаю, сети иногда разрываются, и достанется тебе лишь унижение и потеря.

А я еще скажу:
Сделал доступной Абу Мерван срамоту своих женщин, чтобы достигнуть того, что он любит, от бесподобного газеленка.
И стал я бранить его, сводника, за мерзость его поступка, и ответил он мне словами внимательного и стойкого:
— Я достиг желаемого, но бранили меня мои родичи за то, что достиг я этого один.

Я говорю еще:
Я видел у аль-Джазири в том, что он делает, мало рассудительности, много неразумия.
Он продает честь за честь и покупает — вот, клянусь счастьем твоим, дела сомнительные!
Он берет «мим», отдавая «ха»

[136] , — разве же таков должен быть человек совершенный?
И меняет он землю, питающую растения, на землю, ' окруженную шипами боярышника.
Обманулся в торговле своей тот, кто продает дуновение ветров за течение вод.

И слышал я в соборной мечети, что взывал он к Аллаху о защите от покровительства Аллаха, как взывают к нему о защите от беспомощности.

Вот нечто похожее на это. Я помню, что был я в собрании, где находились наши друзья, у одного из зажиточных обитателей нашего города, и увидел, что между кем-то из присутствующих и одной из жен хозяина собрания, тоже бывшей тут, происходят дела, для меня подозрительные, и подмигивания, мне отвратительные, и что время от времени они уединяются. А хозяин собрания словно отсутствовал или спал. И я стал будить его намеками, но он не пробуждался, и шевелить его ясными словами, но он не шевелился, и тогда начал я ему повторять одно древнее двустишие, надеясь, что, может быть, он поймет. Вот оно:
Поистине, друзья его, что вчера здесь были, пришли для блуда, а не для пения.
Они сделали свое дело, а ты — осел, нагруженный глупостью и неразумием.

И я много раз произносил эти стихи, так что, наконец, хозяин собрания сказал мне: — Ты наскучил нам, заставляя их слушать. Сделай милость, оставь их или скажи другие. — И я перестал, и не знал я, — не замечает он или притворяется не замечающим, и не помню я, чтобы я потом возвращался в это собрание.

Я сказал об этом человеке поэму, где есть такие стихи:
Ты, несомненно, лучший из людей по мыслям, убеждению, намерениям и помыслам.
Пробудись же! Некоторые из тех, кто сидел вчера с нами, совершают дело великое.
Не всякий поклон — знай это — молитва, — нет, и не всякий, у кого глаза, — зрячий.

Рассказывал мне Салаб ибн Муса аль-Калазани: — Говорил мне Сулейман ибн Ахмад, поэт: — Вот что рассказывала мне одна женщина, по имени Хинд, которую я видел на Востоке (а она совершила пять паломничеств и была из ревностных богомолиц). Она говорила мне, — рассказывал Сулейман: — О сын моего брата, не думай хорошо ни о какой женщине! Я расскажу тебе про себя нечто такое, что знает Аллах, великий и славный! Я ехала по морю, возвращаясь из паломничества (а я уже отказалась от земной жизни), и была я пятой из пяти женщин, которые все совершили паломничество, и мы ехали по Красному морю. А среди матросов на корабле был один человек, сухощавый, по виду высокий ростом, широкоплечий и хорошо сложенный, и увидела я в первую ночь, что подошел он к одной из моих товарок. И затем он подходил ко всем женщинам в следующие ночи, и не осталось ему никого, кроме нее (она разумела самое себя), — и вот, — говорила она, — я сказала себе: — Я обязательно тебе отомщу! — И я взяла бритву и зажала ее в руке, и матрос пришел ночью, как обычно, и когда он сделал то же, что делал во все ночи, я уронила на него бритву. И он испугался и встал, чтобы уйти, и мне сделалось его жалко, — говорила женщина, — и я сказала ему, схватив его: — Не двигайся, пока я не возьму с тебя мою долю! — И он удовлетворил свое желание, — говорила старуха, — и попросил у Аллаха прощения.

У поэтов есть удивительные и тонкие намеки в переносном смысле; к этому принадлежат мои слова, когда я говорю:
Он пришел ко мне, а вода облаков лилась в воздухе, как чистое серебро, когда распластывают его и льют.
Месяц темных ночей спустился с горизонта — говори же о любящем, который получил то, чего не достигнуть!
Он таков, что если бы ты меня о нем спросил, был бы моим ответом один лишь смех.
От чрезмерной моей радости подумал бы ты, что я его не замечаю, — о, дивись же тому, кто уверен и сомневается!

Я скажу еще отрывок, где есть такие стихи:
Ты пришел ко мне, когда месяц всходил в воздухе немного раньше, чем ударяют христиане в било.
Он походил на бровь старца, которую почти покрыла седина, и был согнут и тонок, как выгиб ступни,
И сверкал на горизонте лук Аллаха

[137] , одетый во все цвета, как хвосты павлинов.

Поистине, когда видим мы, как враждуют те, кто сблизился не ради Аллаха великого после любви, и отвертываются друг от друга после близости, и порывают после дружбы, и ненавидят один другого после влюбленности, и утверждается вражда, и укрепляется ненависть в груди их, — в этом откровение и запрет, если встречает он умы безупречные, глубокие воззрения и здравую решимость. Что же думать о жестоких карах, которые уготовил Аллах тем, кто ему не повинуется, в день расчета в обители воздаяния, и о снятии покрова, в присутствии созданий его, «в тот день, когда забудут все кормилицы о тех, кого кормят, и скинут беременные бремя свое, и покажутся люди опьяненными, хотя они не опьянены, — но наказание Аллаха жестоко» [138]. Да поставит нас Аллах в число тех, кто пользуется его благоволением и достоин его милости!

Я видел одну женщину, любовь которой была не ради Аллаха, великого и славного. Я знал, что она чище воды, мягче воздуха и крепче гор, и утверждается сильнее, чем качества в телах, и была она светлее солнца, вернее, чем то, что видишь, ярче звезды, правдивей, чем пепельные ката, удивительнее, чем судьба, прекраснее милости, красивее, чем лицо Абу Амира [139], усладительнее здоровья, слаще мечты, ближе души, не дальше, чем родословная, и устойчивей, чем резьба на камне; но потом не замедлил я увидеть, что эта любовь превратилась во вражду, которая ужаснее смерти, пронзительнее стрелы, горше болезни, печальнее, чем прекращение милости, отвратительнее, чем постигшая месть, пронзительней холодного ветра, вредоносней глупости, гибельнее победы врага, тяжелее плена, тверже скалы, ненавистнее, чем снятие покрова, дальше Близнецов, труднее, чем борьба с небом, тягостнее, чем вид пораженного несчастьем, омерзительнее, чем нарушение обычаев, ужаснее внезапной беды и отвратительнее смертоносного яда, и не родится подобная вражда от желания отмстить и обиды из-за убийства отцов и пленения матерей. Таков обычай Аллаха для людей разврата, которые направляются не к нему и идут к другому, и выражено это в слове его — велик он и славен! — «О, если бы не взял я такого-то в друзья! Отклонил он меня от поминания, после того как оно пришло ко мне» [140]. И подобает разумному искать защиты у Аллаха от того, во что ввергает любовь.

Вот Халаф, вольноотпущенник Юсуфа ибн Камкама, знаменитого военачальника. Он был одним из приверженцев Хишама, сына Сулеймана, сына ан-Насира [141], и, когда Хишам был взят в плен и убит и бежали те, кто помогал ему, Халаф бежал среди них и спасся. Но, прибыв в аль-Касталят, он не мог вытерпеть без одной своей невольницы, которая была в Кордове, и вернулся обратно, и захватил его повелитель правоверных аль-Махди, и велел его распять; я еще вижу его распятым на лугу у Большой реки, и был он точно еж на стреле.

Рассказывал мне Абу Бекр Мухаммад, сын везира Абд ар-Рахмана ибн аль-Лейса, — помилуй его Аллах! — что причиною его бегства в квартал берберов во дни, когда те ушли с Сулейманом аз-Зафиром, была только невольница, которой он увлекался, перешедшая к кому-то из тех, кто был в той стороне, и он едва не погиб в этом путешествии.

Эти два события, хотя они не относятся к предмету главы, все же свидетельствуют о том, насколько любовь ведет к гибели, готовой и явной, которую одинаково могут понять и разумный и глупый; что же сказать о защите Аллаха, которой не уразумеет тот, у кого слаба проницательность?

Пусть не говорит человек: — Я один! — Если он и уединился, то все же видит и слышит его ведающий сокровенное, который «знает о взглядах украдкой и о том, что скрывает грудь» [142], и знает он «тайну и то, что еще более скрыто» [143]. «Нет тайной беседы троих, при которой он не был бы четвертым, или пятерых, где не был бы он шестым, и меньше ли того будет их или больше, всегда будет он с ними, где бы ни находились они» [144], «и знает он то, что в груди» [145], «и ведает скрытое и явное» [146].

«Скрываются от людей, но не скрыться от Аллаха, который с ними» [147], и сказал он: «Создали мы человека и знаем, что нашептывает ему душа его, и мы ближе к нему, чем яремная вена. Вот внимают два внимающие, сидящие справа и слева; не произнесет он слова без того, чтобы не был над ним соглядатай уготованный» [148]. Пусть знает тот, кто легко относится к грехам, полагаясь на отсрочку возмездия, и отворачивается от повиновения своему господу, что Иблис был в раю с ангелами, приближенными к Аллаху, но из-за одного ослушания, ему случившегося, заслужил он проклятие навсегда и наказание вечное и превратился в сатану, побитого камнями, и был удален от возвышенного места.

А вот Адам — да благословит его Аллах и да приветствует! — за одно согрешение был он выведен из рая к несчастьям мирской жизни и горестям ее, и если бы не принял он слов господа своего и не простил бы его Аллах, наверное, был бы он среди погибших.

Или считаешь ты, что тот, кто пренебрегает Аллахом, господом своим, и его сонмами, чтобы увеличились прегрешения его, думает, что он выше для творца его, чем отец его Адам, которого создал Аллах своей рукою и вдохнул в него дух свой и заставил пасть перед ним ниц ангелов, достойнейших для него созданий, или ему тяжелей наказать его, чем Адама? Нет, но когда люди считают мечты сладостными и стезю пороков гладкой и не разумны воззрения их, ведет это их к ущербу и позору. И если бы не удерживал от совершения греха запрет Аллаха великого и не ограждали от этого суровые наказания, то, поистине, дурная молва о согрешившем и великая обида, возникающая в душе того, кто так делает, были бы наибольшим препятствием и сильнее всего удерживали бы человека, смотрящего глазами истины и следующего по пути прямому. Как же иначе, когда Аллах — велик он и славен! — говорит: «…И те, кто не убивает душу, которую сделал Аллах запретною, иначе как за истинное, и не прелюбодействуют. А кто делает это, получит воздаяние: удвоится для него пытка в день воскресения и пребудет он в ней навек униженным» [149]

Передавал нам аль-Хамадани в мечети аль-Камари, на западной стороне Кордовы, в год четыреста первый: — Говорили нам Ибн Сибавейх и Абу Исхак аль-Бальхи в Хорасане, в год триста семьдесят пятый: — Передавал нам Мухаммад ибн Юсуф со слов Мухаммада ибн Исмаила, Кутейбы ибн Сайда, Джерира, аль-Ама-ша, Абу Ваиля и Амра ибн Шурахбиля, что последний говорил: — Передавал Абдаллах, то есть Ибн Мусад: — Сказал один человек: — О посланник Аллаха, какой грех самый большой для Аллаха? — Если ты молишься другому наравне с Аллахом, — ответил посланник божий. — А затем какой? — спросил человек. — Если убьешь ты свое дитя, не давая есть с тобою, — ответил посланник божий. — А затем какой? — спросил человек, и посланник божий ответил: — Если ты прелюбодействуешь с женой соседа. — Ниспослал Аллах подтверждение этому: «И те, кто не молится вместе с Аллахом другому богу и не убивают душу, которую сделал Аллах запретной, иначе как за истинное, и не прелюбодействуют…», — и дальше, до конца стиха. И сказал он, великий и славный: «И блудницу и прелюбодея — побейте каждого из них сотнею ударов, и пусть не берет вас к ним сожаление, в послушание Аллаху, если верите вы в Аллаха…» [150] — и дальше, до конца стиха.

Передавал нам аль-Хамадани со слов Абу Исхака аль-Бальхи и Ибн Сибавейха, ссылавшихся на Мухаммада ибн Юсуфа, Мухаммада ибн Исмаила, аль-Лейса, Акиля, Ибн Шихаба аз-Зухри, Абу Бекра ибн Абд ар-Рахмана ибн аль-Хариса ибн Хишама и Сайда ибн аль-Мусайяба, махзумитов, и Абу Салима ибн Абд ар-Рах-мана ибн Ауфа аз-Зухри, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Не совершит блуда прелюбодей, который прелюбодействует, будучи правоверным.

С таким же иснадом, возводимым к Мухаммаду ибн Исмаилу, Яхье ибн Бакиру, аль-Лейсу, Акилю, Ибн Ши-хабу, Абу Саляме с Саидом ибн аль-Мусайябом, и Абу Хурейре, передают, что последний говорил: — Пришел один человек к посланнику Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — когда тот был в мечети, и сказал ему: — О посланник Аллаха; я совершил блуд! — И посланник Аллаха отвернулся от него, и человек повторил эти слова четыре раза, и, когда он засвидетельствовал против себя четырьмя свидетельствами [151], пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — позвал его и спросил: — Ты одержимый? — Нет, — отвечал человек. — А ты женат? — спросил его посланник Аллаха, и, когда человек ответил: — Да, — пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — сказал: — Уведите его и побейте камнями!

Говорил Ибн Шихаб: — Рассказывали мне люди, слышавшие Джабира ибн Абдаллаха, что тот говорил: — Я был среди тех, кто побивал этого человека камнями. Мы начали бить его около молельни, и, когда камни ушибли его, он побежал, но мы догнали его около аль-Харры [152] и побили его камнями.

Передавал нам Абу Сайд, вольноотпущенник хад-жиба Джафара, в соборной мечети Кордовы, ссылясь на Абу Бекра-чтеца, Абу Джафара ибн ан-Наххаса, Сайда ибн Бишра, Омара ибн Рафи, Мансура, аль-Хасана, Хаттана ибн Абдаллаха ар-Раккаши и Убада ибн ас-Самита, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Учитесь от меня! Учитесь от меня! Установил для них Аллах путь: если совершит блуд девственник с девственницей, кара ему — бичевание и изгнание на год, познавшему с познавшей — бичевание сотней ударов и побиение камнями. — О, как ужасен грех, о котором Аллах ниспослал ясное откровение, что совершивший его будет ославлен, и виновный в нем будет порицаем, и впавший в него будет жестоко наказан, и усилил он кару тем, что грешника должно бить камнями, только когда друзья его присутствуют при наказании.

Мусульмане единодушны в согласии, которое нарушает только еретик, о том, что женатого прелюбодея должно бить камнями, пока он не умрет. О, как ужасно такое убийство, как страшно такое наказание, как жестока эта пытка и как далека она от избавления и быстрой смерти!

Некоторые из людей науки, и среди них аль-Хасан ибн Абу-ль-Хасан, и Ибн Рахавейх, и Дауд [153], и егр последователи, говорят, что такому прелюбодею вместе с побитием камнями надлежит дать сто ударов бичом, и доказывают это словами Корана и установившимся обычаем, возводимым к посланнику божьему — да благословит его Аллах и да приветствует! — а также поступком Али — да будет доволен им Аллах! — который побил замужнюю женщину камнями за прелюбодеяние, дав ей сначала сто ударов, и сказал: — Я бичевал ее согласно книге Аллаха и бил ее камнями по обычаю посланника Аллаха. — Говорить так обязательно для последователей аш-Шафии [154], ибо добавление правомочного человека к хадису принимается. По единогласному мнению народа, считается верным правило, переданное всеми, согласно которому поступают во всякой общине и среди членов всякого толка из толков людей кыблы [155], кроме маленькой общины хариджитов, не идущей в счет: кровь мужа-мусульманина дозволена лишь при неверии после веры, при убийстве души за душу, при войне против Аллаха и его посланника, когда муж обнажает меч и стремится внести на землю порчу, идя вперед [156], а не назад, а также за прелюбодеяние после женитьбы. И поистине, название тому, что поставил Аллах вместе с неверием в Аллаха — велик он и славен! — и войной против него, и прекращением доказательства его на земле, и сопротивлением его вере — великое преступление и ужасный грех, а Аллах — велик он! — говорит: «… Если избегнете вы великих грехов, которые вам возбраняются, очистим мы вас от злодеяний ваших» [157]. «А те, кто избегает великих грехов и мерзостей, за исключением малых прегрешений, — поистине, господь твой обширен для них в прощении» [158].

И если люди науки расходятся относительно наименования этих грехов, то все они согласны, о чем бы из этого они не спорили, что прелюбодеяние должно быть поставлено между ними впереди, — нет среди них расхождения в этом.

И не грозит Аллах — велик он и славен! — в книге своей огнем, после многобожия, ни за что, кроме семи грехов (а это и есть грехи великие), и прелюбодеяние — один из них. Обвинение целомудренных женщин в блуде тоже принадлежит к ним, и это все изложено в книге Аллаха — велик он и славен!

Мы уже говорили, что убиение кого-либо из сынов Адама полагается только за четыре греха, которые были раньше упомянуты. Что касается неверия, то, когда виновный в этом вернется к исламу или в число людей договора [159], если он не вероотступник, — это будет от него принято и смерть отстранена. При убийстве — если защитник убитого примет плату за его кровь, по словам некоторых правоведов, или простит убийцу, как говорят они все, — отпадет от него убиение в виде возмездия; что же касается порчи на земле, то если виновный в этом раскается прежде чем получили над ним власть, убиение его не совершается. Но невозможно, по словам кого бы то ни было, согласного или несогласного, отменить побитие камнями женатого человека, который совершил блуд, и нет никакого способа отвратить от него смерть.

На отвратительность прелюбодеяния указывает то, что передал нам кади Абу Абд ар-Рахман со слов кади Абу Исы, Абдаллаха ибн Яхьи, его отца Яхьи ибн Яхьи, аль-Лейса, аз-Зухри, аль-Касима ибн Мухаммада кбн Абу Бекра и Убейда ибн Умейра, который говорил, что Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — покорил во время своего правления людей из племени хузейлитов, и вышла одна девушка из них, и последовал за ней мужчина, который соблазнил ее. И она бросила в него камнем и разбила ему печень, и Омар сказал: — Это убитый Аллахом, а Аллах никогда не платит цену за кровь.

И назначил Аллах — велик он и славен! — для этого греха четырех свидетелей, а для всякого другого решения только двух, лишь потому, что заботился он, чтобы не распространилась мерзость среди рабов его, ибо велика она, ужасна и отвратительна. И как ей не быть ужасной, когда тот, кто оскорбляет этим брата своего мусульманина или сестру свою мусульманку, не имея верного сведения или уверенного знания, совершает великий грех из тех грехов, за которые достоин он огня в будущей жизни, и надлежит ему, по словам ниспосланной книги, быть побитым по коже восемьюдесятью ударами бича. Малик — да будет доволен им Аллах! — считает, что не следует налагать наказания за намек, без ясных слов, ни за что, кроме упрека в блуде. С уже упомянутым иснадом, ссылаясь на аль-Лейса ибн Сада, Яхью ибн Сайда, Мухаммада ибн Абд ар-Рахмана и его мать, Амру, дочь Абд ар-Рахмана, передают, что Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — велел побить бичами человека, который сказал другому: — Мой отец не блудник и моя мать не блудница, — это рассказывается в длинном хадисе. А по общему мнению всего народа, без единого несогласного, который был бы нам известен, знаем мы, что, если человек сказал другому: — О неверный! — или: — О убийца души, которую сделал Аллах запретной! — он не подлежит наказанию, — такова осторожность Аллаха — велик он и славен! — при установлении этого великого греха мусульманина или мусульманки. По словам того же Малика, — да помилует его Аллах! — нет наказания в исламе, от которого не избавляло бы убиение и которого бы оно не отменяло, кроме наказания за обвинение в блуде, — если оно полагается тому, кому полагается убиение, такого человека наказывают, а потом убивают. Сказал Аллах великий: «Кто бросит в целомудренных обвинение, а затем не приведет четырех свидетелей, тех бичуйте восемьюдесятью бичами и не принимайте от них свидетельств никогда; это они и суть развратники, кроме тех из них, кто раскаялся…» [160] — и дальше до конца стиха. И сказал он, великий: «Поистине, те, кто бросает обвинение в целомудренных, небрегущих хулой и уверовавших, прокляты в земной жизни и в последней, и будет им наказание великое» [161].

Передают о пророке — да благословит его Аллах и да приветствует, — что он сказал: «Гнев, и проклятие, упомянутые в клятве проклятием, несут погибель».

Передавал нам аль-Хамадани, ссылаясь на Абу Ис-хака, Мухаммада ибн Юсуфа, Мухаммада ибн Исмаила и Абд ль-Азиза ибн Абдаллаха, что тот говорил: — Передавал нам Сулейман, со слов Саура ибн Язида, Абу-ль-Гайса и Абу Хурейры, что пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Избегайте семи поступков, ввергающих в погибель. — А какие эти поступки, о посланник божий? — спросили его, и он сказал: — Придание Аллаху товарищей, колдовство, убиение души, которую Аллах сделал запретной, иначе как за должное взимание лихвы, проедание имущества сироты, отступление в день боя и обвинение в блуде целомудренных, небрегущих хулой, уверовавших.

Поистине, в блуде разрешение заповедного, порча потомства и разлучение супругов, которое счел Аллах великим делом, и не будет это незначительным для человека разумного или того, кто обладает малейшею долей блага. И если бы не великое место этого свойства в человеке и не опасность, что оно одолеет его, Аллах, наверное, не облегчил бы кару для девственных и не усилил бы наказание для женатых. И у нас и во всех древних законах, исходящих от Аллаха — велик он и славен! — это приговор вечный, неизменный и неотмененный; да будет же благословен взирающий на рабов своих, которого не отвлечет великое в его созданиях, и не уменьшит его силы значительное в мирах его, мешая видеть то ничтожное, что есть там! Он таков, как сказал он — великий и славный: «Живой, самосущий, не берет его дремота и сон» [162]; — и сказал он: «Он знает, что входит в землю и выходит из нее, что нисходит с неба и к нему поднимается» [163]; «Знает сокровенное и явное, не укроются от него и все пылинки, в земле и на небе» [164].

Поистине, величайшее, что совершает раб, это разрыв завесы Аллаха — велик он и славен! — перед рабами его. Дошел до нас приговор Абу Бекра Правдивого — он побил человека, который прижимал к себе мальчика, пока не испустил семя, и побил его побоями, причинившими ему гибель, — и знаем мы, как понравилось Малику — помилуй его Аллах! — рвение эмира, который побил мальчика, давшего мужчине целовать себя, пока тот не испустил семя, и он так бил его, что мальчик умер. Все это ясно указывает на силу подобных побуждений и дел и на необходимость увеличивать рвение.

Хотя мы и не видели этого, но так говорят многие ученые, за которыми следует целый мир людей; мы же придерживаемся того, что передавал нам аль-Хамадани, ссылаясь на аль-Вальхи, аль-Фарабри и аль-Бухари, который говорил: — Передавал нам Яхья ибн Сулейман, ссылаясь на ибн Вахба, Амра, Вакира, Сулеймана ибн Ясара, Абд ар-Рахмана ибн Джабира, его отца, и Абу Бурду аль-Ансари, что последний говорил: — Я слышал, как говорил посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — Должно давать свыше десяти бичей только при наказаниях из наказаний Аллаха — велик он и славен! То же говорит Абу Джафар Мухаммад ибн Али ан-Насаи, шафиит — помилуй его Аллах!

Что же касается поступков родичей Лота, то они ужасны и отвратительны. Сказал Аллах великий: «Разве совершите вы мерзость, к которой не пришел раньше вас никто из людей?» [165] — и поразил Аллах тех, кто так делал, мечеными камнями из глины.

А Малик — помилуй его Аллах! — считает, что и совершающий и терпящий такое действие должны быть побиты камнями, женаты они или не женаты, и некоторые маликиты доказывают это тем, что Аллах — велик он и славен! — говорит о побитии им камнями тех, кто так делает: «И они (камни) от неправедных недалеки» [166]. А из этого следует, что, если кто поступит неправедно теперь, совершив то же самое, они к нему тоже близки, но спорить об этом вопросе здесь не место.

Говорил Абу Исхак Ибрахим ибн ас-Сирри, что Абу Бекр — да будет доволен им Аллах! — сжег за это огнем, а Абу Убейда Мамар ибн аль-Мусанна упоминал имя сожженного и говорил, что это Шуджа ибн Варка аль-Асади, — его сжег огнем Абу Бекр Правдивый за то, что его познавали сзади, как познают женщину.

Но, поистине, широки пути для разумного вне греха, и не запретил Аллах чего-нибудь, не заменив этого для рабов своих делом дозволенным, которое лучше запретного и достойней — нет бога, кроме него! [167]

Глава о преимуществе целомудрия

Лучшее, что может сделать человек в любви своей, — это быть целомудренным и оставить свершение греха и мерзости, не отказываясь получить воздаяние благом от творца своего в обители вечного пребывания, и не быть ослушником своего владыки, который оказал ему милость и сделал его достойным вместилищем веления своего и запрета, и посылал к нему посланников, и сделал слово свое для него твердо установленным, по заботе своей о нас и по милости к нам.

Поистине, у некоторых людей становится безумным сердце, и делаются занятыми мысли, и усиливается их влечение, и увеличивается их страсть; затем овладевают они любимой, и хочет любовь одолеть их разум, и страсть покорить их веру, но потом воздвигают они порицание души своей как крепость, и узнают, что эта душа, которая повелевает дурное, и напоминают ей о каре Аллаха — велик он! — и размышляют о дерзости своей пред создателем, который их видит, и остерегают свою душу от огня возвращения и предстояния пред царем великим, суровым в наказании, милосердым, милостивым, которому не нужны доказательства. И видят эти люди внутренним оком своим, что далек от них всякий защитник в присутствии знающего сокровенное «в тот день, когда не будет пользы от имущества и сынов никому, кроме тех, кто пришел к Аллаху с сердцем здравым» [168]; «в тот день, когда заменится земля другой землей и небеса также» [169]; «в тот день, когда найдет всякая душа уготованным все, что сделала она благого, а то злое, что сделала она, — захочется ей, чтобы было оно от нее на расстоянии далеком» [170]; «в тот день, когда поникнут лица перед живым, самосущим и обманут будет тот, кто несет на себе дела злые» [171]; «в тот день, когда найдут они то, что сделали, уготованным, и не обидит господь твои никого» [172]; в день величайшего бедствия, «в день, когда вспомнит человек о том, для чего старался, и будет показан огонь тем, кто видит; те же, кто был упорен в нечести и предпочел жизнь дольнюю, — поистине, тем приют в огне, а тем, кто убоялся сана господа своего и удерживал душу от страстей, — поистине, в раю им прибежище» [173]; в тот день, о котором сказал Аллах — велик он! — «всякому человеку на шею привязали мы птицу его, и в день воскресенья представим мы ему запись, которую найдет он развернутой; читай запись твою, довольно для тебя сегодня твоей души, чтобы с тобой сосчитаться» [174]. И скажет тут ослушник: «Горе мне! Что это за запись! Не оставит она ни малого, ни великого, не сосчитавши» [175].

А что же будет с тем, кто затаил в сердце нечто более жаркое, чем угли гада, и скрыл в боках своих более острое, чем меч, и глотает горести, горше колоквинта, и кто отвратил душу, вопреки ей, от того, чего она желала, в достижении чего была уверена и к чему приготовилась, и не отделяло ее от желаемого никакое препятствие? Поистине, достоин он того, чтобы возрадоваться завтра, в день воскресения, и среди тех, кто приближен в обители воздаяния и в мире вечного блаженства, и быть в безопасности от страха воскресения и ужаса восхождения, и достоин он, чтобы возместил ему Аллах за язву эту безопасностью в день собрания.

Рассказывал мне Абу Муса Харун ибн Муса, врач, и говорил он: — Видел я юношу, прекрасного лицом, из жителей Кордовы, который предавался поклонению Аллаху и отказывался от земной жизни; а у него был брат в Аллахе, и отпала между ними забота об осторожности. И посетил он его однажды вечером, и намерен был у него заночевать; и случилась хозяину дома нужда до одного своего знакомого, который жил в отдалении от его дома, и вышел он для этого с тем, чтобы быстро вернуться. А юноша расположился в доме с его женою — она была пределом красоты и ровесницей гостю в юности. И продлил хозяин дома пребывание в отсутствии, пока не стала ходить ночная стража, и невозможно сделалось ему уйти домой, и когда женщина узнала, что время прошло и что муж ее не может вернуться в этот вечер, ее душа устремилась к юноше, и она показалась ему и призвала его к себе, и не было с ними третьего, кроме Аллаха — велик он и славен! И юноша решил овладеть ею, но потом возвратился к нему рассудок, и он подумал об Аллахе, великом и славном. И тогда положил он свой палец на светильник, и палец полопался, и юноша сказал: — О душа, вкуси это, а куда этому огню до огня геенны! — И женщина ужаснулась тому, что увидела, но затем она опять возвратилась к юноше, и снова вернулась к нему страсть, вложенная в человека, и он еще раз сделал то же, что и раньше, и когда заблистало утро, огонь уничтожил его указательный палец. И, думаешь ты, он довел свою душу до этого предела из-за чего-нибудь, кроме чрезмерной страсти, которая на него набросилась, или считаешь, что у Аллаха великого пропадет для него такое состояние? — Нет, Аллах более великодушен и знающ!

Рассказывала мне одна женщина, которой я доверяю, что ее полюбил некий юноша, ей подобный по красоте, и она его полюбила, и распространились о них речи. И однажды они встретились, будучи одни, а юноша сказал ей: — Пойди сюда, оправдаем то, что о нас говорят! — но она отвечала: — Нет, клянусь Аллахом, этого никогда не будет, пока я произношу слово Аллаха: «Поистине, друзья, в тот день один другому враги, кроме тех, кто опасается» [176]. — И прошло лишь немного дней, — говорила женщина, — и мы соединились союзом дозволенным.

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, что он остался однажды наедине с девушкой, которая была равна ему в юности. И она посягнула на некое из подобных дел, и юноша сказал ей: — Нет! Благодарность Аллаху, который дозволил мне сближение с тобою, — а это отдаленнейшая моя надежда, — состоит в том, чтобы отстранить от себя страсть ради его повеления. — Клянусь жизнью, это было бы диковинно и в минувшие времена; как же смотреть на это во время, подобное нашему, когда ушло благо и пришло зло?

Я придерживаюсь об этих рассказах — а они достоверны — одного из двух предположений, в которых нет сомнения. Возможно, что тут свойство природы обратилось к другому, и твердо установилось в нем знание превосходства иного дела, и не отвечает оно на призывы любовных речей ни словом, ни двумя словами, ни в один день, ни в два. Но если бы продлилось испытание этих испытанных, наверное, смутились бы свойства их и вняли бы они голосу искушения, однако защитил их Аллах, уничтожив движущую причину этого, так как заботился он о них и знал, что взывают они к нему в тайных своих помыслах о защите от скверны и молят о праведности — нет бога, кроме него! Или же произошло здесь прозрение, наступившее в это самое врерля, и явилась мысль об отказе от земного и отошли войска страсти в эту минуту, ради блага, которого желал Аллах для того, кто так поступает. Да причислит нас Аллах к тем, кто его страшится и на него надеется! Аминь!

Многие из наших друзей увидят в этом послании рассказы о себе, где имена их скрыты, как мы условились в начале книги, и я прошу прощения у Аллаха — велик он! — за то, что запишут ангелы и насчитают соглядатаи из этого и ему подобного, — прошу прощения, как тот, кто знает, что речи его принадлежат к его деяниям, и если они не пустословие, за которое не будет взыскано с мужа, то они, если хочет того Аллах, относятся к грехам малым и простительным. А если это и не так, то они не злодеяние или мерзость, за которую следует ожидать муки, и во всяком случае они не принадлежат к великим грехам, о которых дошли до нас слова писания.

Да сделает Аллах нас с тобою терпеливыми, благодарящими, хвалящими и поминающими! Аминь! Аминь! Слава Аллаху, господу миров! Да благословит Аллах господа нашего Мухаммада и семейство его и да приветствует благим приветом!

Закончено послание, называемое «Ожерельем голубки», составленное Абу Мухаммадом Али ибн Ахмадом ибн Саидом ибн Хазмом — да будет доволен им Ал-лах — после сокращения большинства его стихов, при сохранении лучших из них, чтобы украсить его, и обнаружить его красоты, и уменьшить объем, и облегчить понимание необычайного смысла его слов, во славу Аллаха, при помощи его и благой поддержке.

Окончена переписка книги в новолуние реджеба-единого, года семьсот тридцать восьмого [181] — да будет слава Аллаху, господу миров!


Рецензии
Лучшим трактатом он был бы, если в нем преодолевалось великая преграда - нежелание человека признать любовь наиважнейшим явлением жизни. Увы, но ни Ибн Хазм, ни Ибн Сина, ни Платон, ни все другие, кто писал трактаты о любви, прозу и поэзию, не могли поставить любовь к женщине выше Бога, и даже выше самих себя. Более того - все их размышления всегда были в твердом подчинении всевозможным религиозным, философским и научным парадигмам. Размышления велись исключительно об абстракциях, но никогда о конкретном осязаемом чувстве к женщине. Такова специфика восприятия любви человечеством.
Спасибо за вашу публикацию.

Александр Иден   26.12.2013 10:55     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.